Младек заторможенно кивнул и невидящим взглядом уставился на Виктора.

– Пожалуйста, отвечайте на все мои вопросы вслух, ваши ответы будут записываться. Вы Леош Младек? – Виктор говорил тихо и спокойно. Он знал, что скополамин[19] вскоре разрушит волю Леоша, его способность управлять своими мыслями без наставлений.

– Да, я Леош Младек.

– Чем вы зарабатываете на жизнь?

– Я клоун. Пьеро. Я заставляю людей смеяться и плакать.

– Вы и Арлекин тоже? – задал вопрос Виктор.

– Нет. Я никогда не играл Арлекина. Только Пьеро.

– Вы никогда не играли Арлекина? – продолжал спрашивать доктор.

– Я никогда не играл Арлекина.

Виктор сделал пометку в блокноте.

– Вы знаете, где вы находитесь?

– Я в сумасшедшем доме, – ответил Младек без горечи и гнева. – Меня держат здесь с сумасшедшими.

– Вы сумасшедший?

– Нет.

Виктор сделал паузу, затем заговорил:

– Леош, я хочу, чтобы вы представили бескрайний и бездонный океан. Я хочу, чтобы вы представили, что мы плывем по океану. Что вы видите?

– Океан.

– Воды много, океан глубокий, очень глубокий, но его поверхность спокойная. В этом океане все воспоминания, все события, случившиеся в вашей жизни. Леош – клоун, Леош – друг, Леош – возлюбленный, Леош – ребенок. Вы можете это представить? Вы видите это? Что вы видите?

– Бездонный океан.

– Здесь, в замке, на земле, вы знаете, кто вы такой. Но я хочу, чтобы вы оставили землю и погрузились в воду, глубоко в свои воспоминания. Океан – это вы, Леош. Я хочу, чтобы вы нашли начало, тот момент, когда все началось, когда ваша история началась. Вы можете найти начало?

Воцарилась тишина. Младек закрыл глаза.

– Я нашел.

– Это очень хорошо, Леош. Что произошло? С чего все началось?

– Все началось, когда он пришел.

– Кто и когда пришел?

– Дьявол. Это был день, когда пришел дьявол. День, когда Манфред Тойффель пришел в цирк.

3

– Когда люди думают о клоунах, они обычно представляют нелепые ботинки и забавные парики, – тихо говорил Леош Младек, лежа на кушетке в комнате с искусственным освещением. – Но это не совсем так. Пьеро – персонаж комедии дель арте, возникшей в те времена, когда цирковое мастерство действительно было народным зрелищем. Быть Пьеро – значит быть актером, а не шутом; иметь навыки импровизации, чувствовать аудиторию и управлять ее эмоциями. Это не просто работа – это призвание, великая традиция. Когда я на арене, я не просто играю Пьеро, я становлюсь им. Я и есть он.

– А почему вы стали именно Пьеро? – спросил Виктор.

– Ходили слухи, что я из цирковой семьи, что артистические данные у меня в крови. Это не так. Цирк – мое призвание, Пьеро – мое истинное «я», но родился я в благополучной провинциальной семье. Мой отец был сельским врачом в Доудлебско, на юге Чехии, и моя мать могла позволить себе заниматься чем угодно, проводить время так, как подобает жене сельского врача. Более заурядного и более буржуазного происхождения и представить невозможно. С пеленок мне была предначертана блестящая карьера в медицине. А какой родитель не грезит об успехе своего дитяти, хотя видит в нем лишь посредственность?

– Профессия врача почетна, Леош, – возразил Виктор. – Врач спасает жизни людей, а что может быть важнее жизни? Я врач и горжусь этим. Я надеюсь излечить и вас.

– Мой отец никогда не хватал звезд с неба, – тихо сказал Младек. – Он был простым сельским врачом: вправлял вывихнутые конечности фермерам, прописывал припарки, зашивал раны крестьянам… Ничего серьезного, самые заурядные занятия. Когда он приходил к детям, которых не мог вылечить, то просто стоял над ними и хмурился, иногда измерял температуру, а потом качал головой, изображая профессионала. На самом деле он просто смотрел, как они умирают. Такой была его жизнь, и он больше ничего не хотел. Но он также не хотел большего и для меня. Он считал, что я получу образование и унаследую его дело, а как только я возьму все обязанности на себя, он тихо и спокойно уйдет на пенсию. Потом уже мой сын заменит меня, и так далее – бесконечный круговорот посредственности… Но я никак не мог согласиться с этим. Я не мог стоять и смотреть, как умирают дети. Дети… Я не протестовал. Я был очень послушным ребенком, а затем послушным подростком. Я прилежно учился в школе, что, казалось, только подтверждало правоту моего отца, который считал, что послушание, прилежание, покорность и недостаток воображения – лучшие доказательства того, что я создан для медицинской профессии.

– Так что же случилось? Как вам удалось уйти с проторенного пути?

Даже сквозь наркотический туман в больших глазах Младека просиял свет.

– Цирк! Цирк был причиной. В деревню приехал цирк. Мне было семнадцать. Масленица, День дурака. Это была первая Масленица после войны, во время войны ее не праздновали. Что еще более важно, это была первая Масленица в нашей обновленной стране, освобожденной от Австро-Венгрии. Название «Чехословакия» все еще казалось странным на слух, но все были преисполнены надеждой, а во мне, вдобавок ко всему, бурлили юношеские страсти. Я хорошо помню это время. Оказалось, что у нас есть страна, и было такое чувство, будто весь мир наш. В Доудлебско испокон веков жили немцы, но их было ровно столько же, сколько и чехов. Тем не менее традиционные масленичные гуляния включали в себя элементы немецкого фашинга[20], который обычно начинался с шествия масок. Я помню эти маски, эти шествия. Мне и в самом деле казалось, что они изгоняли старых духов с нашей земли.

– Какие маски, Леош? Немецкие перхтенмаскен? Изображающие дьявола?

– Да.

– Они вас пугали?

– Мне было семнадцать, кого можно в таком возрасте напугать масками?

– Но ведь маски важны для вас?

Бледное лицо Младека исказило недовольство.

– Что вы имеете в виду?

– Вы же надеваете маски во время представления, не так ли?

– Пьеро не носит масок…

– Но Арлекин носит, – парировал Виктор.

– Я никогда не играл Арлекина.

– Но даже Пьеро иногда надевает маску. Черную маску. Он прячет лицо за черной маской, чтобы скрыть свои эмоции или же скрыть свою личность, я правильно говорю?

– Да, возможно, в некоторых традициях это и так. Но я никогда так не делал. Маску носит только Арлекин.

– Но и Скарамучча, и Панталоне, и Доктор тоже в масках, а они играют большую роль в традиции комедии дель арте.

– Я никогда не носил маску. И я выступал один.

– Понимаю, – сказал Виктор. – В этом-то все и дело. Видите ли, как и юнгианская психология, комедия дель арте основана на типологии, на изучении универсальных типов. Я вот что никак не могу понять, Леош: персонаж Пьеро существует и обретает смысл только в процессе взаимодействия с другими: с Арлекином, с Коломбиной, со Скарамучче. Тем не менее вы утверждаете, что выступали в одиночку. Как я понял, до тех пор, пока Манфред Тойффель не присоединился к труппе, Арлекина у вас не было. Как такое возможно? Как мог существовать Пьеро без Арлекина?

– Но процесс взаимодействия был! Я работал с аудиторией, с детьми. Пьеро невинно шалит, как ребенок. Он в действительности и есть ребенок, взрослый, но ребенок. Вечный ребенок.

– Хорошо, – Виктор на мгновение умолк. – Расскажите мне больше о Масленице и о том цирке, который приехал к вам.

– Тот год был особенным, – продолжил Младек. – После всех шествий, танцев и прочих развлечений началось цирковое представление: небольшая труппа артистов установила шатер в поле на окраине деревни. Тогда я увидел Пьеро впервые в жизни. Все деревенские дети были в его власти. Видели бы вы их личики! Малышей будто загипнотизировали. Я сразу понял, что он – мой идеал, моя мечта. Я осознал, что хочу быть таким, как он.

– И тогда вы решили пойти работать в цирк? Как ваши родители отреагировали на это?

– Я не сказал им. Я должен был поехать в Прагу в следующем году, чтобы начать учиться на медика. Я знал, что если расскажу о своей мечте, они найдут способ остановить меня. И тогда я договорился с артистами цирка – те сказали, что я могу поехать с труппой, как только они отправятся в путь. Сестра, а она была в курсе, пыталась отговорить меня, но я никогда не был так уверен в чем-то. Через нее я передал письмо родителям. В нем я не просил прощения, мне не за что было извиняться.

Этот день положил начало моей карьере. Вскоре я перешел из той труппы в бо льшую, затем снова перешел, и в конце концов меня пригласили на работу в цирк Пелинек. Я стал в этом цирке большой звездой, они в моем лице, можно сказать, вытянули счастливый билет. Мы гастролировали по всей Европе. Мне потребовалось более десяти лет, чтобы достичь вершин в профессии, настолько заоблачных высот, что конкурентов у меня не было и быть не могло. Я был счастлив. Абсолютно счастлив… Но тут пришел он, Манфред Тойффель, Арлекин. – В голосе и в выражении лица Младека внезапно заиграла ярость, даже несмотря на то, что действие лекарства все еще продолжалось. – Как только он пришел, все рухнуло. Он обманывал всех с самого начала, но только не меня. Я видел его насквозь. Я видел его таким, каков он на самом деле.

– А каков он на самом деле? – уточнил Виктор.

– Он дьявол. Разве вы не понимаете, почему он явился в обличье Арлекина? В переводе со старофранцузского имя Герлекин означает дьявол, демон. А «тофель» по-немецки означает «дьявол». Он называл себя Манфредом Тойффелем и играл Арлекина, и никто не подозревал, что он – дьявол. Кроме меня. – Следующую волну гнева, захлестнувшую все существо Младека, мягко усмирило действие наркотика. – Все восхищались его выступлениями. Все его любили. Но только я мог видеть его таким, какой он был на самом деле. Он не был великим артистом, он был великим чародеем. Тойффель околдовывал зрителей. Особенно юных и невинных, ведь именно так поступает дьявол. Он выступал в маске Арлекина, как это предписано традициями, но под маской его лицо было загримировано, как у Пьеро, – он делал это специально, чтобы оскорбить меня. Более того, он делал лицо Пьеро обезображенным, он издевался над традиционным образом. У Пьеро должно быть белое лицо, красные поджатые губы, черным контуром должны быть подведены глаза, по щеке должна стекать нарисованная слеза. Тойффель соблюдал эти правила, но образ в его исполнении получался обезображенным, искаженным, демоничным. Он надевал двухцветную маску и колпак с двумя длинными рогами, поэтому никто не мог видеть, как он загримирован. Но иногда он подходил к краю арены, наклонялся и говорил: «Подходите поближе, дорогие дети. Еще ближе, ну же, не бойтесь, дорогие дети. Подходите, и я расскажу вам на ушко один большой-большой секрет». Затем, когда дети собирались вокруг него, он вдруг срывал с себя маску и рычал на них. Малютки вопили и плакали от ужаса. Затем он снова надевал маску, шел к другим юным зрителям и проделывал это снова. Дети с восторгом и радостью бежали к нему, желая, чтобы он напугал их как следует. Они наслаждались своим страхом. Видите ли, детям нравится пугаться. Если раньше Пьеро в своем представлении затрагивал самые наивные и добрые стороны детской сути, то теперь Арлекин будил в них все самое низменное и грубое.

Он стал звездой. Его успех был значительно громче, чем мой. Арлекин сместил Пьеро. Мы гастролировали по всей Центральной Европе – Австрия, Венгрия, Югославия, Польша, Германия… Наше шоу стало настоящим хитом, и в каждом спектакле Арлекин заманивал детей во тьму, высмеивая и побеждая Пьеро, унижая его. Я ненавидел его за это. Вся труппа поклонялась Тойффелю, как и зрители. Но я видел его насквозь. Я видел, сколько зла в нем, я видел, что он – дьявол. Только я видел, как ему нравилось пугать детей на каждом представлении, как он питался их страхом.

Однажды нам сообщили, что в городе, где мы выступали, пропала маленькая девочка. Это было в Польше. Мы не успели пересечь границу, как полиция остановила нас и провела обыск всех наших фургонов и автомобилей. У них не было особых подозрений в отношении кого бы то ни было, но вы знаете, как недоверчиво люди относятся к странствующим. К тому же мы находились не так далеко от Тешинской Силезии[21], а там поляки очень настороженно относятся к чехам. Нас всех допрашивали, но никто ничего не знал о маленькой девочке. Никто не мог вспомнить, видел ли ее, так как на представлениях в цирке всегда много детей. Так что об этом случае в труппе вскоре забыли все, даже я. Но потом это случилось снова, не прошло и полгода. Двое детей, мальчик и девочка. На этот раз в Баварии. Но мы успели пересечь границу, прежде чем кто-либо связался с цирком. Но теперь я знал, знал, что Тойффель причастен к их исчезновению. Я знал, что он питается ужасом маленьких детей.

– Вы говорили кому-нибудь о ваших подозрениях насчет Арлекина? Кому-нибудь из труппы цирка?

– Они бы не поверили мне. – Младек замолчал, затем произнес настолько серьезно, что Виктор удивился: – Вы должны понять, дьяволу свойственно скрывать свое присутствие. Правда в том, что дьявол появляется на жизненном пути каждого из нас, хоть однажды, но появляется. Те, кто сталкиваются с ним, зачастую и не подозревают, с кем имеют дело. Столкнувшись со злом, человек обвиняет во всем происходящем других или даже себя. Никто больше не верит в дьявола, и это неверие является самым мощным его оружием.

– И как вы боролись с ним? – спросил Виктор.

– Мне нужно было собрать доказательства. Мне нужно было показать, кто такой на самом деле этот Тойффель. Мы выступали в Привозе, районе города Острава, это в Моравии. Разбили палатки в поле у реки Одер. В течение двух недель каждый вечер мы собирали аншлаги в нашем шатре. Малышам нравились представления, им нравился я, Пьеро. Но Тойффеля, Арлекина, они любили больше всех остальных. Пугая детей, он заставлял их отвернуться от меня. Всякий раз, когда он проделывал свой трюк, дети кричали от ужаса, а затем умоляли его повторить снова и снова. Стоило Арлекину показаться, зрители забывали обо мне.

Среди них была одна маленькая девочка, казалось, она была одержима Арлекином и не пропускала ни единого его представления. В первый раз она пришла с матерью, потом появлялась одна. Нетрудно было догадаться, что скорее всего она жила неподалеку от того места, где мы разбили наш палаточный лагерь. На вид ей было не больше девяти или десяти лет, совсем еще ребенок, с русыми кудряшками и серьезными зелеными глазами, как у истинной уроженки Силезии. Эта девочка всякий раз, когда Арлекин срывал с себя маску, сколько бы она ни видела этот номер, испуганно визжала и хлопала в ладоши. Тойффель уделял ей особое внимание, сосредоточившись на малышке больше, чем на других детях.

Накануне того, что произошло, она была на представлении, но он почему-то не проделывал на нем номер с маской. Весь вечер он высмеивал и унижал Пьеро, то есть меня. Я терпеливо переносил это. Я чувствовал, что он выбрал эту маленькую девочку жертвой, и был счастлив, что все его внимание сосредоточено на мне, а не на ней, что на меня, а не на нее льется его жестокость бесконечным потоком. Но, как выяснилось, что это было частью его коварного плана… Уже позже я узнал, что стоило девочке пару раз посетить цирк, как Манфред Тойффель сделал для нее входной билет, по которому она могла приходить когда захочет… Так вот, тем вечером он игнорировал малышку, и я не мог не заметить, как она была разочарована. Но, отыграв с ним представление, я мог с уверенностью сказать, что под маской Арлекина у него все же была маска Пьеро.

Во время следующего представления он вдруг подошел к девочке. Я видел, как она разволновалась, как блестели ее большие, наивные глаза. Он сорвал маску. Малышка закричала. Но не так, как раньше. Я никогда не забуду этот крик. Это уже не было игрой, это был вопль истинного ужаса. Я не знаю, что она увидела под маской, но она с криками убежала из шатра в ночь. Тойффель же надел маску и до конца представления уже не снимал ее, а продолжал выступать, как будто ничего не произошло. Но, видите ли, в тот момент я окончательно убедился, что она станет его следующей жертвой. Он провел эксперимент, он «снял пробу», отведал капельку ее страха, и это еще сильнее разожгло его голод. Я точно знал, что Арлекин собирается полакомиться ею. Мне нужно было разыскать малышку, прежде чем ее найдет Тойффель. У меня даже не было времени, чтобы смыть грим. Я просто натянул пальто поверх костюма, надел шляпу и бросился на поиски девочки.

– И вы нашли ее…

– Я нашел ее в зарослях кустов на берегу Одера. Но я опоздал. – Слеза пробежала по бледному лицу Младека. – Я нашел ее во тьме, лежащей в грязи… она казалась такой спокойной. Тойффель опередил меня, Арлекин нашел ее первым. Ее уже начали искать, и прежде чем я успел что-то сделать, они нашли меня. С ней. Меня начали бить, и наверняка убили бы, если бы не подоспела полиция. Понимаете, они решили, что я это сделал. Они не поняли. Они говорили, что это я убил ее и убивал других детей, они говорили, что я монстр. Я пытался объяснить им. Я пытался убедить их, что убийца – Манфред Тойффель. Что это сделал он, само зло, дьявол. Но никто не верил мне, поэтому они заперли меня здесь, в сумасшедшем доме.

– Хорошо, Леош, – сказал Виктор. – Наш сеанс подходит к концу. Мне нужно, чтобы ты вынырнул на поверхность океана. Вернулся в настоящее.

Молодой доктор открыл папку из толстой кожи, лежащую перед ним на столе, и вытащил желтоватый лист, на котором большими буквами было набрано: «ЦИРК ПЕЛИНЕК», ниже были фотографии и текст помельче. Он подошел к Младеку и поднес лист к его лицу так, чтобы тот мог прочитать написанное.

– Вы можете сказать мне, что это такое, Леош?

– Это цирковая афиша.

– Совершенно верно. Можете ли вы сказать мне, что здесь написано?

Пациент кивнул и сфокусировал на листочке взгляд.

– Здесь говорится, что я исполняю роль Пьеро, а Манфред Тойффель исполняет роль Арлекина. Две звезды цирковой арены.

– Посмотрите еще раз, Леош. Посмотрите внимательно. Здесь написано, что вы единственный клоун в цирке. Самый знаменитый клоун в Европе. Вы видите фотографии? Это… – Виктор указал на снимок. – Это вы в роли Пьеро. А это… – Он указал на второй снимок. – Вы можете сказать мне, кто это, Леош?

– Это он. Я уже столько раз повторял: это Тойффель. Это Тойффель в роли Арлекина.

– Нет, это не так, Леош, – решительно отрезал Виктор. – Это вы. Не было никогда никакого Манфреда Тойффеля. Вы выступали и как Арлекин, и как Пьеро. Вы играли обе эти роли. Это были вы, и всегда были только вы.

– Это неправда, – воскликнул пациент яростно. – Да, мне говорили об этом и раньше. Когда меня арестовали, мне говорили, что я сотворил с бедной девочкой и с другими детьми. Их всех попутал дьявол!

– Как же так, Леош. Я вижу фотографию одного клоуна. Леош Младек в роли Пьеро и Леош Младек в роли Арлекина. Это вы пугали детей. На самом деле это вы были Пьеро под маской Арлекина. Это была другая часть вас, и она была Арлекином.

Младек устало покачал непропорционально большой головой, теперь из-за действия транквилизатора его клонило в сон.

– Вы не правы, – тихо проговорил он. – Это дьявол, понимаете. Дьявол морочит вам голову, он обманывает вас, как и всех остальных…

4

Стояло ясное утро. Они шли по лесной тропинке, ведущей из замка в сторону деревни. Осень и не собиралась заканчиваться – сияла яркими красками листвы в кронах деревьев, напоминала о себе паутинками, летающими в воздухе. Полупрозрачную завесу облаков ветер разметал на клочки, и вырвавшееся из плена лучи солнца напомнили о не так давно ушедшем тепле. Но тень замка все равно висела над ними, и Виктору было не по себе.

Ему хотелось побольше узнать о жизни Юдиты, и он нашел способ, как сделать это. Профессор Блох. Они говорили о профессоре Блохе. Виктор рассказывал о нем, как о наставнике, Юдита – как об отце. Болтали также о жизни в замке, о мечтах и надеждах. Виктор деликатно не расспрашивал о той части жизни Юдиты, которая была далека от ее работы. Какое-то время они шли в полной тишине. И вдруг Виктор осознал, что ему невероятно легко молчать с ней, так еще ни с кем и никогда не было.

– Разве это не прекрасно? – спросила Юдита, первой прервав молчание; она огляделась и набрала полные легкие вкусного осеннего воздуха.

Виктор улыбнулся.

– Да, действительно. Но я, признаться, всегда немного неуютно чувствую себя в лесу.

– Почему? – Она взглянула на него с удивлением.

– Не знаю. Возможно, ощущаю нечто очень юнгианское. Как бы сказать… леса напоминают мне бессознательное, темное и полное тайн. – Виктор был не готов рассказать о том, как двенадцатилетним ребенком нашел в лесу повесившуюся мать. Даже сейчас тени между деревьями могли пробудить воспоминания о ее покачивающемся теле, о потемневшем лице… Это событие определило для него выбор профессии психиатра. – Правда, однако, в том, что я рад ненадолго покинуть стены замка, – сказал он. – Профессор Романек прав, это действительно помогает восстанавливать связь с внешним миром.

– Ондрей Романек сказал это? – изумилась Юдита.

– Да, а что-то не так?

– О нет, ничего. Просто он сам, кажется, не слишком прислушивается к собственным советам. Почти все время доктор Романек проводит в замке. Более того, у него есть обыкновение подолгу запираться в своем кабинете.

– В самом деле?

– Представьте. И он дает строгое указание, чтобы его не беспокоили. Бедный, бедный Ондрей…

– Почему вы так говорите?

– Все, что у него есть, это работа. Видите ли, он вдовец. Детей нет. Очевидно, он был искренне предан жене, но она умерла сравнительно молодой. Я не так много знаю об этом… Профессор Романек, на мой взгляд, один из тех людей, про которых с первого знакомства становится ясно, что они – достойнейшие люди. Знаете, он очень глубокий человек. Его шутливый нрав не должен вводить вас в то же заблуждение, в котором пребывают все. И на него время от времени находят тучи меланхолических настроений. Вот поэтому он и запирается. Во всяком случае, я так думаю.

– Вы говорите, его жена умерла?

– Да.

– А не от туберкулеза ли она умерла?

Юдита остановилась и внимательно посмотрела на Виктора.

– Да, насколько можно верить слухам. А откуда вы знаете?

Ему отчаянно хотелось рассказать ей, как в минуту откровенности профессор признался, что когда-то почти полностью погряз в безумии пациента. Выходит, это был не просто пациент – это была его жена.

– Да как-то доктор Платнер вскользь упомянул об этом, – соврал он.

Им потребовалось полчаса, чтобы спуститься в деревню. Это было место исключительной красоты. Вряд ли здесь что-нибудь изменилось за пару столетий. В Чехословакии полным-полно деревушек и маленьких городков, дышащих историей. Расположенные в самом сердце Европы, они надежно укрыты от мира плотным одеялом традиций и устоев. Как говорил профессор Романек, люди в этих краях жили поколение за поколением, и имена их прародителей терялись в таком далеком прошлом, что при одной мысли об этом начинала кружиться голова. На Виктора это давило, он чувствовал смутную панику – нечто похожее на клаустрофобию, ведь он привык к шуму и суете Праги. Была и еще одна причина для паники – в Прагу он приехал из такой же деревушки, как эта. Да, находилась она на другом краю страны, но была – один в один.

Молодые люди зашли в трактир. Сидевшие там местные жители, человек пять, наблюдали за ними с неприкрытым любопытством. Никакой враждебности, но и никакой приветливости. Просто смотрели и всё. Виктор обратил внимание, что Юдита привлекла гораздо больше внимания, чем он сам. Он никак не мог решить, причиной тому ее красота, или же они почувствовали в ней чужую: Юдита со своей яркой внешностью была чужой в родной стране.

– Сегодня чудный день, – сказал он. – Может, сядем за столик на улице?

Юдита кивнула, и они вышли. От столика у дверей открывался вид на деревенскую улицу и гору, с которой они только что спустились. Над ними нависал замок, чуть в стороне виднелся горб черной скалы. Виктор снова почувствовал, что находится во власти замка, как будто его навеки осудили к заточению в этих стенах.

Трактирщик, крепкий дружелюбный мужчина лет пятидесяти с лихо подкрученными усами, вышел и принял заказ. Очень скоро он принес тарелку с ватрушками. Виктор пытался возразить, что они их не заказывали, но мужчина широко улыбнулся:

– Возьмете с собой.

Виктор всегда удивлялся, как сильно отличается выговор у тех, кто вроде бы живет неподалеку от Праги. Мужчина говорил провинциально.

– Вы же из замка? – поинтересовался усач.

– Да, – ответил Виктор, представился сам, а затем представил Юдиту.

– Вы должны извинить местных жителей за их косые взгляды. У нас не часто бывают такие красивые гости, – он вежливо поклонился Юдите. – Да и вообще, чужие сюда редко заглядывают. Мне стыдно признаться, но у нас не склонны доверять тому, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к замку. Это понятно, ведь там заперты сумасшедшие. Да еще и легенды ходят всякие об этом месте…

– Легенды?

– Я вам все расскажу, – перебила Юдита. – Это долгая история.

– Да, это долгая история, – подтвердил трактирщик. – Ладно, я оставляю вас, и вы сможете побеседовать об этом. Наслаждайтесь кофе и выпечкой. И, пожалуйста, запомните, мы рады вас видеть в любое время. – Он снова поклонился и ушел.

– Как ваш сеанс с Леошем Младеком? – спросила Юдита, приподняв воротник пальто, прежде чем сделать глоток кофе.

– Начало положено… Да вы сами все услышите, когда будете расшифровывать запись. Все, что мне удалось вытащить, – нежный клоун Пьеро, который считает себя невиновным в ужасных преступлениях. Леош отказывается признавать, что его личность обрела две разные формы. Но человек, с которым я действительно хочу поговорить, это Арлекин, или Манфред Тойффель, как Младек называет вторую часть своей личности.

– Вы думаете, что, общаясь с ним, сможете найти аспект дьявола?

– Если мне это удастся и если я смогу удалить его из сознания Младека, то у меня есть шанс вылечить его. Как просто звучит: выселить Манфреда Тойффеля и разрешить Леошу Младеку быть Леошем Младеком, цельной личностью.

– Больше похоже на средневековый экзорцизм, чем на психиатрию двадцатого века, – заметила Юдита.

– Может быть, это и есть то, от чего отталкивался средневековый экзорцизм: признание дьявольского аспекта. Но это было признание без понимания и без капли сочувствия, за что и сегодня мы должны испытывать угрызения совести.

– Вы похожи на средневекового знахаря, – усмехнулась она. – Может быть, это судьба, что вы оказались здесь.

– Правда? Ваши намеки, как и намеки трактирщика, разожгли мое любопытство. Вы обещали рассказать мне мрачные легенды…

– Виктор, вы знаете, как местные жители называют замок?

Он улыбнулся и поставил локти на стол.

– Просветите меня.

– Град з Чародеек[22].

– Правда? – Виктор взглянул на нависающее над горой строение. – Почему Замок колдунов?

– Темные дела и тайные знания. А еще человек, чье сердце было полно тьмы. – Она сделала пару глотков кофе, наблюдая за Виктором. – Традиционно история повествует нам о том, что везде, где бы ни воцарялось христианство, местные языческие культы уничтожались огнем и мечом, – продолжила она, вернув чашку на блюдце. – Аристократия была в авангарде этой борьбы – создание христианской церкви стало еще одним средством порабощения крестьян и укрепления власти знати. Конечно же, приверженцы традиционных религий были заклеймены как колдуны. Как вы понимаете, никто из этих людей не был носителем чародейского знания. Однако это не останавливало тех, кто продолжал жечь на кострах каждого, на кого падало хоть малейшее подозрение.

– По-моему, вы очень осведомлены в этом вопросе.

– Мне интересна история, это помогает понять настоящее. В те времена простой деревенский народ был вовсе не против, когда сжигали не таких, как они. Но правда заключается в том, что чехи никогда не увлекались охотой на ведьм, не считая, конечно, Боблига из Северной Моравии[23]. Преимущественно это было связано с тем, что католическая Австрия подавляла протестантов, предавая их казни по ложным обвинениям. Охота на ведьм была завезена в Чехию немцами. Как я уже говорила, история помогает понять настоящее.

– Замок назвали так, потому что он стал прибежищем колдунов? – с воодушевлением спросил Виктор, пытаясь увести Юдиту от мрачных мыслей о дне сегодняшнем. – Потому что в этих краях было много язычников?

– Может быть. Местная аристократия не пыталась сплотить чернь с помощью веры. Правителем здесь был Ян Черне Срдче, то есть Ян Черное Сердце…

– О, археолог, которого я встретил в поезде, говорил о нем, да и профессор Романек упоминал его имя. Но я понял только одно: что он когда-то был хозяином замка. – Виктор улыбнулся, любуясь красотой собеседницы. – Я весь в предвкушении, очевидно, меня ждет захватывающая история о темных временах.

– Вы даже и представить не можете, что это за история, – сказала Юдита. – Тени воспоминаний все еще висят над замком, как сказал трактирщик. Ян Черное Сердце был сыном местного герцога; не единственным сыном, у него было два старших брата. Говорят, что Ян продал свою душу дьяволу еще в раннем детстве, поэтому он и был настолько злым, тщеславным и безжалостным. Оба его брата умерли, прежде чем смогли унаследовать титул отца. Один утонул, купаясь в неглубоком озере за деревней, другой погиб: несчастный случай на охоте. – Она кивнула в сторону замка. – Видите ли, этот замок не был родовым гнездом герцога, здесь находились его охотничьи угодья. И в той, и в другой смерти подозревали причастность дьявола, но правда заключалась в том, что Ян был единственным свидетелем гибели братьев. Но как бы там ни было, он унаследовал титул и проводил в этих стенах больше времени, чем в замке, где жили его жена и дети, можно сказать, брошенные на произвол судьбы.

– И почему же этот демонический герцог предпочитал обитать здесь?

– Эти места и сейчас глушь, а тогда и подавно. Здесь был девственный уголок, рай для любителя охоты. Говорят, герцог управлял принадлежавшими ему территориями, как истинный тиран. Тотальная власть и абсолютная вседозволенность. Все боялись и тайно ненавидели его. О нем ходили всевозможные слухи, их передавали из уст в уста, и со временем они превратились в легенды. Достаточно сказать, что и сейчас никто из местных не отважится даже подойти к замку. Почти весь персонал, медицинские работники и служащие хозяйственной части, приезжают на пятидневные смены из Млада-Болеслава.

– У легенд обычно есть историческое основание, – сказал Виктор.

– Конечно, Ян Черное Сердце был страшным человеком. Он занимался оккультным практиками в замке, собрав ведьм и колдунов со всей Чехии. Поговаривали, что ему удалось вызвать то ли Чернобоха – Черного Бога, славянского дьявола, то ли Велеса, темного властелина преисподней. Ходили слухи о черных мессах и тому подобных обрядах, совершаемых в окрестных лесах и в самом замке. Правда это или нет – неизвестно, но факты остаются фактами: Ян похищал и убивал женщин и девушек из местных деревень. Сколько их было? Неизвестно, но, определенно больше ста.

– Почему вы называете эту часть легенды фактом?

– Это подтверждается историческими документами. Король распорядился отправить комиссию для расследования, и вина Яна Черное Сердце была доказана. Но его, конечно же, не казнили. Если бы он был простым крестьянином, его бы повесили или колесовали за совершенные преступления. Но вместо этого его замуровали в замке: обычное в те времена наказание для преступников знатного происхождения. Вместо того, чтобы сгноить в тюрьме или предать казни, его заточили в комнате без окон и дверей, оставив в стене небольшую щель для подачи еды и воды. Так можно было прожить годами, и даже десятилетиями. В зависимости от того, какая версия легенды вам больше по душе, слуга, приставленный к замурованному Яну Черное Сердце, был то ли глухонемым от рождения, то ли ему залили в уши свинец, а язык отрезали.

– Зачем? – ужаснулся Виктор.

– Считалось, что герцог может уговорить кого угодно подчиниться его приказам и убедить даже самого благочестивейшего человека прислуживать сатане. Многие считали, что он вовсе не был учеником дьявола, а был самим дьяволом, что Ян Черное Сердце – это Ян Черный Бог, сатана, которого навсегда заточили в замке. Так что слуга должен был быть глух к его просьбам и мольбам об освобождении. – Юдита наклонилась поближе к Виктору и, понизив голос, почти зашептала насмешливым заговорщическим тоном. – Может быть, повинуясь голосу Яна Черное Сердце, вы проводите с пациентами в башне свои сеансы черной магии? Говорят, что замуровали его именно в этой башне, потому что в ней самые толстые стены, но комнату, где он закончил свои дни, так до сих пор никто и не смог найти.

– Не припомню, чтобы слышал голоса извне, – сказал Виктор. – Мне достаточно вполне реальных демонов, с которыми я сражаюсь. Изгоняю, как вы говорите.

– Думаю, еще услышите. Одна из легенд гласит, что по ночам откуда-то доносится стук – это Ян бьет кулаками по каменным стенам и призывает своего господина, сатану, освободить его. – Юдита рассмеялась. – Возможно, именно вы и освободите его. Возможно, Ян Черное Сердце – это и есть тот самый аспект дьявола, который вы ищете. Не исключено, что он сам придет за вами. Есть еще одна легенда. Она гласит, что каменщик, замуровавший комнату, был колдуном и соратником герцога в его развратных играх. Так вот, он сделал потайную дверь, за которой скрывался проход в сеть пещер в горе под замком. Еще говорят, что призрак Яна все еще обитает в башне, но всякий раз, когда на небе появляется полная луна, он через пещеры пробирается в лес в поисках жертв, чтобы утолить жажду крови. – Она злорадно ухмыльнулась, ее темные брови насмешливо выгнулись.

В Юдите Блоховой сосуществовали и слабость, и сила, это очаровывало Виктора все больше.

– Археолог, которого я встретил в поезде, рассказывал, что пещеры под замком ведут к вратам ада, и замок был построен, чтобы запечатать доступ к ним. Вы слышали об этом?

Юдита засмеялась.

– Да уж, приходилось слышать. Местные жители называют замок и так: Пекелна Брана, что в переводе означает «Врата ада». Да, действительно, стены главной башни прочные и толстые, но функционально замок никогда не был стратегически важным форпостом, способным выстоять в случае нападения. Но в качестве тюрьмы он идеален.

– А что было раньше в комнате для сеансов? Зерновой склад? – спросил Виктор.

– Возможно, там и был склад, но поговаривают, Ян Черное Сердце использовал это помещение для своих грязных делишек. Легенда гласит, что он развлекался там со своими жертвами, по-видимому, потому что стены в этом помещении способны сдерживать любые крики. И, конечно же, именно там, как говорят местные жители, проходили всевозможные оккультные обряды, черные мессы… Там он вызывал дьявола. А теперь и вы в той же самой комнате занимаетесь тем же: вызываете дьявола.

– Подозреваю, что вы слишком долго переписывали истории болезни, – засмеялся Виктор, но стои ло ему через плечо Юдиты взглянуть на замок, он снова почувствовал себя в плену мертвенно холодных каменных стен. – Мне кажется, нам пора возвращаться…

5

Он так и не признался. И не признается. Смолак допрашивал Тобара Бихари несколько раз, но показания цыгана оставались прежними. Вернее, так было первые три или четыре раза; после этого Бихари, казалось, ушел в себя. Вопросы Смолака повисали в воздухе без ответа не потому, что Тобар игнорировал их, а потому, что не слышал их. Он смотрел куда-то прямо перед собой, смотрел так, будто видел какую-то отдаленную точку в другом измерении. Никакими уговорами, никакими предложениями не удавалось выжать из него еще хоть словечко о случившемся, кроме сказанного на первом допросе.

День за днем все меньше Тобара Бихари оставалось в этом мире. Во время допросов его уже не связывали. Тщедушный цыган как автомат садился, как автомат вставал, когда его брали за локоть, чтобы поднять со стула.

Смолак с горечью осознал, что ему никогда не заставить подозреваемого рассказать о других убийствах, которые он, возможно, совершил. Квартиру, где жил цыган, тщательно обыскали, но не нашли ни окровавленного кожаного фартука, ни предполагаемого орудия убийства, ни стеклянных бусин, подобных той, что Смолак нашел на месте преступления. Оставалось только наблюдать, как Тобар Бихари все глубже погружается в свое безмолвное безумие.

Смолак решил еще раз поговорить об этом деле с доктором Бартошем, и даже попросить его принять участие в одном из допросов, чтобы тот высказал свое мнение о психическом состоянии Бихари.

– Я же говорил вам, капитан, – сказал Бартош, когда они со Смолаком курили после допроса в коридоре полицейского участка. – Вам действительно следует обратиться за помощью к специалистам. Например, к профессору Романеку из клиники «Орлиный замок». Увы, я не компетентен…

– Все, о чем я прошу, это высказать ваше мнение, доктор. Ума не приложу, что делать с этим Бихари. Он ведет себя не так, как обычно ведут себя виновные. Он ушел в себя. Иногда кажется, что он и не подозревает, что в комнате, кроме него, есть еще кто-то.

– Да, я тоже это заметил, – кивнул Бартош. – Он двигается, только когда его коснутся. Послушно сидит, когда его сажают на стул. Такое поведение называют «восковой гибкостью», и это предшествует полномасштабной кататонии[24]. Судя по тому, что мне довелось увидеть, он проявляет также признаки онейрофрении[25], то есть видит сны во время бодрствования. Боюсь, он вскоре перестанет говорить, перестанет двигаться, перестанет реагировать на раздражители.

– Как вы думаете, в чем причина этого расстройства?

Бартош стряхнул сигаретный пепел со своего изрядно помятого костюма и пожал плечами.

– Он пребывает в состоянии сильного шока. Это шок от встречи лицом к лицу с дьяволом. Я имею в виду, что он противостоит какой-то чудовищной части себя, своему внутреннему дьяволу. Но можно также допустить, что тем вечером с ним действительно был кто-то, и этот кто-то – настоящий Кожаный Фартук, воля и дух которого намного сильнее, чем у Бихари. Думаю, наш единственный шанс узнать, кто он на самом деле – Кожаный Фартук или нет, это привлечь к работе психиатров.

– Хорошо, доктор, я попробую позвонить профессору Романеку. Посмотрим, что он скажет.

Дверь открылась, и полицейский вывел в коридор из комнаты для допросов Тобара Бихари, лицо цыгана ничего не выражало.

Смолак и Бартош молча проводили его взглядами.

– Звоните профессору как можно скорее, – вздохнул Бартош, – пока несчастный не покинул этот мир.

Смолак кивнул.

Вдруг из-за угла коридора раздался крик, и детектив сорвался с места – сработал профессиональный инстинкт. Доктор Бартош побежал за ним.

Конвоир Бихари лежал на полу со сломанным носом; цыган наклонился над ним и вытаскивал из кобуры пистолет. По кровавому пятну на стене, выкрашенной кремовой краской, было понятно, что произошло: Бихари припечатал полицейского лицом об стену.

Смолак замер и протянул руку, чтобы остановить Бартоша.

– Вернитесь за угол, доктор, – сказал он глухо и спокойно.

– Но…

– Делайте, что вам говорят, доктор, сейчас же вернитесь за угол, – повторил Смолак, не отрывая глаз от Тобара Бихари и табельного пистолета у него в руках. – Тобар… – Смолак протянул руку. – Тобар, давай договоримся не делать глупости. Отдай мне пистолет.

В ответ Бихари прицелился в лицо детектива.

– Стой на месте, – проговорил он спокойно.

Казалось, перед Смолаком был другой человек. Не запуганный до смерти, не вялый и пассивный, как в последние дни, а уверенный в себе. У Смолака мелькнула мысль, что сумасшествие Бихари было хитрой уловкой расчетливого, организованного ума, способного на жестокие, тщательно продуманные убийства.

Детектив мысленно измерил расстояние между собой и цыганом и мгновенно подсчитал, как быстро сможет его преодолеть и сколько пуль выпустит за это время в него цыган.

– Стой, где стоишь, – повторил Бихари. – Я не хочу делать тебе больно, Смолак. Я никого не хочу обижать.

– Тогда отдай мне пистолет, Тобар.

– Я верну тебе пистолет, но хочу, чтобы сначала ты пообещал мне кое-что.

– Тобар, я не имею права заключать сделки. Я полицейский.

– Речь не о сделке. У тебя нет ничего такого, что ты можешь мне предложить. Я хочу, чтобы ты дал мне обещание.

– Обещание? Какое?

– Я не могу жить с ним в голове. То, что он сделал со мной… Я не могу с этим жить.

Смолак слышал, как по коридору бегут полицейские, которых, вероятно, позвал доктор Бартош.

– Отдай мне пистолет, Тобар. Сейчас же!

– Выполни обещание.

– Да какое же?!

– Бэнг – дьявол, – продолжил Бихари. – Он дьявол, и его нужно остановить. Я хочу, чтобы ты пообещал мне остановить его.

– Обещаю, – ответил Смолак.

– Спасибо…

Раздался оглушительный хлопок выстрела. Каждая мышца в теле Смолака напряглась, готовясь к удару пули. Но вместо этого он увидел, как череп цыгана взорвался фонтаном крови. Нижняя челюсть в том месте, куда тщедушный Бихари мгновение назад приставил дуло пистолета, стала черно-серой от пороха. Ноги цыгана подкосились, и он, как тяжелый мешок, рухнул на пол. Ничтожная жизнь оборвалась.

Стивен Кинг

Смолака окружили полицейские. Доктор Бартош наклонился, чтобы осмотреть безжизненное тело. Вокруг головы цыгана на каменном полу образовался темно-алый ореол.

Откровения Бекки Полсон

Смолак никак не мог понять, были ли последние слова Тобари Бихари признанием или нет.

6

Случившееся было в общем-то просто — во всяком случае в начале. А случилось то, что Ребекка Полсон прострелила себе лоб из пистолета 22-го калибра, принадлежавшего Джо, ее мужу. Произошло это во время ее ежегодной весенней генеральной уборки, которая в этом году (как и почти в каждом году) пришлась на середину июня. В таких делах Бекки обычно мешкала.

Начинало смеркаться. Они поднимались к замку. Вокруг крыш, напоминавших колпаки ведьм, собирались облака, и тени в лесу сгустились.

Она стояла на невысокой стремянке и рылась в хламе на верхней полке стенного шкафа в нижнем коридоре, а полсоновский кот, массивный полосатый Оззи Нельсон, сидел в дверях гостиной и наблюдал за ней. Из-за спины Оззи доносились встревоженные голоса полсоновского большого старого «Зенита», который позже стал чем-то далеко превосходящим обычный телевизор.

Они прошли только полпути. Серо-голубое небо становилось все темнее. Внезапно по листве деревьев забарабанил каплями проливной дождь, вымочивший одежду насквозь буквально за несколько минут.

Бекки стаскивала с полки то одно, то другое — не обнаружится ли что-нибудь, еще годное к употреблению, хотя, правду сказать, не надеялась на это. Четыре-пять вязаных зимних шапочек, все побитые молью и частично распустившиеся. Она бросила их через плечо на пол коридора. Затем том «Ридерс дайджест» от лета 1954 года, предлагающий выжимки из «Безмолвно струись, струись глубоко» и «А вот и Джоггл». От сырости он разбух до размеров манхэттенской телефонной книги. Его тоже — через плечо. А! Зонтик вроде бы исправный… и картонная коробка с чем-то.

– Идемте! – Юдита схватила Виктора за запястье и потянула на узкую тропинку в стороне от дороги.

Коробка из-под туфель. То, что внутри, оказалось тяжелым. Когда она наклонила коробку, оно сдвинулось. Она сняла крышку и бросила ее через плечо (чуть было не угодив в Оззи, решившего подойти поближе). Внутри коробки лежал пистолет с длинным стволом и рукояткой под дерево.

– Куда вы меня тащите?

— Ой! — сказала она. — Эта пакость!

– Не задавайте лишних вопросов, – отрезала она. – Там, по крайней мере, сухо.

Она вынула пистолет из коробки, не заметив, что курок взведен, и повернула его, чтобы заглянуть в маленький змеиный глаз дула, полагая, что увидит пулю, если она там.

Они побежали. Тонкие, холодные от дождя пальцы Юдиты сжимали его руку. Темная чаща смыкалась вокруг тропы. Виктор ощутил, как его охватывает иррациональный страх клаустрофобии.

Она помнила этот пистолет. До последних пяти лет Джо был членом дерриковского «Ордена Лосей». Лет десять назад (а может быть, пятнадцать) Джо под винными парами купил пятнадцать лотерейных билетов Ордена. Бекки так разъярилась, что две недели не разрешала ему совать в себя его мужской причиндал. Этот пистолет 22-го калибра для учебной стрельбы был третьим призом лотереи.

– Вперед! Вперед! – подбадривала Юдита, почувствовавшая его смятение.

Джо некоторое время из него постреливал, вспомнила Бекки. Пулял по бутылкам и консервным банкам на заднем дворе, пока она не пожаловалась на грохот. Тогда он начал уходить с пистолетом в песчаный карьер, в который упиралась их дорога. Она чувствовала, что он уже тогда утратил интерес к этому занятию — но еще некоторое время продолжал стрелять, чтобы она не воображала, будто взяла над ним верх. А потом пистолет исчез. Она думала, Джо его променял на что-нибудь — на зимние покрышки или аккумулятор, — а он тут.

Вскоре плотная чаща начала редеть, и они оказались на поляне, посреди которой стояло деревянное здание. Над покатой крышей высился остроконечный шпиль, на вершине которого был шар, а над шаром – православный крест с нижним косым подножием и двумя верхними горизонтальными поперечинами. Стены были покрыты замысловатой резьбой, вход обрамляли колонны из темной древесины.

Бекки поднесла дуло к самому глазу, заглядывая внутрь, стараясь углядеть пулю. Но видела только темноту. Ну, значит, не заряжен.

Древняя славянская часовня. По стилю и резьбе Виктор догадался, что она была построена примерно в XVI веке. Для человека, имеющего представление об истории Богемии, о бесконечных сменах политических и религиозных влияний, эта часовенка, запрятанная подальше от любопытных глаз, не была чем-то удивительным. Виктора изумило другое: несмотря на почтенный возраст, здание было в отличном состоянии; очевидно, кто-то из деревни поддерживал здесь порядок.

«Все равно заставлю его от него избавиться, — думала она, спускаясь со стремянки спиной вперед. — Сегодня вечером; Когда он вернется с почты. „Джо, — скажу я, — пистолет в доме ни к чему, даже если поблизости нет детей и он не заряжен. Ты же из него даже по бутылкам не стреляешь“, — вот что я скажу».

Юдита потянула его за руку.

– Идемте, – скомандовала она.

Думать так было очень приятно, но подсознание знало, что она, конечно, ничего подобного не скажет. В доме Полсонов дороги выбирал и лошадьми правил почти всегда Джо. Наверное, лучше всего было бы самой от него избавиться — закинуть в пластиковый мешок под остальной хлам с этой полки. И пистолет вместе со всем остальным отправится на свалку, когда Винни Марголис в следующий раз остановится забрать их мусор. Джон не хватится того, о чем давно забыл — крышку коробки покрывал ровный густой слой пыли. То есть не хватится, если у нее достанет ума не напоминать ему о нем.

Они поднялись по узкому крыльцу. Виктор отодвинул тяжелый засов и толкнул массивную дубовую дверь, но дверь так и не сдвинулась с места.

Бекки спустилась с последней ступеньки стремянки. И тут левой ногой наступила на «Ридерс дайджест». Верхняя крышка поехала назад, потому что сгнивший переплет тут же лопнул. Бекки зашаталась, сжимая пистолет в одной руке, а другой отчаянно размахивая, чтобы сохранить равновесие. Ее правая ступня опустилась на кучку вязаных шапочек, которые тоже поехали под ней. Падая, Бекки поняла, что выглядит как женщина, которая затеяла самоубийство, а не уборку.

– Я и раньше пыталась попасть сюда, – сказала Юдита, – но тут всегда заперто. Полагаю, должен быть какой-то потайной замок. Но и на крыльце можно спрятаться от дождя.

Они стояли и молчали, засмотревшись на потоки ливня, пронизывающие чащу. Виктор отметил, что чувствует небывалую легкость – ни тени беспокойства, обычно охватывающего его в лесу.

«Ну, он не заряжен», — успела подумать она, но пистолет-то был заряжен, а курок взведен. Взведен на протяжении многих лет, будто поджидал ее. Она тяжело плюхнулась на пол, и боек пистолета ударил по пистону. Раздался глухой невпечатляющий хлопок, не громче, чем детская шутиха в жестяной банке, и пуля «винчестер» двадцать второго калибра вошла в мозг Бекки Полсон чуть выше левого глаза. Она просверлила черную дырочку, чуть голубоватую по краям, цвета едва распустившихся касатиков.

«Наверно, дело в Юдите», – подумал он.

Ее затылок стукнулся о стену, и в левую бровь из дырочки сползла струйка крови. Пистолет, из дула которого курился светлый дымок, упал к ней на колени. Ее руки секунд пять легонько барабанили по полу, левая нога согнулась, потом рывком распрямилась. Кожаная тапочка слетела со ступни и ударилась о противоположную стену. Глаза Бекки оставались открытыми еще полчаса, их зрачки то расширялись, то сужались.

– Как вы узнали об этом месте? – спросил он.

Оззи Нельсон подошел к двери гостиной, мяукнул по адресу Бекки и начал умываться.

– Я часто гуляю по лесу. Вы ведь говорили, что иногда нужно проводить время вне замка. Ах да, это говорил профессор Романек… В общем, мне кто-то рассказал, что по пути из замка в деревню когда-та была часовня, и я решила, что обязательно найду ее. Этой часовне, должно быть, несколько сотен лет.



Виктор осмотрелся. Казалось бы, мрачноватому на вид зданию самое место в лесу, но оно почему-то выглядело здесь инородным.

Джо заметил пластырь над ее глазом, когда она вечером накрывала ужин. Он пришел домой полтора часа назад, но последнее время словно бы ничего в доме не замечал, поглощенный чем-то своим, бесконечно от нее далеким. Это не тревожило ее так, как когда-то — во всяком случае, он не допекал ее требованиями допустить его мужской причиндал в ее дамскость.

– А вдруг именно в этой часовенке ваш Ян Черное Сердце проводил свои жуткие ритуалы? – усмехнулся молодой доктор и, гримасничая, наклонился к Юдите. Их лица сблизились так, как если бы они собрались обменяться поцелуем.

— Что это у тебя с головой? — спросил он, когда она поставила на стол миску фасоли и блюдо с багровыми сосисками.

– Кажется, дождь утих, – неловко сказала Юдита. – Нам нужно успеть вернуться в замок, пока он снова не пошел.

Виктор не сводил с нее глаз.

Она рассеянно потрогала пластырь. Да, действительно, что у нее с головой? Она толком не помнила. В середине дня был какой-то черный провал, будто чернильное пятно. Она помнила, как кормила Джо завтраком и стояла на крыльце, когда он уехал на почту на своем «пикапе» — все это было кристально ясным. Она помнила, как загрузила новую стиральную машину бельем, пока по телевизору гремело «Колесо Фортуны». Это тоже было ясным. Затем начиналось чернильное пятно. Она помнила, как положила цветную стирку и включила холодный цикл. У нее сохранились очень смутные, очень сбивчивые воспоминания, как она поставила в духовку два замороженных обеда «Голодный муж» (Бекки Полсон любила поесть), но после — ничего. До той минуты, когда она очнулась на кушетке в гостиной. Оказалось, что она сменила брюки и цветастую блузу на платье и надела туфли на высоких каблуках. И заплела волосы в косы. Что-то давило ее колени и плечи, а лбу было щекотно. Оззи Нельсон! Оззи задними ногами стоял у нее на коленях, а передние лапы положил ей на плечи. Он деловито вылизывал кровь с ее лба и из брови. Она сбросила Оззи на пол и посмотрела на часы. Джо вернется домой через час, а она даже еще не занялась ужином. Она потрогала голову, которая вроде бы побаливала.

– Да, нужно успеть…



Юдита начала было спускаться по ступенькам, как вдруг остановилась, заметив что-то на деревянной колонне крыльца. Она подошла поближе, нахмурилась и провела пальцем по древесине.

— Бекки?

– Странно, я раньше этого не видела…

— Что? — Она села на свое место и принялась накладывать себе фасоль.

– Чего – «этого»? – спросил Виктор.

— Я спросил, что у тебя с головой?

– Здесь что-то вырезано на колонне.

Виктор засмеялся.

— Посадила шишку, — сказала она… хотя, когда она спустилась в ванную и погляделась в зеркало, выглядело это не шишкой, выглядело это дыркой. — Просто шишку посадила.

– Да вся часовня покрыта резьбой.

— А! — сказал он, утрачивая интерес, развернул свежий номер «Спорте иллюстрейтид», который пришел утром, и тут же погрузился в сон наяву. В этом сне он медленно скользил ладонями по телу Нэнси Фосс. Этому занятию, как и тем, что вытекали из него, он усердно предавался последние полтора месяца или около того. Бог да благословит почтовые власти Соединенных Штатов за то, что Нэнси Фосс перевели из Фолмута в Хейвен — вот и все, что он мог бы сказать. Потеря для Фолмута — удача для Джо Полсона. Выпадали целые дни, когда он почти не сомневался, что умер и попал на Небеса, а таким резвым причиндал в последний раз был в дни, когда он в девятнадцать лет путешествовал по Западной Германии с армией США. Потребовалось бы куда больше, чем пластырь на лбу жены, чтобы по-настоящему привлечь его внимание.

Бекки положила себе три сосиски, поразмыслила и добавила четвертую. Облила сосиски и фасоль кетчупом, а потом все хорошенько перемешала. Результат несколько напоминал последствия столкновения двух мотоциклов на большой скорости. Она налила себе виноградного сока «Кул-Эйд» из кувшина на столе (Джо пил пиво) и тогда кончиками пальцев потрогала пластырь — она то и дело к нему прикасалась, едва его наклеила. Всего лишь прохладная лента. Это-то нормально… но под ней ощущалась круглая впадина. Дырка. Вот это нормальным не было.

– Нет, посмотрите. – Она отодвинулась, позволив Виктору наклониться, чтобы рассмотреть так заинтересовавший ее фрагмент.

— Прост» шишку набила, — пробормотала она опять, будто заклинание. Джо не поднял головы, и Бекки принялась за еду.

– Все понятно, – сказал он. – Здесь что-то написано, вырезано ножом.

«Ну, аппетита это мне не испортило, что бы там ни было, — думала она. — Да и что его портит? Еще не было такого случая. Когда по радио объявят, что все эти ракеты запущены и близок конец света, я, наверное, буду есть и есть, пока одна не вдарит по Хейвену».

– Что это за алфавит? Это не латиница и не кириллица. Это глаголица?

Она отрезала себе ломоть от каравая домашней выпечки и начала подбирать фасолевую жижицу.

– Именно она, – подтвердил ее догадку Виктор.

При виде этой… этой метки у себя на лбу она тогда испугалась, очень испугалась. Нечего себя обманывать, будто это просто метка, вроде синяка. А если кому-то хочется узнать, подумала Бекки, так она им объяснит, что увидеть лишнюю дырку у себя в голове — не самое бодрящее зрелище. Как-никак в голове помещается мозг. Ну а что она сделала тогда…

Буквы были вырезаны на темной от времени древесине с особым прилежанием, ясно просматривались четыре строчки, но понять их было невозможно.

Она попыталась отогнать эту мысль, но было слишком поздно. «Слишком поздно, Бекки», — бубнил голос у нее в голове — совсем такой, какой был у ее покойного отца.

– Хм, странно… – сказал он.

Она тогда уставилась на дырку и смотрела на нее, а потом открыла ящик слева от раковины, порылась в своей убогой косметике руками, которые словно были не ее. Вытащила карандашик для бровей и снова посмотрела в зеркало.

– Что странно?

Она подняла руку с карандашиком, повернув его тупым концом к себе, и начала медленно засовывать в дырку на лбу. «Нет! — стонала она про себя. — Прекрати, Бекки, ты же не хочешь…»