Вся троица рассмеялась недобрым, жестоким смехом, не предвещавшим ничего хорошего.

Наверное, А все-таки попытался бы убежать, но его одноклассники уже перекрыли пути к отступлению. Оттеснили их с В к стене.

В медленно оглядел этих мальчишек, которые были старше его на год. Вытянув шею, как ласка, почуявшая добычу, он обвел взглядом их лица. Может быть, уже тогда они заподозрили что-то неладное. Поняли, что связались не с тем недоумком.

— Ладно, ты, мелкий, давай проваливай, — сказал один из троих. — Ты нам не нужен. Нам нужен он.

Обычно драки среди детей до десяти начинаются с пробы сил. Но тут никаких предварительных выступлений не было. Никто никого не толкал, не хватал за грудки. Никто не выдал обычного предупреждения: «Вот щас как дам больно». В просто ударил противника по лицу. Кулаком, со всей силы. Вложив в удар всю массу тела. Как учил его брат. Как делал брат. Мальчик упал на колени, и В ударил его еще раз, по затылку. Второй мальчик не успел даже как следует замахнуться, как В врезал и ему тоже. Прямо в глаз, потом — по горлу, и снова в глаз. Мальчик пронзительно закричал и упал на спину. Третий не стал дожидаться, пока до него дойдет очередь, и сбежал. В принялся пинать мальчишку, лежавшего на асфальте. Самозабвенно, жестоко. Не глядя, куда попадают удары. А ему помогал, упиваясь безудержной злобой своего нового друга, заражаясь его отвязанностью и чувствуя себя под защитой. Это было волшебное ощущение. Мальчик, которого они пинали, плакал и умолял: хватит, больше не надо, остановитесь.

Да, они остановились. Уже потом.

А из десятка проехавших мимо машин не остановилась ни одна.

А давно уже не чувствовал себя таким счастливым. За ужином мама заметила, что он сегодня в приподнятом настроении. Той ночью он спал как убитый. Впервые за несколько месяцев. И проснулся в радостном предвкушении новой встречи с В.

В, когда лег в постель, попробовал почитать книгу гимнов, которую слямзил в церкви. Но не понял и половины слов. Читать он умел, но с трудом: понимал только самые распространенные выражения и слова и мог написать свое имя. Слово «пес» — DOG — он выучил одним из первых, а в этой книге он нашел слово, которое было его полной противоположностью. Не «кот», а «Бог». GOD.

Почти до утра В просидел над книгой, зачеркивая всех «Богов» и с трудом выводя над ними свое собственное имя. В не верил в Бога. Брат сказал ему, что Бога нет — в ту злосчастную ночь, когда В глотал слезы и просил доброго Боженьку ему помочь. Бог ему не помог, так что, наверное, брат был прав. Хотя, может быть, что-то от той прежней веры еще оставалось, а иначе кого он пытался обидеть, чиркая в книге своей черной ручкой, которую сжимал в неумелой руке, так что пальцы сводило от боли? Может быть, В тоже чувствовал эту великую силу. Силу собственной злости. Что-то от пламенной, всепоглощающей ярости того, первого, бунтаря, восставшего против Создателя. Или, может, он просто пытался взять Бога на «слабо», чтобы тот рассердился и хоть как-то себя проявил.

С как в Coast

Ты видишь море?

Джек постепенно осваивается, обретает уверенность. Он уже месяц, как на свободе. В тюрьме время шло медленно, как будто вообще и не шло. Каждый день — одно и то же. Дни сливались в один долгий день. А теперь все иначе. Каждый час — он совсем не такой, как другие. Джек, привыкший к строгому тюремному распорядку, немного растерян. Он придумывает для себя маленькие ежедневные ритуалы, пытается соблюдать хоть какое-то подобие режима. Это как плот посреди бурного моря. Ему очень нравится это море, этот невероятный простор; он вбирает его в себя, дышит пьянящей соленой свежестью и никак не может надышаться.

И еще ему нравится гулять по городу рано утром, когда все цвета еще блеклые и как будто размытые. Он часто встает в шесть утра — вот как сегодня — и выходит на улицу, чтобы пройтись до газетного киоска. Воздух, прохладный и влажный, встречает его, словно радушный хозяин: Добро пожаловать в новый день. Он перебирает в кармане мелочь, монеты по фунту, увесистые кругляшки — такие же обнадеживающие, как и его собственные яйца. Это последние деньги из тюремной «получки». Завтра Джеку дадут его первую настоящую зарплату за две недели: зарплату в фунтах, не в пенсах.

Киоскер расставляет на стенде газеты. Вид у него абсолютно отсутствующий: он, как обычно, витает в мечтах. Он рассеянно улыбается Джеку, своему новому постоянному покупателю, и дает ему «Star». Не «Sun», нет. Только не «Sun», никогда в жизни. Несмотря на свое обещание не зацикливаться на плохом, Джек не может простить «Sun» их купонную кампанию за продление срока его заключения, которая прошла на «ура». Он дает киоскеру фунт, забирает сдачу и уходит, оставляя задумчивого продавца наедине с его мыслями.

Джек кивает: «Спасибо», — и машет рукой водителю машины, который остановился, чтобы пропустить его на пешеходном переходе. Казалось бы, мелочь: человек переходит дорогу, вежливый водитель его пропускает — но для Джека это событие, которое помогает ему прочувствовать свою сопричастность к людскому сообществу. Он замечает небольшой чистый участок на багажнике машины, где раньше была приклеена какая-то штука в форме рыбки. Интересно, что это было, думает Джек. И знает ли водитель, что этой штуковины больше нет.

За завтраком, состоящим из тоста и чая, Джек просматривает газету. Сегодня о нем нет ни слова. В течение этого месяца в прессе периодически возникали дискуссии насчет его освобождения. Джек очень надеется, что теперь все уже улеглось. Может быть. Он открывает третью страницу. Она симпатичная. У нее светлые волосы и лицо в форме сердечка. Стройные ноги, узкие бедра. Ребра слегка выпирают, потому что она глубоко вдохнула, чтобы втянуть свой маленький женский животик в момент, когда щелкнул затвор фотоаппарата. Ее грудь — настоящее произведение искусства, которое мог бы создать только мужчина, для услаждения взора других мужчин. Две золотистые, мягкие округлости, невероятно высокие, крепкие, налитые. Глядя на это чудо, Джек особенно остро осознает, что он еще девственник.

Завтрак — единственный пункт ежедневного распорядка, когда все может сбиться. Это когда Келли дома. Джеку нравится Келли, но он любит завтракать в одиночестве, чтобы спокойно собраться с мыслями и подготовиться к предстоящему дню. После завтрака он умывается и бреется. Бритва, которую ему выдали в тюрьме перед освобождением, уже затупилась, и в нарождающемся потребительском порыве Джек решил не менять лезвие, а купить себе новую бритву.

Он перебирает в уме все известные марки. Wilkinson Sword, как-то уж чересчур по-армейски; Gillette — лучше для мужчины нет; Sensor; Mach 3; мне так понравилась эта бритва, что я купил всю компанию; Bremington; Reminton. В первые годы ему разрешали смотреть телевизор. В доме, которые не был его домом, но все же казался почти что домом по сравнению с тюрьмой.

Он ждет во дворе у гаража. Он по-прежнему чувствует себя неуютно на открытом пространстве, когда вокруг люди, и все на него смотрят, и кто-нибудь может его узнать. Но он все-таки привыкает. Ему уже легче, чем было вначале. На работе Джек видит сплошные гаражи. Терри устроил его в дистрибьюторскую компанию. Доставка товаров. Обслуживание автозаправочных станций с ремонтными мастерскими.

Крис заезжает за ним, как всегда, ровно в семь-тридцать. Как обычно, на белом микроавтобусе «Мерседес», который, вообще-то, казенный, но Крису разрешают ездить на нем в нерабочее время. Джек — помощник водителя. По идее, он штурман, должен следить за маршрутом по карте, но Крис знает город, как свои пять пальцев, так что Джек только сидит «для компании» и слушает Криса и радио, пока они не развезут все заказы.

— Доброго утречка, Плут. — Крис дает прозвища всем и каждому; он уверен, что людям должно это нравиться. И многим действительно нравится, в том числе — Джеку. А вот некоторые обижаются. Все зависит от прозвища.

— Привет, привет, — отвечает Джек. — Что у нас сегодня?

— Клетки.

— Клетки?

— Ага, для товаров, выставленных на улице. Для упаковок с напитками, угля и прочего, чтобы можно было их запирать на ночь. Не все же такие порядочные и честные, как ты, Плут. — Крис смеется и делает вид, что дает Джеку подзатыльник. Джек рассказал ему о приключениях незадачливого угонщика Барриджа. Крис решил, что он переехал сюда, спасаясь от дурного влияния юга, и Джек не стал его разубеждать. В первый свой день на работе Джек так сильно переживал, что Крис решил взять над ним шефство. Сделать из мальчика настоящего мужика и напарника. И не только в рабочих поездках.

Клетки ждут их на складе. Они загружают их вместе.

— Надо сходить подписать накладную, Плут. Вперед, на встречу с Белым китом.

Джек кивает, глядя на свои руки. Пластичная память кожи еще хранит отпечатки тонких стальных прутьев. Иногда он натирает ладони. Это не больно, просто на коже образуются волдыри, а потом они лопаются, и верхний слой кожи облазит. Но волдыри — это лучше, чем вынужденное безделье.

— Приветы, Мишель. — К Мишель Крис всегда обращается только по имени, хотя она знает, что он называет ее за глаза Белым китом, и что в этом прозвище нет ни издевки, ни злобы. Тем более что Мишель никакой и не кит. Любители пышных пропорций назвали бы се очень даже фигуристой дамой. У нее удивительно светлые волосы, действительно почти белые, и бледная кожа, но при этом на редкость гладкая и подтянутая — для такой крупной девушки. Может быть, это самое красивое, что в ней есть: ее кожа. Крис говорил, что последний из ее бывших парней работает в гостинице портье и как-то связан с мафией. Однажды они поругались, он ударил ее, и она его бросила. И уже не вернулась. Несмотря на все уговоры, обещания и угрозы. Он, кстати, тоже сидел. За что, Крис не знает, но дружки называют его Извращенцем. Хотя, может быть, потому, что он сидел в Стренджвэйзе.[3] Сама Мишель тоже странная. Она, похоже, питает какую-то извращенную слабость ко всяким преступникам и злостным правонарушителям. Джек ей нравится, это видно; но он понимает, что она с ним заигрывает исключительно ради забавы.

— Ой, Джек, — вздыхает Мишель, пока он подписывает накладную. — Мне прямо страшно. Боюсь утонуть в этих бездонных глазах.

— Не боись, не утонешь, — говорит Крис. — С такой-то задницей, при всем желании не пролезешь. — Он смеется, Джек тоже смеется, хотя ему малость неловко. Мишель сверлит Криса сердитым взглядом разъяренного мишки Паддингтона[4], но ее глаза все равно сияют.

Она опять смотрит на Джека и улыбается, но он опускает глаза и глядит себе под ноги. У него от Мишель кружится голова. Джек не умеет заигрывать с девушками. И не знает, как реагировать на заигрывания. Он столько лет не видел женщин — кроме нескольких училок в тюремной школе. Большинство из которых даже и не трудились скрывать своего отвращения.

— Так когда ты меня пригласишь на свидание, Джек? Ну, или хотя бы в кабак, для начала? — Она шутит, да. Но в каждой шутке есть доля правды.

Джек совсем растерялся. Стоит, как пыльным мешком пристукнутый. Не знает, что говорить. Его невежество — как труп альбатроса на шее старого морехода.[5] Его огромные, окоченевшие крылья задевают за мебель. Джек к этому еще не готов.

— А давайте сходим все вместе, — предлагает Крис. — Завтра вечером. Как раз зарплату дадут, можно будет гульнуть. Соберем всю команду. Вот ты, Мишель, и займись. Оповести всех сегодня. Нет, правда. Хоть делом займешься, а то сидишь целыми днями, в носу ковыряешь.

Она кидает в него ластиком, и вроде как получается, что они договорились.

— Я тебя спас, приятель, — говорит Крис, когда они садятся в машину. — Мишель — страшная женщина. Настоящая людоедка. Пожирательница мужчин. Я тебе не рассказывал, почему она Белый кит?

— Я думал, тут все понятно: она белая и большая. — Большая, и потрясающая, и красивая, и белая, как снег, которого я не касался пятнадцать лет, мысленно добавляет Джек. Но он знает, что Крис его засмеет, если поймет, что она ему нравится.

— Нет. Оно, конечно, ей очень подходит. Но Белый кит — это отдельная песня. Сейчас расскажу. После корпоративной рождественской пьянки, они у нас, кстати, проходят в январе, потому что в январе дешевле, мы небольшим спояным коллективом забурились к Клер. Клер — это одна из наших секретарш. Мы все изрядно укушались и несли всякий бред. А это было как раз во время суда над Гарольдом Шипменом. Было уже очевидно, что его засадят надолго, и нас почему-то на этом заклинило, и мы придумали такую игру: каждый должен был сказать, по чему он скучал бы сильнее всего, если бы его упекли за решетку Жалко, Плут, тебя с нами не было. Мы бы послушали мнение эксперта. В общем, доходит очередь до Мишель. И она зависает. Я думал, она скажет, что по машине. Она очень любит свою машину. В общем, она сидит, думает, а все ее подгоняют, типа, давай, не томи, без чего тебе жизнь не в радость, и она говорит, — Крис произносит высоким писклявым голосом: — «Ну, я не знаю… может быть, дико, конечно, звучит, но без члена». А язык у нее заплетался, и вместо «может быть» вышло «мобыть». А Крис, которая, вообще-то, девчонка приятная, только слегка тормознутая, уже потихонечку выпадала и уловила лишь «мобыть дико» и решила, что Мишель имела в виду «Моби Дика», и принялась уточнять, фильм или книгу, потому что в тюрьме книги наверняка можно. Отсюда и Белый Кит, который «мобыть дико звучащий член». — Крис покатывается со смеху. Смех у него неприятный, резкий, скрипучий, как у какого-нибудь похотливого старикашки — растлителя малолетних, хотя он всего на пару лет старше Джека. Джек тоже смеется, но только из вежливости, и смотрит в сторону, в окно, чтоб побыстрее закрыть эту тему.

Его по-прежнему поражает и даже немного пугает это ослепительное разноцветие, но мир за окном уже начинает напоминать настоящую жизнь. Джек уже узнает некоторые маршруты. Очень помогают дорожные знаки. Раньше он занимался их изготовлением.

Теперь Крис слушает радио. Как раз началась «Угадай, какой год», когда крутят песни, и надо позвонить на передачу во время эфира, и сказать, какого они года, и если ты угадаешь все правильно, тебе дадут приз. Крис любит отгадывать. И у него хорошо получается: в среднем, две песни из трех. Он говорит, что все просто: он ориентируется по событиям из собственной жизни. Главное — вспомнить, какие песни были у всех на слуху в тот момент. Правильное ощущение времени — вот в чем фишка. Сопричастность с эпохой, выражаясь высоким слогом. У Джека так не получится: для него все последние годы слились в один долгий год, растянувшийся в бесконечность. Радио скрашивало монотонные дни, но не размечало их каждый в отдельности.

Он думал о Мишель. О том, что сказал Крис: что она страшная женщина. Пожирателышца мужчин. Может быть, так оно и есть. Крис любит посплетничать, показать свою осведомленность. Но он не злой парень. В нем нет ни капельки черной злобы. Джеку, в общем-то, и не нужна целка-весталка. Даже наоборот. И его совершенно не напрягает, что у Мишель были другие мужчины. Она ему нравится, очень нравится. Но он уже понял, что вряд ли стоит на что-то надеяться. Хотя бы уже потому, что зачем ей какой-то зажатый девственник, который вообще ничего не умеет? Что она будет с ним делать?

— Кстати, о тюрьмах. Глянь, может, узнаешь. — Крис дает Джеку газету. — Это тот парень, ну, который ребенок-убийца. Тут его фотография. То есть, не настоящая фотография, а фоторобот.

Слова — как удар кулаком под дых. Чудовищность происходящего обрушивается на Джека. Его как будто втянуло в черную дыру. В неодолимое гравитационное поле, которое уже не отпустит, пока не опустошит его целиком. Слова застревают в горле; пересохшие губы пытаются вылепить что-то похожее на извинения. Беззвучно Джек просит прощения у Криса: за то, что приходится ему врать.

Он берет газету. Крис насвистывает какой-то мотивчик. Кто его знает, что у него на уме. Может быть, он собирается отвезти Джека в центр и бросить на растерзание толпе. В ушах у Джека звенит: что-то вроде сигнала аварийного отключения всех систем. Нельзя шевельнуть головой; шея совсем онемела. Можно лишь опустить взгляд на страницы, но глаза движутся механически, как будто это два шарика, которые проворачиваются нажатием на рычаг. Словно Джек — игрушечный солдат модели «Зоркий» с рычажком управления в пустой, без мозгов, кукольной голове.

Он читает название газеты, набранное красным шрифтом: «Новости со всего света». Потом — заголовок передовицы: «Эксклюзивное фото малолетнего убийцы». У Джека все плывет перед глазами. Он не узнает себя на фотографии. Не может сосредоточиться. Только теперь до него доходит, что он сидит, задержав дыхание. Нет, это не он. На фотографии. Первый вдох — самый глубокий. Как будто Джек вырвался из-под воды на поверхность. Совсем не похож, совсем. Еще один вдох. Это не он. Прилив бурной радости. Там, на фотографии, кто-то другой. Джек не знает его. Никогда не встречал. Он сидит, улыбается с облегчением. Совсем не похож. Хотя нет. Все-таки что-то знакомое есть.

В статье, сопровождающей фотографию, написано: «Этот снимок — сгенерированное на компьютере изображение человека, от которого лучше держаться подальше. С помощью новейших графических технологий наши ученые состарили лицо ребенка, которого все называли „самым гадким мальчишкой Британии“, чтобы наши читатели знали, как он выглядит сейчас. Может быть судьи, впавшие в старческий маразм, и мягкотелые либералы из министерства внутренних дел и считают, что он уже не представляет опасности. Но „Новости со всего света“ убеждены, что родители, которые любят своих детей, имеют право знать, кто живет рядом с ними».

Новейшие графические технологии показали свою полную несостоятельность. Может быть, эти ученые что-то и понимают, но только в продажах печатной продукции. Лицо, которое они сотворили, — это какая-то карикатура. Даже не человек, а какое-то злобное, ухмыляющееся, испорченное существо. Может быть, они работали по фотографии, сделанной предвзятым фотографом, который нарочно снимал его так, чтобы показать, какой он противный. Хотя, может быть, все дело в Джеке, в его характере. Или, может быть, тут виновато плохое питание, или дурная наследственность, или плохое влияние окружения. Он был некрасивым ребенком. С лицом, как будто расплющенным и собранным в кучку. В нем действительно что-то было от злобного гнома. Годы были к нему благосклонны, чего не скажешь о жизни в целом. Сами черты лица не изменились, изменилось лишь расстояние между ними, так что лицо обрело нормальные пропорции. Волосы цвета прелой соломы с возрастом посветлели и стали почти золотыми. Кривые, крупные передние зубы потерялись где-то в пути между «тогда» и «сейчас», и теперь на их месте стоят аккуратные ровные протезы. Глаза остались такими же голубыми, как два дельфина, но если раньше у левого была привычка нырять в одиночку, то теперь он плывет вровень с братом. Джек, может быть, и не красавец, но уже где-то близко. Он больше не мелкий уродец. Он, безусловно, не тот человек, фоторобот которого поместили в газете. Джек возвращает газету Крису.

— Не. Не знаю. Не видел.

— Так по чему ты сильнее всего скучал? Ну, в тюрьме?

— Не знаю. Есть столько всего… Но уж точно не по денер-кебабу.

После смены Крис подвозит Джека домой. Не до самого дома, а к перекрестку. Джек машет вслед отъезжающему микроавтобусу. Сегодня вечером они с Терри встречаются в пабе. Джеку нужно поговорить. Сегодня столько всего случилось. И Джек не уверен, что сможет завтра пойти на гулянку вместе со всеми. Ему как-то тревожно. Надо поговорить с Терри. Терри подскажет, что делать.

У них на улице есть ломбард. Обычно Джек ходит по другой стороне, но сегодня вечером что-то заставило его перейти дорогу и заглянуть в витрину, забранную решеткой. Не витрина, а прямо сундук с убогими сокровищами бедняка в ожидании какого-нибудь обнищавшего, вконец опустившегося пирата, который придет и запустит свои загребущие руки в эти горы награбленного добра. Золото и серебро: перепутанные ожерелья и серьги с драгоценными камнями сомнительного происхождения; разнообразные ножевые изделия; обручальные кольца — для тех, кто не верит в приметы; золотые цепочки, толстые, тонкие — всякие; выложенные в ряд часы, распрямленные браслеты которых напоминают змеиных детенышей, греющихся на солнышке; медальоны, кулоны, подвески — все в одной куче, распятия, святые Кристоферы, чертенята из Линкольна[6] и якоря; целый поднос сувенирных перстней; и в самом центре, посреди этих обломков нужды, тщеславия и неплатежеспособности, восседает ухмыляющийся Тоби, ужасно довольный собой.[7]

Джек уже собирается уходить, но тут его взгляд привлекает одна интересная штука. В самом дальнем углу, на пурпурной плюшевой подушечке, которая настолько поблекла и вытерлась, что само слово «пурпурный» звучит в данном случае, как насмешка, лежит опасная бритва.

Настоящая опасная бритва. Конкретная вещь. Она открыта, лезвие располагается под прямым углом к ручке. Джеку это напоминает столярный угольник из тюремной мастерской. Рукоятка из светлого дерева, с медным ободком. Наверное, старинная, — думает Джек. Сейчас такие уже не делают. Или все-таки делают? С виду она совсем новая. Лезвие, отполированное до зеркального блеска, сверкает в тусклом электрическом свете. Уж никак не орудие Суини Тодда.[8] Скорее, самурайский клинок. На крошечной бирке стоит цена: J 15. Джек всегда относился к вещам спокойно: есть — хорошо, нет — и ладно. Но тут его прямо пробило. Он сразу понял, что эта бритва ему нужна. Просто необходима. Завтра дают зарплату и если бритва долежит до завтра, он ее купит.

Перед тем, как идти на встречу, Джек принимает душ; грязь утекает в сливное отверстие вместе с выпавшими волосками и чешуйками отшелушившейся кожи. Через несколько дней эти крошечные частички Джека доберутся до Ла-Манша. Тем летом они собирались на море, в Блэкпул. Тем летом, когда все случилось. Джек так ждал этой поездки. Он никогда еще не был на море, но знал, что ему там понравится. Он вообще любит воду. И все-таки Джек не задерживается иод душем. Он до сих пор чувствует себя беззащитным, когда стоит голый в душе.

— Главное, чтобы люди знали, чего ожидать, — говорит Терри. — Возьмем для примера, ну, скажем, «Тревелодж». А еще лучше «Макдоналдс». Кормят там очень посредственно, но ты всегда знаешь, что ты берешь. Собираясь в «Макдоналдс»- ты заранее предвкушаешь, что возьмешь то-то и то-то, а предвкушение — уже половина удовольствия. Большинство людей моего поколения ненавидят эти Феркин-пабы.[9] А мне они нравятся.

Бар, в котором они сидят, называется «Плоды и феркин». «Плоды», надо думать, это «плоды воображения», потому что здесь якобы выпивали-закусывали многие известные писатели. Интересно, думает Джек, а в Стоили есть свой «феркин»? Скажем «Махач и феркин» или, может, «Пшелнах и феркин».

Джек уже привыкает к вкусу лагера. Раз-два в неделю они с Терри ходят куда-нибудь выпить-перекусить. Без всяких роскошеств. В какую-нибудь пиццерию или в бар типа этого «феркина». Терри — госслужащий, а на зарплату госслужащего не особенно-то пошикуешь. И особенно, если ты разведен с женой, и несколько раз переезжал с места на место, и твой сын учится в универе. Джек улыбается про себя. Уже на следующей неделе он сможет сам угостить Терри. Терри столько для него сделал, и Джеку хочется хоть чем-то его отблагодарить.

— Ну, чего? Выбрал, что будешь? — говорит Терри.

Они решают взять по лазанье, и Терри идет к барной стойке, чтобы сделать заказ. Джек пьет пиво и украдкой разглядывает людей в баре. В углу два парня и девушка играют в бильярд. Девушка симпатичная, не зажатая, веселая. Пропуская удар, она громко смеется, и общается с обоими париями на равных, в смысле, не отдает предпочтения кому-то одному, так что вообще не поймешь, кто из них — ее парень. Может быть, оба. А, может, ни тот, ни другой.

Возвращается Терри. С еще двумя пинтами пива.

— Ну, чтобы два раза не бегать.

Похоже, Терри действительно нравится ходить с Джеком по барам: угощать его всякими вкусностями, поить пивом, просто сидеть и общаться. Говорит, что с родным сыном так не получилось. Кстати, первое в жизни пиво Джек выпил буквально пару недель назад. Эту первую пинту купил ему Терри. Терри жил в другом городе, когда его сын начал ходить по барам. В Лондоне, рядом с Фелтхемом.

— Так что, Терри, что ты мне посоветуешь? Идти или нет? Завтра вечером, я имею в виду.

— Конечно, иди. Скорее всего, тебе будет не очень уютно, в смысле, будешь смущаться и все такое, но тебе надо уже заводить друзей. Нельзя же вечно шататься по барам с пожилым дядюшкой. Пусть даже дядюшке это в радость. — Терри похлопывает Джека по руке. — Только ты там особенно не напивайся. Эти ребята с твоей работы, они привыкли бухать каждые выходные, начиная с шестнадцати лет. Так что ты не старайся пить вровень с ними. И, если получится, перемежай алкоголь с чем-нибудь безалкогольным. Тебе нельзя терять голову.

— Ты так говоришь… и вправду, точно как дядюшка.

— Потому что я за тебя беспокоюсь, Джек. И вправду, как дядюшка. Но тебе надо начинать жить. Нельзя все время только работать. Знаешь эту пословицу, что от работы и кони дохнут. Прошлое — это прошлое, Джек. А будущее — это будущее. У тебя есть право на счастье.

— Я уже счастлив, Терри. Как никогда в жизни.

— И ты подумай: тебе еще столько всего предстоит узнать. И секс в том числе. — Терри смеется, а потом вдруг смущается и умолкает.

— Но пока что я собираюсь заняться лазаньей, — говорит Джек.

Они прощаются на углу, на повороте на улицу Джека. Терри ловит такси, и дальше Джек идет один. Его обгоняет красный «Гольф». Проносится мимо. Слишком быстро для узенького пространства между двумя рядами припаркованных машин. Опрометчиво быстро, на самом деле. Джек уже видел эту машину, несколько раз. Обычно она стоит у дома в дальнем конце улицы. Он тихонько ругается себе под нос. Был бы здесь Крис, он бы точно взбесился. Крис ненавидит плохих водителей.

Уже у самого дома, буквально у двери, Джек оборачивается и оглядывает всю улицу. Что-то его беспокоит. Как будто за ним наблюдают. Темно, почти ничего не видно. Но Джека не покидает неприятное ощущение, что там, в темноте, кто-то есть. И этот кто-то за ним следит. Это именно ощущение — Джек никого не увидел, — но его все равно пробирает озноб. Ему показалось, или что-то действительно шевельнулось там, вдалеке, отступая поглубже в тень? Джек не на шутку встревожен; но когда он заходит в дом, Келли смотрит «Братьев Блюз», и он тоже садится смотреть, и они с Келли смеются, и он забывает о своих страхах.

Он идет спать раньше Келли. Заходит в ванную почистить зубы, отматывает немного туалетной бумаги и забирает ее с собой, в комнату Ложиться в постель, выключает свет. Представляет себе Мишель. Представляет себе все то, что ему хочется сделать с ней, для нее. На самом деле, он толком не знает, как это делается — но оно все равно очень заманчиво и соблазнительно. Фантазии Джека незапятнанны опытом и подробностями. Он утверждает права на Мишель быстрыми, судорожными движениями руки. И она действительно принадлежит ему, только ему. Пусть даже всего на мгновение. Они вместе, вдвоем. На этом необитаемом острове грез.

Ее лицо стоит у него перед глазами, даже когда восстанавливается дыхание. Он вытирает с ладони капли белесой росы и засыпает.

А дома у Терри никто не спит. Терри сидит в кухне один, но скрип половиц в комнате наверху не дает ему успокоиться ни на секунду. Свет не горит, но света уличного фонаря за окном хватает, чтобы разглядеть стол. Отбивная с картошкой так и осталась нетронутой. Мясо подернуто пленкой застывшего белого жира, зеленый горошек успел посереть. Тут же стоит и вторая тарелка. Еда на ней выглядит так, будто с ней больше баловались, чем ели. Терри как будто воочию видит, как сын сидел здесь, за столом, ждал его возвращения, рассеянно ковырялся в тарелке, гоняя вилкой остывающие кусочки. Может быть, напевал сам себе: «С днем рождения». Нет, все-таки Терри — неисправимый романтик: какие там песенки?! Зеб сидел и ругался.

Зеб не спит и, стало быть, знает, что отец уже дома. Но они сидят в разных комнатах. Ни тому, ни другому не хочется затевать неизбежный конфликт. Терри хуже, чем Зебу. Ведь он действительно виноват. Как можно было забыть про день рождения сына? Мальчик живет у него всего-то три дня.

— Зеб, привет, — говорит Терри, когда сын наконец входит в кухню. — Прости меня. С днем рождения. — Он готов к вспышке ярости, к гневной тираде с топаньем ногами, но в глазах сына — только усталость.

— Что на этот раз, папа? Какой великий крестовый поход?

— Прости, Зеб, я просто забыл. Никаких крестовых походов. Просто один из моих подопечных. Мы всегда с ним встречаемся по четвергам.

— Подопечных… Какой-нибудь очередной урод, малолетний преступник, который тебе дороже родного сына?

— Зеб, все не так…

Но сын уже вышел, оставив Терри сидеть над остывшей тарелкой, наедине с горьким чувством вины.

D как в Dungeon

Где темно и тоскливо

А ни на миг не покидало тревожное ощущение, что что-то не так. Дурное предчувствие: что-то случится, что-то очень плохое. Вроде бы он никого не обидел, ничего не сломал; но она никак не отпускала, эта удушливая убежденность, что грядет что-то страшное.

А потом кто-то вмазал ему по роже.

Это было почти как родиться заново. Когда тебя вырвали против воли из блаженного забытья, а потом дали по морде. Как в самый первый раз, это было честное вступление.

— Они убили его, — простонал голос в ухо А. — Они его, пах, убили.

Правый глаз не открывался вообще. Он кое-как приоткрыл левый, тоже изрядно заплывший, и оглядел комнату. Она была сумрачно серой, как заскорузлый кошмар. Он лежал на нарах, на нижней койке. Все тело болело и ныло.

— Посадили его в одну камеру с этим мудацким расистом. Он говорил, что убьет его. И убил, — произнес кто-то, двигая огромной коричневой челюстью, которая закрыла А весь обзор. — Я обещался за ним присмотреть. Я, нах, дал слово. Обещал его маме и его девушке, что с ним ничего не случится. А он умер. Умер. Этот мудила предупреждал, что убьет его. И убил. С тем же успехом они могли бы и сами его прикончить.

А прошептал:

— Кто?

Говорить было трудно, он не привык разговаривать с выбитыми зубами. Стоило лишь закрыть рот, и распухщие губы тут же приклеивались друг к другу свертывающейся кровью и расходились с тугим, влажным чмоком каждый раз, когда он разлеплял их, чтобы вдохнуть. Дышать приходилось ртом; через расплющенный нос воздух не проходил.

— Кто? Надзиратели ебучие, вот кто. Эти козлы недоделанные. Посадили его в одну камеру с этим белым, мудацким расистом. Моего брата, двоюродного. Моего лучшего друга, нах. Они, бля, знали, что так и будет, этот мудила-скинхед говорил, что убьет его. За шесть часов до того, как он должен был выйти.

У А сжалось горло, дышать стало еще труднее.

— Заткнись, приятель. Заткнись и дай мне подумать.

Говоривший ударил А кулаком прямо в горло. А перевернулся на бок, свернулся калачиком и захрипел, хватая ртом воздух. Сгусток крови из носа попал ему в горло, и А едва не подавился. Он чувствовал, как глаза вылезают из орбит. Как у кролика, думал он. Как у тех кроликов, которых пес приносил домой. В голове все плыло. Может быть, он умирает. Будь он кроликом, он бы умер гораздо раньше. Они умирают от разрыва сердца, когда понимают, что смерти не избежать. Им не приходится мучиться и терпеть боль. Бог заботится о смиренных и кротких. Бог, который постановил, что они будут добычей для хищников.

— Даже не знаю, что делать, малыш, — сказал ему хищник. — Вот я смотрю на тебя и вижу, что ты вроде бы неплохой парень. В смысле, не хуже, чем все мы, которые здесь. Я ничего против тебя не имею, дружище. У меня нет к тебе ненависти. Но я их предупреждал. Я сказал им, что я это сделаю. Я им сказал: не сажайте со мной белого парня, потому что я сделаю с ним то же самое, что тот мудак сделал с ним. С моим братом. Убью, нах. Просто убью. Вот буквально вчера и сказал, а они все равно посадили тебя сюда. Точно, как он говорил им, что лучше не надо, а они все равно подсадили к нему моего брата. Они убили его, а теперь им интересно, что я буду делать. Обзывают меня мальчишкой. А я уже не мальчишка. Я им сразу сказал, что я сделаю. Я их предупредил. — Он был в синей борстальской[10] футболке с отодранными рукавами. У него были огромные руки, не раздутые, как у качка, а просто крепкие от природы — словно два мощных дерева в буграх твердых мышц и в оплетке из темных вен.

А тоже уже не мальчишка. Он не слабак и не трус. Но этот парень, он явно в другой весовой категории. Мастифф; а А по сравнению с ним — джек рассел терьер. Драться с ним бесполезно. С тем же успехом можно было бы попытаться вышибить дверь. Но он пытался. Он перепробовал все. Кричал, звал на помощь. Умолял о пощаде. Так что, похоже, теперь оставалось только одно: истекать кровью и тихо стонать.

— Как тебя звать? — спросил парень. У него был глухой, раскатистый голос. Но не злой. Почти ласковый. — Не хочу убивать человека, даже не зная, как его зовут.

А сказал ему, назвал свое настоящее имя. Страх сменился тупым смирением перед неизбежным. Так осужденный на смерть, уже стоя под виселицей, проникается мыслью, что спасения не будет. Что уже слишком поздно.

Парень обхватил А за плечи и помог ему сесть. Прижал к себе, словно желая утешить. А чувствовал, как щетина этого парня колет ему щеку. Холодные, соленые слезы его врага обжигали разбитые губы. Сам А не плакал, у него уже не было слез. В голове образовалась какая-то странная пустота. Он немного смущался и испытывал чуть ли не облегчение.

— Ты уж прости меня, — тихо проговорил парень, как будто вся его ярость разом испарилась. — Я ведь действительно не со зла. Ты лично тут ни при чем. Но по-другому нельзя. Понимаешь, я им сказал, что я сделаю то, что сделаю. Я им сказал, нах. Я это не для себя. Просто я обещал его маме, и я обещал его девушке. Я дал им слово, что с ним ничего не случится. Он загремел сюда из-за меня, и я обещал за ним присмотреть.

Он схватил А за горло. Близость смерти подняла новую волну страха. А принялся биться и извиваться. Он кричал, и хрипел, и пытался отодрать от себя эти руки, которые давили ему на шею. Но они были сильные, слишком сильные.

Он уже чувствовал, что слабеет. Дверь распахнулась, и внутрь ворвался ослепительный свет. Это что, смерть? Вместе со светом вошли три фигуры. А знал, что это либо ангелы, либо черти, но пока еще не разобрался, кто именно. Этот путь начинается для всех одинаково. Или нет? На горло больше ничто не давило. Он рассмеялся; они пришли за его мучителем, не за ним. Они оттащили мучителя прочь. Они избивали его дубинками. Ангелы-хранители. Дьявол заботится о своих. Он опять рассмеялся.

— Добро пожаловать в Фелтхем, — сказал кто-то из ангелов.

Е как в Elephant

Белый слон

Джек не может включить сушилку. Похоже, машина сломалась. Белье достиралось, но дверца не открывается. Все вещи Джека томятся внутри, как сломанные зубы во рту, переполненном вязкой слюной. На самом деле, белье даже и не отжалось. Вода слилась только наполовину. Надо было стирать все с вечера, еще вчера. Когда Келли была дома.

Он давит на кнопку «сушка». Рука заметно дрожит. Его буквально колотит с досады. Сегодня такой знаменательный вечер: он в первый раз «выйдет в свет». Сам, без Терри. И вот, он еще даже не вышел из дома, как уже первый облом. Кнопка, естественно, не реагирует. Собственно, Джек и не ждал, что она сработает. Если уж с двадцати раз не нажалась, то не нажмется и с двадцать первого. Огромная круглая пасть машины издевательски скалится, словно смеется над ним. Да, смеется. Потому что машина знает: у Джека только одна выходная рубашка, и эта рубашка сейчас у нее внутри. И она ее не отдаст. Джеку хочется пнуть это зловредное чудо техники, но он понимает, что это ему не поможет. Рубашку надо спасать. Ему выходить через два часа, а рубашка все еще мокрая: застряла в стиралке, которая не открывается.

Он опускается на колени на холодный кафельный пол и вновь изучает все кнопки, надеясь, вопреки всякой логике, что сейчас его осенит гениальная мысль. Но кнопки такие же, какими и были, и он уже перепробовал все, более-менее подходящие. Ему не хочется запускать стирку по новой, иначе придется ждать еще сорок минут.

И тут он видит ее: большую квадратную кнопку, в самом низу. Он давит на нее рукой, и круглая дверца сразу же открывается, как и положено всякой уважающей себя потайной двери, которая только и ждет условленного сигнала, чтобы спасти героя. Джеку не очень понятно, почему эта панелька должна быть внизу. И, тем не менее, вот он: пожалуйста. Круглый переключатель, а над ним черным по белому написано: «Сушка». Он крутит переключатель в направлении, указанном стрелкой, и вдруг замечает, что пахнет дымом. Только теперь Джек вспоминает о рыбных палочках, которые готовятся в гриле. Ладно, надо сперва разобраться с машиной. Полминуты уже ничего не решат. В конце концов, можно будет перекусить бутербродами. Он сдвигает переключатель еще на пол-оборота. Потом — еще. Решает выкрутить на максимум.

Переключатель остается в руке. На его месте зияет дыра. Джек тупо таращится на эту дырку, и тут из нее начинает выливаться вода. Он пытается привернуть переключатель, который на самом деле не переключатель, а навинчивающаяся пробка, на место. Рука срывается, и пробка падает на пол. Джек оборачивается, чтобы ее поднять, и видит, что из гриля уже бьет огонь. Языки пламени оставляют черные подпалины на белой поверхности духовки. На мгновение Джек зависает не в силах решить, с какой из стихий воевать в первую очередь. Огонь принимает решение за него: пламя уже подбирается к обоям. Так и держа в руке пробку, Джек поднимается с колен. Он босиком, а пол залит водой, и поэтому скользкий. Джек выключает газ и швыряет горящий поддончик в раковину. Жир шипит, раскаленные брызги летят на руку, на щеку, но огонь гаснет быстро. Вода больше не хлещет струей из машины, а течет тоненькой струйкой. На полу — настоящее наводнение. Джек завинчивает пробку, старясь затянуть как можно туже.

Он садится па пол, прямо в лужу, привалившись спиной к стиралке, которая по-прежнему смеется над ним, раззявив свой круглый прозрачный рот. Он сидит на залитом водой иолу, держась обожженной рукой за обожженную щеку.

Никогда не сдавайся — вот главное правило. Если ты сдашься, тебя найдут уже окоченевшим. Висящим на скрученной простыне. Или лежащим в луже собственной крови, вытекшей из перерезанных вен. Никогда не сдавайся, не уступай. Но знать, что такой выход есть, это тоже немаловажно. Это знание дает право выбора тем, у кого выбора нет. Дает тебе право решать. И это будет твое решение, только твое. Иногда Джеку казалось, что он не покончил с собой лишь потому, что за ним оставалась свобода выбора.

В сделал свой выбор. Скрутил простыню и повесился. Его последнее преступление. Это действительно преступление, самоубийство. «Felo-de-se», сказал Терри. Преступление против себя. Значит, В не раскаялся даже в конце? Может быть, ему хотелось прочувствовать, в последний раз, свою безбашенную отвязанность? Совершить еще одно, последнее, преступление? В стародавние времена самоубийц хоронили прямо в тюрьме, так что даже смерть не была освобождением.

Был один премьер-министр — Джек проходил его по истории, когда получал аттестат о среднем образовании в тюремной школе в рамках образовательно-гуманитарной программы Управления тюрем Ее Величества, — то ли Каннинг, то ли Каслри, он не помнит. Но помнит, что точно на «К». Он не такой тупой, как думают некоторые. Так вот, этот премьер-министр, которому уже надоело, что его вечно подозревают во всяких гнусностях и вообще всячески презирают, грозился покончить с собой. Те, кто верил в него и считал человеком порядочным, пытались его удержать. За ним постоянно присматривали. Не давали ему никаких острых предметов. Даже бриться самостоятельно не разрешали. Рядом всегда кто-то был. Даже когда он спал, даже когда мылся. Ему не оставили выбора, и, может быть, именно это и подтолкнуло его на отчаянный шаг. Когда дежурный охранник отошел в туалет, этот премьер-министр, который на «К», перерезал себе горло ножом для разрезания бумаги.

Был ли он трусом, этот человек? Считается, что самоубийство — это выход для трусов. Но не торопитесь обвинять его в трусости, сначала попробуйте взвесить в руке нож для разрезания бумаги. Попробуйте перепилить себе горло тупым даже не лезвием, а краешком.

Джек бреется новой бритвой. Держит заточенным краем к себе, гладит лезвие большим пальцем. Острое, очень острое. За ней надо следить, за бритвой. Он прямо чувствует, как ей хочется срезать кожу с его лица. И поэтому ей так приятно бриться. Джек ощущает себя живым — так близко к краю. Когда каждый миг — это выбор. Две взаимоисключающие возможности — и страх поддаться этому настоятельному побуждению полоснуть себя бритвой по горлу. И он, принимая решение не умирать, чувствует себя сильнее.

Он вытирает пол и улыбается про себя, очень довольный, что нашел кнопку «Без складок». Он так и не понял, почему эта кнопка включила отжим. Главное, что включила.

Его выходная белая рубашка машет ему рукавом, вздымающимся под струей теплого воздуха в сушке; все остальное белье лежит мокрой кучей на кухонном столе. Новая порция рыбных палочек тихонько посвистывает в отмытой духовке гриля; а до выхода остается еще целый час.

Он встречается с Крисом и Стивом, который механик, чтобы пропустить пару стаканчиков в другом баре, прежде чем присоединиться ко всей компании. Джек доволен.

Все идет замечательно. С него уже хватит глубоких омутов. Если бы Джек умел плавать, он был бы из тех, кто всегда плещется на мелководье и не заплывает на глубину. Он почти никого не знает из народа, с которым сегодня гуляет, но со Стивом-механиком он более-менее знаком. У них в конторе четыре Стива, так что Стива-механика всегда называют его полным «титулом».

Крис со Стивом-механиком уже сидят в пабе, ждут Джека. Крис присвистывает, изображая восхищенное изумление при виде парадно-выходного прикида Джека. Белая рубашка — подарок Терри. Это была рубашка его сына, но он занялся боди-билдингом, и она стала мала. Это Ральф Лорен; Джек сразу же оценил качество. На груди у «охотника за головами», фаната «Челси», с которым он как-то сидел в одной камере, была точно такая же лошадка-татуировка, точно на том же месте.

Джек идет к стойке, чтобы взять всем по пиву. У стойки толпится народ. Джек заикается, нервно вертит в руках монеты. Наконец бармен его замечает. Минут через пять после того, как прошла его очередь.

— Взял бы поднос, — говорит Стив-механик, сочувственно глядя на то, как неумело справляется Джек с тремя кружками.

— Ничего, главное, что донес. — Крис смеется и улыбается Джеку.

У Криса фантастическая улыбка, вроде как заговорщицкая. «Мы вместе, дружище, — говорит эта улыбка, — вдвоем против целого ебучего мира; и даже если мы проиграем, это не так уж и страшно, потому что мы вместе, и это главное». Девчонкам она тоже нравится. Они ее понимают по-своему. На самом деле, он не такой уж и страшный, Крис. Вполне привлекательный парень. Только зря он намазывает на свои черные густые волосы столько геля. Они кажутся сделанными из пластмассы, как у человечков из конструктора «Lego».

Пиво как-то не помогает расслабиться. Джек весь на взводе. Он почти уговорил свою пинту, в то время как Крис со Стивом-механиком отпили разве что по два глотка. Он знает, что надо сбавлять обороты. «Спирт сохраняет все, кроме секретов», — как говорит Терри. В животе все бурлит, и хотя Джек сидит, он ощущает какую-то странную неустойчивость. Он пытается поучаствовать в разговоре, но Крис со Стивом-механиком обсуждают, с какой фразой лучше всего подкатиться к девчонке. Джек, понятное дело, не силен в этой теме. И поэтому молчит, ощущая свою ущербность.

— Все эти фразы работают только в том случае, если девчонка уже на тебя запала, — говорит Крис. — А если она на тебя запала, ей уже все равно, как ты начнешь разговор. С тем же успехом можно сказать: «Ну что, котик, пойдем в постельку?»

— Я слышал, что проводили исследование и выяснили, что если подкатишься к девушке с предложением поебстись, одна из десяти согласится, — говорит Стив-механик.

— Ну, да. Согласится. Если она так и так на тебя запала. И это доказывает, что все эти волшебные фразочки, чтобы произвести впечатление с первой минуты знакомства, они никому не нужны. В итоге-то все равно доберешься до этой десятой. А первые девять могут оказаться такими коровами, что у тебя на них и не встанет.

— А могут и не оказаться. И если ты к ним подкатишься с правильной фразой, то, может быть, и не придется дожидаться десятой. Может быть, согласится уже вторая. Ну, или третья.

— Тогда как они подсчитали, что это одна из десяти? Если бы соглашалась уже вторая, тогда это была бы каждая вторая. А если каждая десятая, значит, девять давали отлуп, а десятая соглашалась. Иначе это исследование вообще не имело бы смысла. — Крис улыбается, ужасно довольный собой, что он выдал такую блестящую аргументацию. — И потом, где это ты, интересно, слышал про такое исследование? В смысле, кто такое исследование проводит: сколько женщин дают мужикам с первого раза? Уж наверняка не какой-нибудь плешивый профессор в очочках, иначе вышло бы, что ни одна из десяти.

— По радио слышал, — говорит Стив-механик, малость смутившись.

— По такому специальному радио у тебя в голове, — говорит Крис, потрепав Стива-механика по голове, по его шипастому светлому «ежику».

Стив-механик раздраженно кривится, по потом смеется.

— И все-таки, Крис, как ты подкатываешь к девчонке? Что ты ей говоришь?

— Я же сказал, что не верю в волшебные фразы для съема. — Крис отпивает пива и стирает с копчика носа белую кляксу иены. — Но если в теории, я бы выбрал такую: «У тебя, наверное, зеркало в трусиках».

— Потому что я вижу в них свое отражение, — закончил Стив-механик, рыдая от смеха. — А у тебя, Джек, есть «волшебное слово»?

Слова барахтаются в голове: полузабытые сказки о десяти пенсах и похитителях звезд, волшебных буквах и ангелах. Но они упорно не складываются во что-то удобоваримое. Он не на шутку разнервничался и очень надеется, что это не слишком заметно. В конце концов, он решает сказать что-то близкое к правде.

— Вообще-то я ими не пользуюсь. Я просто пытаюсь казаться искренним, проявлять к девушке интерес. — Он умолкает, смутившись, потому что и сам понимает, как это глупо звучит.

Стив-механик удивленно трясет головой. Крис с шумом втягивает в себя воздух.

— Я же тебе говорил, приятель, — Крис обращается к Стиву-механику. — Наш Плут — мужчина коварный. Ты бы видел, как Белый Кит вчера перед ним извивалась. Буквально слюни пускала, только что не облизала его с головы до ног.

Стив-механик смеется, все еще качая головой.

— Нет, Джек, так нельзя. Это уже запрещенный прием. «Пытаюсь казаться искренним, проявлять к девушке интерес». Бои без правил. И как, интересно, другим мужикам состязаться с таким коварным соблазнителем?

— Кстати, о Белых Китах. Послушай дружеского совета, — говорит Крис. — Держись от нее подальше. Точно тебе говорю, у нее бешенство матки. Деменция на почве мужского члена. Она тебя просто сожрет.

— И нам придется менять твое прозвище с Плута на Иону, посмертно, — острит Стив-механик.

Джек молчит. Он не хочет «держаться подальше» от Мишель. Наоборот. Хочет держаться поближе. Настолько близко, насколько это вообще возможно для двух людей.

Они перебираются в следующий бар, и он сразу видит ее, с порога. Ее светлые волосы собраны в хвост. Когда она движется, он обвивается вокруг ее шеи, словно пушистый зверек. Такая беленькая лисичка. Похоже, почти весь народ с их работы встречается здесь. Крис со Стивом-механиком сразу же попадают в вихрь дружеских тычков под ребра и громогласных приветствий. Джек чувствует себя не при деле: незаметная маленькая Луна, он потихоньку вращается вокруг Криса. Но отраженный свет падает и на него: ему тоже кричат «Привет», хлопают по плечу. Мишель их не видит. Они с подругой, с той самой Клер, беседуют с двумя мужиками постарше. Оба в костюмах. От обоих буквально разит деньгами, которые, как считается, не пахнут.

Выпитое пиво потихонечку начинает действовать. Джек уже не так напряжен, как вначале, хотя ему по-прежнему неуютно, когда вокруг столько народу. Когда настает его очередь поить всех пивом, он берет себе пинту слабоалкогольного лагера и, ставя кружки на стол, внимательно следит за тем, чтобы Крис или Стив-механик случайно не взяли его себе.

Ему бы стоило сходить отлить, мочевой пузырь уже распирает от пива, но Джек упорно сидит на месте, поглядывая на Мишель поверх моря голов. Она по-прежнему не замечает его присутствия и заходится заливистым смехом всякий раз, когда тот, который повыше из двух мужиков, что-то ей говорит. Джеку действительно нужно в сортир, но он почему-то уверен, что если выпустить Мишель из виду, она точно клюнет на этого незнакомца в костюме. Если уже не клюнула.

Разговор то отдаляется, то вновь подступает, как прилив и отлив. У Джека немного кружится голова, поэтому он улавливает лишь обрывки. Он кивает, пытается делать вид, что понимает, о чем идет речь.

— Акула — это акула и есть, — слышит он голос Криса. — Никто не зовет ее челюстями. Она сама не зовет себя челюстями. Это фильм так называется, «Челюсти». А акула — это всего лишь акула. И нормальные люди так не говорят: «Мне понравилась эта сцена, где Челюсти кусает лодку».

Джек понимает, что речь о кино. Но разговор все равно получается странный. Хотя, может быть, все дело в Джеке, в его одурманенных пивом мозгах.

Джек видел «Челюсти». На самом деле фильм так себе, средненький. И совершенно не страшный. Тот, кто вырос в акульем загоне, не боится больших и зубастых рыбин. Безусловно, их следует опасаться, но Джек знает, где встать, где ударить, а где погладить, так чтобы не дать себя цапнуть.

— «Апокалипсис сегодня», — говорит кто-то. Кажется, кто-то из остальных Стивов.

— «Красотка», — говорит миниатюрная черноглазая девушка, которая повисла у него на руке. Стив-механик изображает рвотные позывы.

Джек смеется, но при этом вполглаза следит за Мишель. Ему так хочется подойти, заговорить с ней, сесть рядом. Но ему не хватает смелости. Их компания уже вполне очевидно разбилась на парочки. Клер болтает с одним мужиком, Мишель — с другим. С тем, который повыше ростом. Который смешной. Может быть, на самом деле, он ей ни капельки не интересен. Может, она помогает подруге: отвлекает приятеля того мужика, который поправился Клер, чтобы он не мешал ей кадрить того, первого. Если бы Джек подошел, если бы он ей сказал, как она ему нравится, если бы дал ей понять… если б он не был так взвинчен, если б не все эти новые впечатления… Ему срочно надо в сортир.

В мужском туалете — длиннющая очередь. И всего два писсуара. Которые оба забились. Джеку приходится ждать, одному среди незнакомых лиц. Его новенькие кроссовки, подарок Терри, шлепают по луже общественной мочи в полдюйма глубиной. Бухой парень, стоящий в очереди за ним, постоянно хватает его за локоть, чтобы не упасть. Он еще не настолько пьян, чтобы не понимать, что если он здесь упадет, это будет пиздец.

— Ты, Плут, и вправду везучий, как черт, — говорит Крис, когда Джек возвращается за столик. — Белый Кит только что подходила, искала тебя.

— Да? Где она?

— Все путем. Не паникуй. Пока что тебе ничего не грозит. Она ушла.

— Ушла? — Джек старательно изображает облегчение, так старательно, что аж челюсти сводит.

— Да, они всей толпой уже двинули в клуб. А Стив-механик решил задержаться, типа хлопнуть еще по пиву. Вон он, у стойки. Сейчас его очередь угощать. Вот хитрый перец. Здесь все дешевле. Решил, наверное, сэкономить.

Джек смотрит туда, где стояла Мишель, и едва не кричит от радости, когда видит, что двое в костюмах по-прежнему там.

У одного из громил на входе шрам на щеке, как у солдата модели «Зоркий». Но в нем есть та жестокая честность, какой нет и в помине у пластмассовой куклы; это не ритуальная метка задиры и драчуна. Этот шрам — настоящий. Джеку он напоминает тюремные лица и наводит на мысли о темных проулках и битых бутылках.

Ему все равно. Сейчас ему хорошо. Он не то чтобы совсем опьянел, но уже близко к тому. Стив-механик как будто прочел мысли Криса, насчет желания сэкономить, и купил всем по пиву и по текиле. До клуба пешком — минут десять. Но горло у Джека жжет до сих пор.

Буквально на пару секунд, перед тем как войти, Джек поднимает глаза на ночное небо и замирает, оглушенный пронзительным ощущением нереальности происходящего. Как будто он оказался совсем в другом мире, совсем в другой жизни. Прохладный ночной ветерок позднего лета доносит запах духов красивой черной девчонки, стоящей в очереди перед ними. Он пришел в клуб со своим другом Крисом и своим новым другом Стивом-механиком. Он выпил текилу и сказал народу, что его любимый фильм: «Братья Блюз». Он сам об этом не знал, до сегодняшнего вечера. И где-то там, в клубе, в помещении бывшего склада, есть девчонка, которую он, может быть — может быть, — сможет любить. Ему обидно и горько: он был лишен всего этого так долго. Сколько же времени он потерял?! Но оно того стоило, да. Он это чувствует, всем своим существом. Одно это мгновение стоит всей прожитой жизни.

Ему не приходит в голову, что он, может быть, этого и не заслуживает.

Джек никогда в жизни не слушал музыку так громко. Стены подрагивают, пол вибрирует иод ногами. Вибрации передаются телу. Нош дрожат. Или они дрожат сами по себе? Его белая рубашка выделяется ярким пятном в полумраке. Она светится в темноте зловещим голубоватым свечением. Крис сразу берет курс на бар, ловко лавируя в толпе. Джек со Стивом-механиком стараются не отставать. Идут по следу его хлебных крошек, углубляясь все дальше и дальше в лесную чащу.

Крис уже пробился к стойке, но даже ему составляет немалого труда привлечь внимание бармена. Джек в жизни не видел, чтобы в таком тесном пространстве было столько красивых девушек. Они совсем не похожи на тех, которых он видел, когда ходил в пабы с Терри. И даже на тех, которых он видел сегодня. Эти девушки одеты специально для клуба. То немногое, что на них есть, призвано не скрывать, а подчеркивать и дразнить. На самом деле, эти наряды — сплошное кружево и лайкра — намекают на обнажение еще откровеннее, чем само по себе обнаженное тело. Это даже не одежда, а скорее, подарочная упаковка. Джек не знает, куда смотреть. Смотреть хочется, да. Завороженно, не отрываясь. Но, с другой стороны, надо бы изобразить безразличие. Прямо хоть разорвись. Каждый взгляд, каждый поворот головы открывает все новые и новые разновидности: ног, губ, грудей, задниц, бедер и глаз.

Он опять видит ту девочку, которая была в очереди перед ними. Она стоит совсем рядом, и от этого Джеку слегка тревожно. В голове бродят всякие мысли. Она замечает, что он на нее смотрит, и тоже смотрит па него в упор: такая красивая, такая уверенная в себе, и Джек смущенно отводит взгляд. Девчонка смеется, хотя и беззлобно, и продолжает прерванный на секунду разговор с подругой — о чем-то своем.

Мишель что-то не видно. Впрочем, в клубе полно потайных «закоулков», так что она наверняка где-то здесь.

Танцплощадка в центре главного зала немного утоплена в пол, и все это напоминает рейв в саду «Синего Питера».[11] Но люди танцуют везде: и у барных стоек, и у ограждений, и даже пробираясь в толпе. Три девочки у ближайшей колонны дергаются под музыку и трутся бедрами друг о друга, как будто специально хотят подразнить Джека, вскружить ему голову, пробудить в нем первобытный животный инстинкт.

— Девчонки, которые танцуют так, будто они хороши в постели, на самом деле, вообще ничего не умеют, — кричит Крис в ухо Джеку, проследив за направлением его взгляда.

— Крис — большой знаток жизни, — кричит Стив-механик в другое ухо.

Джек кивает, то ли кому-то одному, то ли сразу обоим, и отпивает пива прямо из бутылки, которую вручил ему Крис. Крис говорит что-то Стиву-механику и растворяется в разгоряченной толпе: отходит всего на два шага и сразу же исчезает из виду.

— Куда он пошел? — интересуется Джек.

— За одной интересной штукой. Но это сюрприз, — отвечает ему Стив-механик.

Джеку на лоб падает капля воды, конденсат с потолка. Кое-кто из парней на танцполе сбросил рубашки: их мокрые голые торсы искрятся в дробящемся калейдоскопе света. Каждый — вроде как сам по себе. Ближе к внешнему краю площадки люди держатся парами или небольшими компаниями, но те, которые в глубине, в самой гуще, как будто и не замечают, что вокруг есть еще и другие люди. Никаких общих правил: каждый танцует, как хочет, каждый танцует свое, танцует не так, как другие, кроме разве что тех немногих, кто почти и не движется, кто вроде танцует, но через силу, превозмогая себя. Джек им сочувствует, да. Потому что он знает, что он точно так же топтался бы на месте, неуверенный, зажатый, с единственной мыслью: как бы не облажаться. Он точно так же выделялся бы в толпе — именно из-за желания не выделяться.

Джек никогда в жизни не танцевал. И не только на публике. Вообще — никогда. Никаких школьных дискотек, никаких семейных торжеств, никаких вечеринок с друзьями, никаких клубов, никаких подражательных плясок перед зеркалом в ванной. Никогда. Джек вообще не уверен, что сможет более-менее достойно изобразить хотя бы топтание на месте наподобие этих немногих танцоров-минималистов, которые больше стоят, чем танцуют. Он же совсем ничего не умеет. Совсем-совсем ничего.

Одна компания, примерно на середине широкой лестницы, что ведет вниз в утопленный круг, постоянно притягивает его взгляд. Не просто притягивает — завораживает. Их руки и пальцы движутся быстро-быстро, чересчур быстро даже для чумовых темпов ди-джея, и при этом ни разу не попадают в такт. Когда включается стробоскоп, эти ребята на лестнице замирают или так просто кажется Джеку. Они стоят в выжидающих позах. Словно изображают живые картины. И только когда кто-то из них поднимает вверх два больших пальца, Джек догадывается, в чем тут дело. Они не танцуют. Они поют. Это глухонемые. Клуб внутри клуба. Где их ущербность превращается в преимущество, потому что убойная музыка, заглушающая голоса, им совсем не мешает. Хотя они тоже, наверное, чувствуют пульсацию ритма, думает Джек. Наверняка.

И тут он видит ее: Мишель. Она там, внизу. Танцует с Клер, и с той маленькой черноглазой девчонкой, и с двумя какими-то парнями. Джек наблюдает за ней, за ее свободными, раскованными движениями. Она не сказать, что бы потрясно танцует, с теми девушками у колонны с их дразняще вертлявыми бедрами ей, конечно же, не сравниться, но она не зажата, она совершенно не комплексует. В ней есть некая непринужденная, безыскусная грация; рядом с ней даже изящная миниатюрная черноглазка кажется какой-то почти неуклюжей. Мишель, наверное, почувствовала на себе его взгляд. Она оборачивается и смотрит прямо на Джека. Ее хвост подлетает вверх и опускается на плечо, как боа из белых перьев. Она улыбается Джеку, машет рукой: иди к нам. Джек представляет, как он идет туда, к ней. Неторопливо, с чувством собственного достоинства — нет, не идет, а скользит. Как Джон Траволта. Толпа чуть расступается, давая ему пройти. Они ждут, они предвкушают — сейчас он покажет им класс. Но Джек ничего никому не покажет. Это было всего лишь видение. Он качает головой, старательно удерживая улыбку, и произносит одними губами: «Я приду, но попозже», — хотя он и сам понимает, что Мишель вряд ли сумеет что-то разобрать на таком расстоянии.

Она продолжает танцевать, но теперь — повернувшись лицом к нему. На ней черное платье с глубоким вырезом, который скорее открывает, нежели скрывает ее пышную, молочно-белую грудь. У Джека кружится голова. Кровь колотится в висках.

— Она тебя хочет, дружище, — говорит Стив-механик. Джек про него почти и забыл. — Если хочешь пойти туда, к ней, то иди. На Криса особенно внимания не обращай. Да, скорее всего, что он тебя зачморит, ну и фиг с ним. Такова жизнь. Знаешь этот анекдот насчет толстых девушек и мопедов. Но Мишель — хорошая девушка. И очень умная, хотя вот так с первого взгляда и не разберешь.

Возвращается Крис, ужасно довольный собой. Улыбка — во все лицо.

Джек так и не успевает просить у Стива-механика, что это за анекдот насчет толстых девушек и мопедов.[12]

— Ну что, достал? — спрашивает Стив-механик. Крис кивает.

— А вот пиво кончилось. Давай, Плут, твоя очередь угощать.

Джек идет к бару. Уже вполне очевидно, что вечер получится дорогостоящим. Как выясняется, сходить в клуб развлечься — удовольствие не из дешевых. Еще пять-шесть часов назад Джек был богатым, как никогда в жизни. А теперь он, похоже, пропил чуть ли не половину зарплаты. За один вечер.

Ноги не то чтобы не слушаются, но слегка заплетаются; и хотя все вокруг — незнакомо и странно, Джеку действительно хорошо. Он и не помнит, когда в последний раз так расслаблялся. Последние семь лет он прожил в постоянном, ежесекундном напряжении, все время оглядываясь и прикидывая, кто и когда может вдарить: он следил за своими словами, буквально за каждым словом, чтобы не сказать чего лишнего, всегда десять раз думал, куда ему сесть и когда можно посрать, и старался вообще не отсвечивать. А теперь он уже не напрягался. Может быть, это все из-за выпивки, но Джек вдруг проникся уверенностью, что его не раскроют. Все будет хорошо.

Джек берет пиво и возвращается к Крису и Стиву-механику, но их нет на месте. Впрочем, он их находит достаточно быстро. Пока он ходил, им удалось урвать столик. Не такой, за которым сидят, а высокий — за которым стоят.

— Ну, будем здоровы, Плут, — говорит Крис, отбирая у Джека бутылку «Бадвайзера». — У меня для тебя есть подарок. Закрой глаза, открой рот.

Да, Джек уже пьян, но дело не только в количестве выпитого. Может быть, он доверяет Крису. Может, он просто привык повиноваться приказам. Как бы там ни было, он делает, что было сказано. Чувствует какой-то комочек на языке. По вкусу похоже на соль и серу. А потом ему говорят: «Глотай», и он отпивает «Бадвайзера» и проглатывает эту штуку.

— И что это было? — спрашивает Джек. Мозги, затуманенные алкоголем, все-таки соображают, что случилось что-то не совсем обычное.

— Слон, — говорит Крис. — Белый слон. Вроде как сильная штука.

— Слон, — растерянно повторяет Джек. — Не понимаю. Что значит, слои?

— Колесико, Плут. Таблетка. За чем я ходил. Мы со Стивом уже закинулись. Я думал, Стив тебе все расскажет.

— А я думал, что ты ему скажешь, — говорит Стив-механик. — Это же твой подарок.

Джек явно не рад, это видно по его лицу. Крис приобнимает его за плечи:

— Слушай, дружище, ты уж прости дурака. Надо было сказать тебе раньше. Но мне даже в голову не пришло… В смысле, я думал, ты знаешь. Ты же у нас плохой парень, вот я и подумал, что ты должен быть в курсе.

Джек не знает, что говорить. Он же не может сказать, что его освободили условно, до первого прокола: малейшее нарушение закона — и он опять загремит в тюрягу Он не может сказать, что семь лет, и даже дольше, если считать всякие исправительные учреждения для малолетних преступников, он старался держаться подальше от любой наркоты; что Терри предупреждал его, что есть люди, которые будут за ним наблюдать — им только дай повод, и уж они позаботятся о том, чтобы снова упрятать его за решетку. Как ему объяснить своим новым друзьям, что он и так уже оглушен новизной происходящего, и что он в жизни не пил столько пива, сколько выпил сегодня, и что этот вечер был самым лучшим, действительно самым лучшим, наверное, за всю его жизнь, а теперь раз — и все стало плохо?

Но ему и не надо ничего говорить, его взгляд говорит все без слов; а Крис, хоть и пьян, далеко не дурак.

— Слушай, Джек, все нормально. Ничего страшного в этом нет. Мы будем рядом, с тобой. Мы же друзья. И все будет в порядке. Ничего не случится. Да и что может случиться? Ну, подумаешь, снесет малость крышу. От этого еще никто не умирал.

— Да, от пилюлек обычно не умирают, разве что заглотить сразу двадцать и плясать двое суток без перерыва, вот тогда есть опасность откинуть лыжи от общего истощения организма, — говорит Стив-механик. — Или если пьешь слишком много: молено захлебнуться. Или, наоборот, слишком мало: тогда умираешь от перегрева мозгов. Или…

Джек знает Стива-механика еще недостаточно хорошо, чтобы понять, шутит он или говорит серьезно. Но Крис говорит ему: «Стив!» — и смотрит на него в упор, и Стив сразу же затыкается.

— Все хорошо, Плут. Все будет в порядке, — говорит Стив. — Просто мы уже староваты для таких плясок, и нам надо разогреваться. Но если тебе не хочется вставиться — без проблем. Твое право. Сходи в сортир, сунь в рот два пальца, и выйдет пилюлька, как миленькая. — Крис смеется. — И вообще ты какой-то с лица взбледнувший. Тебе сейчас явно не помешает как следует проблеваться.

Ди-джей орет в микрофон:

— Если хотите быстрее, кричите! — как раньше кричали танцорам на ярмарочной площади. И люди кричат. Весь танцпол заходится ревом; но Джек вдруг понимает, что ему вовсе не хочется, чтобы было еще быстрее. Все и так происходит настолько быстро, что он уже не поспевает за происходящим.

— Прошу прощения, дружище, — говорит он. — Не хочу показаться неблагодарным, но я, наверное, и вправду схожу в сортир.

— Все в порядке, — отвечает Крис. — Без проблем. — И вполне очевидно, что он действительно очень старается изобразить на своем пьяном, помятом лице дружеское участие.

Джек боялся, что у него не получится проблеваться. Но как только он наклоняется над «благоухающим» унитазом, он понимает, что зря боялся. Еще до того, как он успевает засунуть в рот пальцы, из него извергается пивная жижа — в воду, которая если и чище того, что в нее пролилось, то ненамного.

— Кто-то сегодня неплохо гуляет, — доносится чей-то голос из-за перегородки.

Джек отплевывается, чтобы убрать длинные «сопли» слизи, свисающие с губ. Но они словно прилипли, и ему приходится вытирать рот рукой. При этом он, разумеется, пачкает манжет. Джек рассматривает бурую жижу в толчке. Типа охотится на слона. Ничего похожего на таблетку он там не видит, но столь пристальное изучение органических масс вызывает еще один приступ рвоты.

Все раковины забиты размокшими бумажными полотенцами, но вода на вкус свежая, приятная. Джек моет руки, умывает лицо. Стареется более-менее отчистить манжет. У соседней раковины стоит худой рыжий парень, набирает воду в пластиковую бутылку Он весь мокрый от пота. Жует жвачку. Нижняя челюсть ходит из стороны в сторону, как у психопатичной коровы. У него огромные зрачки, похожие на два круглых отполированных камушка, но взгляд не злой, далее наоборот. Когда парень видит, что Джек на него смотрит, он улыбается ему, как другу. Ни на секунду не прекращая жевать.

— Сегодня тут прямо заебись, как классно, скажи! Лучше, чем на небесах, — говорит он с явным южным акцентом. Но еще до того, как Джек успевает сообразить, что ответить, рыжий уже идет к двери. Он оборачивается на пороге и кричит Джеку: — Удачи, приятель.

F как в Family

Отцы, привязанность

Было двенадцатое декабря, двенадцатый день двенадцатого месяца. А было двенадцать. На электронных часах на приемнике у него на столе светилось 12:01. А ждал, пока не высветится 12:12. Ему казалось, что в это мгновение он обязательно что-то почувствует, проникнется ощущением великого космического равновесия, когда все во Вселенной будет по-настоящему правильным.

В 12:11 раздался стук в дверь. Это был Терри, А понял сразу. Терри он знал недавно, но уже узнавал его стук. Было в нем что-то такое, что отличало его от всех остальных: более спокойное, более терпеливое. Терри стучался по-настоящему. В смысле, действительно из вежливости, а вовсе не для того, чтобы соблюсти приличия.

— Войдите, — сказал А, хотя дверь запиралась снаружи.

Терри вошел.

— Твоя мама… — сказал он с порога. — Не знаю, как и сказать…

И хотя он еще ничего не сказал, А уже понял, что произошло.

Лицо А застыло, пока он пытался осмыслить известие. Осознать этот новый удар судьбы. А потом он весь сжался, и вот тогда полились слезы.

Уже три месяца он знал, что мать умирает, но это знание не подготовило его к случившемуся. Равно как и долгие перерывы, когда они с мамой не виделись по нескольку недель и даже месяцев. Он совсем от нее не отвык, лишь сильнее по ней скучал. И он заплакал. От жалости к маме, от жалости к себе, из чувства вины, из-за того, что теперь он потерял то последнее, что еще соединяло его с любовью.

Терри приобнял его за плечи. Как будто ему было не все равно. Как будто он мог и хотел стать для А новым звеном, которое удержит при нем любовь.

В последний раз, когда мать приходила его навестить, от нее буквально разило духами. Как будто, облившись туалетной водой, она могла убедить персонал исправительного заведения, что она — хорошая мать. Была хорошей матерью. Хотя, может быть, она просто пыталась заглушить запах смерти. Но в основе чарующего аромата духов лежит запах мертвых цветов и гниющих плодов, и А все время казалось, что мать разлагается у него на глазах.

Она никогда не красилась, когда приходила к нему в колонию. В первый раз все закончилось размазанной тушью, растекшимся гримом грустного клоуна. А может быть, мать вообще перестала краситься. В том городе, куда ее переселили, она никого не знала, так какой смысл наводить красоту? С отцом А она не общалась. И вообще как будто забыла, кто он такой. Она выглядела, как старуха, и А в какой-то момент осознал, что она и вправду уже старуха. Потому что, хотя она лишь приближалась к тому рубежу, когда о женщине говорят, что она «среднего возраста», этот самый «средний возраст» подразумевает, что у человека впереди еще полжизни, а у его мамы не было никаких «впереди» и «полжизни». Она сильно болела и выглядела очень плохо, под стать самочувствию. Ее кожа как будто провисла, лицо было землисто-желтым, цвета застывшего жира на немытой тарелке. Когда мать сказала, что у нее рак яичников, у А возникло гнетущее ощущение, что это он виноват, только он: первое недоброкачественное образование, зародившееся в этих самых яичниках.

Отец не пришел к А ни разу. А увиделся с ним только на похоронах, впервые за полтора года. Больше всего А поразило, что отец выглядел элегантно и стильно. Он никогда в жизни не видел отца в костюме, даже на суде. Костюм папе шел, папа в нем очень смотрелся, даже, может быть, чересчур. Можно, наверное, сказать и так: папа не столько скорбел по маме, сколько смотрелся в костюме. И уж точно не столько обрадовался встрече с А, сколько, опять же, смотрелся в костюме.

Народу на похоронах было мало. Оба, и мама, и папа А были единственными детьми у своих родителей, и А был их единственным ребенком. Все бабушки-дедушки умерли уже давно. В общем, их род вымирал.

Весь похоронный кортеж состоял из одной машины. Из двух, если считать катафалк с маминым гробом. Из трех, если считать неприметный автомобиль с двумя сотрудниками из отдела защиты, которых выделили для прикрытия. На всякий случай.

Для защиты кого от чего?

Терри ехал в машине с А и его отцом. А плакал, не стыдясь своих слез. Отец всю дорогу смотрел в окно. А хотелось, чтобы Терри его утешил. Но утешать его должен был папа, не Терри. Пусть даже отцу не хотелось его утешать.

А не был в церкви с того самого дня, когда все началось. Но никакого наплыва воспоминаний не произошло. Эта новомодная церковь представляла собой просто коробку из красного кирпича, примыкавшую к зданию муниципалитета и развлекательному центру. Краска на вывеске у ворот казалось совсем-совсем свежей. Гораздо свежее, чем дряхлый викарий с его сальными седыми кудряшками и рябыми щеками, изрытыми оспинами.

Преподобный Лонг пожал руку Терри и папе А, явно затрудняясь решить, кто из них отец мальчика. Ему кое-как удалось втиснуть каплю сочувствия в улыбку, предназначенную для взрослых, но было вполне очевидно, что святому отцу хочется лишь одного: чтобы служба скорее началась и закончилась.

Трое отцов вошли в церковь следом за гробом, который несли специальные носильщики из похоронного бюро. А шел в самом конце, В церкви были какие-то люди. Немного, но были. Наверное, с маминой новой работы, решил А. Новая работа, новая личность, новое имя, новый город, новая церковь, новая жизнь. Теперь у мамы действительно новая жизнь, если, конечно, ты во все это веришь.

Хор спел «Всех созданий, великих и малых». Он и сам был похож на какого-то странного зверя: многоногого и многоспинного белого зверя. Был будний день, в школах были занятия, так что хор состоял в основном из пенсионеров, впавших в маразм старичков и старушек, преисполненных религиозного рвения. А не помнил, чтобы его мама хотя бы интересовалась религией; но животных она любила, и ей всегда нравились старые сериалы про ветеринаров. Ему вспомнилось, как они с мамой сидели рядышком на диване перед телевизором. Страх перед новой неделей в школе всегда отравлял А воскресенья, и в то же время заставлял его наслаждаться каждой минутой, каждой секундой этих выходных дней. А теперь воскресений уже не осталось. Их сгребли в кучу и свалили в деревянный ящик с медными ручками.

А сидел в первом ряду, между отцом и Терри. Викарий поднялся на кафедру, с трудом преодолев три ступеньки, и тяжело сглотнул, прежде чем обратиться к собравшимся:

— Возлюбленные братья и сестры.

Этот священник, который не знал маму А, рассказывал о ней такое, чего не знал и сам А. Подробности из ее жизни до того, как родился А, и после того, как его посадили. Наверное, это папа сказал викарию, о чем ему следует говорить: о вещах, которые оставили свободное место — пустое пространство, — где должен был уместиться ребенок.

Распятый Иисус за спиной у викария тоже был сделан отчасти из пустого пространства. Как и сама церковь, он был модерновым, простым и строгим, и, наверное, стоил совсем недешево. Крест представлял собой две доски, прибитых друг к другу гвоздями; фигура Христа была сплетена из колючей проволоки. Как будто терновый венец покрыл все его тело. Было что-то действительно жуткое в этой зияющей пустоте между проволочными ребрами и ногами, словно сведенными судорогой; по сравнению с верхней половиной скульптуры ноги смотрелись какими-то недоделанными, как будто скульптору, когда он добрался до ног, уже так надоело его творение, что он поспешил поскорее закончить работу.

А сидел, засунув руки в пустые карманы брюк, и крутил пальцами нитки на краю размохрившейся дырки, которую обнаружил еще на суде. Эта дырка в кармане стала для него гарантией безопасности, как одеяльце, под которое прячется испуганный ребенок и верит, что с ним ничего не случится; его тогда охраняли со всех сторон, но это была именно что охрана, а не защита. В одном из отчетов, под конец первой недели, его описали как «индифферентного и заносчивого ребенка с большим самомнением». Адвокат А наверняка знал, что это не так, но он опасался, что язык жестов его подопечного может быть понят неправильно, и весь месяц, пока шло судебное разбирательство, А приходилось сидеть в суде, держа руки на коленях. Впрочем, судье было до фонаря.

Яма была глубокая. Шесть футов вверх — это мало, но шесть футов вниз — очень много. На дне была бурая лужа, и там копошился червяк, пытаясь выбраться из воды. А подумал, что, может быть, червяку и не стоит так напрягаться. Считается, что утонуть — это далее приятно. Если не сопротивляться.

Слез уже не было. Но лучше бы они были. Когда А плакал, боль не то чтобы забывалась, просто он меньше думал о боли.

Мама всегда говорила ему, что ей хочется, чтобы ее тело кремировали. А пепел развеяли над морем, с пирса в Хартпуле, где отец сделал ей предложение. Но когда мама узнала о своей болезни, она перестала об этом говорить. А решил, что она передумала. Но ему было так неприятно думать о том, что мама сгниет в земле. И что сквозь нее будут ползать какие-то червяки.

Носильщики опустили гроб в землю. «Природа не терпит пустоты», — сказала однажды мать, пропалывая цветочную клумбу. И стоя там, у могилы, А вдруг осознал, что мама заполняла в нем некую пустоту. Ту пустоту, которую отвергает даже природа. Которую, может быть, отвергают все, кроме матери.

Это было тяжелое чувство, и особенно — для ребенка. То же самое, но не так сильно, он испытал, когда отец убрал зеркало из прихожей. А всегда смотрелся в него, проходя мимо. И вовсе не для того, чтобы полюбоваться собой — любоваться там было особенно не на что, — а скорее, из любопытства: что в нем такого противного, что его все презирают? Когда зеркало сняли, он, наверное, еще с месяц по привычке поглядывал на то место, где оно было раньше, и каждый раз обмирал от страха. Глядя в зеркало, А искал подтверждения тому, что он есть, но теперь его взгляд натыкался на пустую стену, и это действительно было жутко. То же самое, только сильнее, он испытал и на маминых похоронах.

В последние несколько дней были морозы. В примятой траве еще виднелись следы гусениц миниатюрного экскаватора, который пришлось подогнать, чтобы вырыть могилу.

По указанию викария А и его отец взяли по горсти смерзшейся жесткой земли. Земляные комочки рассыпались по крышке гроба. Звук был похож на приглушенную барабанную дробь. Но ничего не случилось. Никакого волшебства, никаких магических трюков. И Пол Дениэлс[13] не появился; и все, что было, было по-настоящему. Не понарошку.

Преподобный Лонг торопливо бубнил слова заупокойной службы, что лишний раз подтверждало, что для него это было всего лишь работой. Работой, которая уже близилась к завершению. Поминок не будет. А вернется в колонию вместе с Терри. Отцу нужно будет уладить кое-какие дела.

Вообще-то Терри не полагалось так делать, но перед тем, как садиться в машину, он на пару минут оставил А наедине с отцом. Чтобы они могли поговорить, не смущаясь присутствия посторонних. Чего они с папой не делали уже почти два года.

Но, как оказалось, говорить было, в сущности не о чем. Так часто бывает, когда нужно сказать очень много всего: просто не знаешь, с чего начать. Они пожали друг другу руки. Отец сказал А, что он его любит и что скоро приедет его навестить; такой же скованный и равнодушный, как и могильщик, стоявший неподалеку. А сказал папе, что тоже любит его и будет ждать с нетерпением, когда он приедет.

Ложь за ложь. Правда за правду.

Через месяц А получил от отца письмо. Отец писал, что ему предложили работу в Кувейте. В рамках программы защиты свидетелей; чтобы оградить его от всеобщей ненависти и истерии. Он писал, что выезжать надо немедленно и что он уже не успевает заехать к А. Око за око. Зуб за зуб.

Той зимой распалась не только его семья.

Поначалу Терри себя уговаривал, что ничего не происходит. Старательно не обращал внимания на то любопытное обстоятельство, что жена иной раз буквально бросается к телефону, чтобы первой взять трубку. В те «иные разы», когда она так и так ошивается где-то поблизости от телефона. Не придавая особого значения собственной внешности, Терри был на удивление восприимчив к тому, как выглядят окружающие; и на каком-то глубинном уровне он, конечно же, осознавал, что в последнее время жена наряжается на работу так, как раньше одевалась только в особо торжественных случаях. Но ему нравилось, что она хорошо выглядит и что вещи не висят без дела в шкафу. Он думал, что это — хороший знак, перемена в застарелых привычках. Даже когда обнаружил в плетеной корзине для грязного белья те самые французские трусики. Белые, шелковые, типа шортиков. Которые возбуждали его, даже когда он просто представлял их себе. Про которые он знал, что жена надевает их только тогда, когда хочет, чтобы он их увидел на ней. Но даже когда он увидел их в стирке в энный раз за последние три недели, он все равно смог заставить себя поверить, что все хорошо.

Есть люди, которые попросту и не заметили бы ничего подозрительного, но Терри был наблюдательным человеком и подмечал очень многое. Друзья, которых в то время у него было немало, охарактеризовали бы его как человека проницательного, восприимчивого и очень неглупого; иными словами, он был не из тех, кого можно запросто одурачить. Просто он был оптимистом — даже больше, чем Оскар, их неизменно счастливый и радостный Лабрадор. Он старался во всем видеть только хорошее. Искренне обеспокоенный судьбой своего нового подопечного, мучаясь неотвязным вопросом, а вдруг мальчик действительно невиновен, как он сам утверждает, Терри с легкостью закрывал глаза на некоторые мелкие несоответствия в поведении жены.

Он гордился своей семьей. Его сыну Зебу исполнилось четырнадцать; он уже становился мужчиной, молодым человеком, во всяком случае — внешне, потому что в его характере еще оставалось кое-что от мальчишеской вспыльчивости. Глядя на сына, Терри испытывал радость и гордость, и его сердце сжималось от нежности. Странно даже представить, что когда-то его вообще не было, Зеба, а потом он появился на свет, рожденный их с женой любовью. И теперь этот маленький человечек, которого Терри когда-то качал на руках, у которого были такие крошечные ручки, что он даже не мог ухватиться за отцовский палец, — теперь он вырос, и ему уже хочется самостоятельности и свободы. Сейчас начинается тот этап, который, как Терри всегда надеялся, станет самой большой радостью для отца: наблюдать за тем, как его сын определяется со своим местом в жизни; может быть, обретает некоторые черты характера из Киплинговского «Если»[14], любимого стихотворения Терри, которое он даже повесил в ванной.

Каждый вечер они собирались за ужином все вместе, как стабильная ядерная частица: отец, мать и сын. Домашняя еда, сбалансированная здоровая пища, приготовленная, как всегда думал Терри, с любовью. Готовила только жена. Терри с Зебом не подходили к плите, но иногда они мыли посуду. Терри считал, что его главная задача за ужином: беседовать с сыном на взрослые темы, укреплять его самосознание, обсуждать с ним, что правильно, а что неправильно. Хотя он чувствовал, что жене это не нравится, он часто рассказывал о том, что происходит у них на работе, в исправительной колонии для малолетних преступников, в частности — об одном мальчике, на два года младше Зеба, которого определили на его попечение. Иногда Терри даже слегка привирал, приписывая своему подопечному положительные черты, которых у него не было, чтобы Зеб понял, что в жизни все не так просто. Что мир нельзя делить на черное и белое, что нет людей абсолютно хороших и абсолютно плохих. Что даже преступники могут быть жертвами. Что даже убийцам нужна любовь.

Терри заканчивал есть только тогда, когда чувствовал, что уже в достаточной мере поделился с сыном житейской мудростью. Он был из тех, кто ест самое вкусное в конце: чтобы предвкушать удовольствие до самого последнего кусочка. И нередко случалось, что эти лакомые кусочки, отложенные на потом, остывали или заветривались, и были уже не такими вкусными.

Зеб всегда тщательно пережевывал пищу, гораздо дольше, чем это действительно необходимо для того, чтобы нормально ее проглотить, и съедал самое вкусное в самом начале. А потом просто сидел с мрачным видом и нехотя ковырялся вилкой в тарелке. Или, если ему разрешали, ставил тарелку под стол, где Оскар сметал все в момент, громко и радостно чавкая.

Зеб был больше похож на маму: темные волосы, карие глаза, смуглая кожа, которая загорала при одном только упоминании солнца. Но втайне Терри всегда надеялся, что когда сын повзрослеет, в нем проявятся отцовские черты характера. И дело не в том, что ему что-то не нравилось в характере жены: просто в последнее время ее, похоже, вообще ничего не интересовало. Кроме работы и денег.

Она была личным секретарем руководителя крупной строительной компании. Ведала всеми его делами, разбиралась с документацией, следила за расписанием его встреч, печатала его письма. А со временем согласилась и на интим на регулярной основе: торопливый и грубый секс на рабочем месте в темных подсобках.

Когда она рассказала об этом Терри, его пальцы буквально вонзились в обивку дивана, на котором он тогда сидел. У него было чувство, как будто его избили до полусмерти, и он сам не ударил жену только благодаря неимоверному усилию воли. Он швырнул о стену статуэтку Будды. Статуэтка разбилась вдребезги, на штукатурке осталась заметная выбоина. Терри очень любил эту фарфоровую фигурку, а теперь от нее осталось только розовое улыбающееся лицо.

— Почему? — спросил он у жены.

— Я не знаю, — сказала она. — Может быть, потому, что ты только и думаешь, что о работе. Об этих своих малолетних головорезах. Они тебе дороже, чем мы. Дороже, чем я.