— Что за глупости, женщина? Конечно, он ждет меня.

— У него очень важная встреча! — запротестовала секретарша, но он решительно шагнул к двери и отворил ее.

Даже Аргайл, обычно не очень чуткий к психологической атмосфере, почувствовал, что радостью здесь не пахнет. Это было вполне объяснимо, учитывая, что вокруг незажженного камина сидели с унылыми лицами Томмазо, Энрико Спелло и Эдвард Бирнес.

— Доброе утро, джентльмены. Рад видеть вас в таком прекрасном настроении. — Боттандо потирал руки, его жизнерадостность ничуть не убавилась, несмотря на явно недружелюбный прием.

С преувеличенной любезностью он представил всех друг другу, хотя отлично помнил, что все давно знакомы. Наконец генерал сел и сияющим взглядом обвел всех присутствующих.

— Ну, директор, нам нужно многое обсудить. Во-первых, как вам известно, музей получил нового Рафаэля, и теперь мы можем официально объявить первого подделкой.

Томмазо кивнул.

— Это утешает. Какая жуткая история. Я даже подумать не мог, чтобы Ферраро… — Он покачал головой, но скорее печально, чем осуждающе.

— Да, в самом деле неприятно. Но сейчас я должен исполнить еще более неприятную обязанность.

— Какую?

Боттандо вытащил из кармана листок бумаги и снова обвел взглядом присутствующих.

— Это предписание на арест, — извиняющимся тоном объявил он, но всем было ясно, что генерал наслаждается моментом.

Он прокашлялся, дабы не споткнуться на полуслове, читая документ. Он любил подобные церемонии.

— Кавалер Марко ди Томмазо, я имею предписание арестовать вас по обвинению в заговоре против государства, в заговоре с целью совершения подделки, в намерении запутать следствие и в уклонении от налогов.

ГЛАВА 15

Они сидели в кабинете Боттандо и пили кофе. Два удобных стула занимали Спелло и Бирнес, Флавия с Аргайлом примостились на металлических табуретках, которые генерал держал на всякий случай. Боттандо восседал за своим рабочим столом, излучая самодовольство; Спелло и Бирнес смотрели на него спокойно; тревога в глазах Флавии и Аргайла тоже постепенно рассеивалась, уступая место безмерному облегчению.

— Вот это день! Я бы отдал целое состояние за то, чтобы увидеть выражение лица нашего директора, когда я зачитал ему предписание на арест. У него даже язык начал заплетаться, — говорил Боттандо со счастливой улыбкой. — Все прошло как нельзя лучше. Я особенно горжусь тем, что прижал его с уклонением от налогов. Ах, с каким удовольствием будут читать завтрашние газеты! И это за месяц до утверждения бюджета на следующий год. Я думаю, теперь мне удастся повысить зарплату своим сотрудникам процентов на двадцать и выбить у министра пять новых ставок.

— Мне было страшно наблюдать за вашей авантюрой, — не выдержал Аргайл. — Ведь вы блефовали. А если бы он не признался? Как бы вы тогда выкручивались?

— Боже милостивый, да за кого вы меня принимаете, молодой человек? То, что я имею несколько фунтов лишнего веса и не могу носиться по всей Европе как скорый поезд, вовсе не означает, что меня следует списать в тираж. И я нисколько не блефовал: ведь вы нашли картину. В противном случае я, конечно, был бы намного осмотрительнее. Без вашей помощи я бы точно не сумел ничего доказать.

Англичанин покраснел, и Боттандо улыбнулся ему.

— У меня не оставалось сомнений, что это он. А вы так жаждали упечь за решетку бедного сэра Эдварда, что перестали замечать очевидное. Я же спокойно все обдумал в тиши своего кабинета и разгадал преступный замысел.

— Вас никогда не упрекали в бахвальстве? — ненароком поинтересовался Аргайл.

— Будьте великодушны: у меня не часто бывают такие хорошие дни.

— Вы собирались сказать про очевидное.

— Да. Прежде всего я прикинул, кто мог знать об открытии Аргайла. Он сказал, что поставил в известность только одного человека — своего университетского преподавателя, который живет на вилле друга в Тоскане, расположенной к востоку от Монтепульчано. Интересно, да?

Флавия и Аргайл скрестили руки на груди и с недоверчивым видом слушали генерала.

— Вот. А я говорил вам — Флавии точно говорил, — что Томмазо собирался уйти в следующем году на пенсию и поселиться у себя на вилле в Тоскане. На вилле недалеко от Пьенцы. Бывали там когда-нибудь? Нет? Напрасно, чудесный городок. Настоящая жемчужина. Туда очень просто добраться: сначала до Монтепульчано, а оттуда остается проехать всего несколько миль на восток. И мне показалось невероятным, — продолжил Боттандо, — что два столь увлеченных искусством человека жили в непосредственной близости друг от друга и не общались. Я сделал всего один звонок, и мои предположения подтвердились. Ваш преподаватель жил на вилле у Томмазо, когда вы послали ему наброски своей диссертации.

Это был первый кусочек мозаики. Мне не удалось найти доказательств осведомленности сэра Эдварда, зато я выяснил, что у Томмазо была возможность узнать о вашем открытии и подготовить аферу. Он провел самостоятельное расследование и обнаружил, что ваши выводы неверны. По некотором размышлении он пришел к мысли, что если под изображением Мантини нет Рафаэля, то нужно сделать так, чтобы он появился. Вспомните свои слова: если кто-нибудь обнаружит под верхним слоем картины изображение, выполненное в стиле Рафаэля, то, безусловно, поверит, что это настоящий Рафаэль.

Но Томмазо не так прост. Он понимал: публика не примет за шедевр обычную мазню под старину. Ему требовался настоящий мастер. И кого же он пригласил? Да конечно же, старого доброго профессора Морнэ, под чьим руководством он обучался премудростям художественного ремесла в Лионе. Он сделал правильный выбор: Морнэ действительно был отличным специалистом. Мошенники приобрели несколько старых полотен для практики. Затем Морнэ очистил центральную часть одной из картин, написал свою «Елизавету», покрыл ее защитным слоем, написал копию картины Мантини, затемнил и состарил ее и после этого незаметно подменил картину в церкви Святой Варвары. На этом роль Морнэ закончилась.

Конечно, я немного подозревал Томмазо, но долгое время не мог поверить, что главный куш достался не Бирнесу. К тому же у директора во всех случаях было железное алиби. Поэтому я склонялся к версии Флавии, полагавшей, что аферу организовал Бирнес.

Отгадка начала выкристаллизовываться в моей голове только после того, как мне позвонил Бирнес. Он был страшно взволнован: Аргайл сообщил ему, что «Елизавету» признали подделкой и ему придется вернуть деньги. — Генерал повернулся к молодому англичанину. — Кстати, зачем вы это сделали?

Флавия посмотрела на Аргайла с осуждением, и он снова почувствовал себя дураком.

— Я уже говорил Флавии — я надеялся, что сэр Эдвард помчится в Сиену и попытается уничтожить картину. Тем самым он выдал бы себя, и тогда вы смогли бы его арестовать. Полагаю, мне следует перед вами извиниться, — сказал он Бирнесу. Тот примирительно кивнул.

— Что ж, неплохая идея, — одобрил Боттандо, чем несказанно удивил и Флавию, и Аргайла. — Если бы он действительно был преступником, это могло бы сработать. Честно говоря, я и сам избрал такую же тактику. В принципе вы оказали мне большую услугу, поговорив с Бирнесом, потому что именно после вашего визита он позвонил мне и рассказал, что когда-то Томмазо был учеником Морнэ. До этого момента я считал, что поджечь картину и убить Манцони мог только Аргайл. Тогда автоматически вовлеченным в преступление оказывался Бирнес, поскольку Аргайл, по моему мнению, не способен организовать аферу с подделкой картины.

— Премного благодарен, — кивнул Аргайл.

— Не обижайтесь, просто я знал, что у вас нет опыта в подобных делах. Но убить человека вы вполне способны; в то же время я не мог представить никого из этих грузноватых — прошу прощения, джентльмены — эстетов, бросающихся на Манцони с ножом. Таким образом, я зашел в тупик.

Боттандо отвинтил крышечку бутылки с минеральной водой, налил себе стакан и пустил бутылку по кругу.

— На самом деле все происходило так: Томмазо, не раскрывая своего инкогнито, поручил Бирнесу купить картину. Тем временем он подготовил почву в правительстве: нажал на министра культуры и добился от него обещания вернуть в Италию шедевр национального искусства, если вдруг представится такая возможность.

Музей покупает картину, Томмазо дает указание брать образцы краски только в тех местах, где сохранилось оригинальное изображение. К несчастью для него, этот разговор подслушала и пересказала мне его секретарша, когда я ожидал в приемной. Вот что бывает, когда заставляешь посетителей ждать.

Далее Флавия летит в Лондон, и Аргайл сообщает ей о своих подозрениях. Я передаю информацию директору, отчего он приходит в ярость. Но уничтожить картину он решился только после того, как я собрался лететь в Швейцарию по делу Морнэ. Томмазо почувствовал, что обман может раскрыться, и приступил к решительным действиям.

Был и еще один любопытный момент, после которого я начал смотреть на Томмазо как на возможного преступника. Он неожиданно объявил о намерении уйти на пенсию в следующем году и назначил своим преемником Ферраро. По меньшей мере странный поступок, учитывая его давнюю неприязнь к этому человеку. Я полагаю, Ферраро собрал какой-то компромат на Томмазо, когда управлял музеем в отсутствие Томмазо и Спелло. Директор объяснил мне свой выбор тем, что Ферраро отлично зарекомендовал себя в этот период. Возможно, он и в самом деле проявил себя хорошим управленцем, но я склонен думать, что он просто надавил на Томмазо.

Далее. Ферраро рассказывает Томмазо, что я получил доказательства того, что картина является подделкой, и предлагает свой план действий. Томмазо соглашается, и Ферраро, как более безжалостный член шайки, берется за его осуществление.

Он оказался в затруднительном положении. Если бы раскрылась афера Томмазо с картиной, репутация директора была бы навеки погублена, а Ферраро утратил бы надежду занять его пост. Если картину уничтожить, то доказать факт подделки будет невозможно, но тогда директора обвинили бы в неспособности сохранить национальное достояние.

Поразмыслив, он решил, что вину можно переложить на кого-нибудь другого. Так в газетах появились статьи с выпадами в адрес комитета по безопасности. В этих статьях Спелло выставили потенциальным преступником, а из меня сделали козла отпущения. Долгое время я не видел за этим ничего, кроме бюрократической возни, но как только изменил угол зрения, туман начал рассеиваться.

В их защите было два слабых места. Во-первых, кто-то должен был наблюдать за процессом создания фальшивой картины. Этим занимался Манцони. В надежде упрочить свое положение в музее он сообщил об этом Ферраро. Тогда Ферраро незаметно выскользнул из музея, убил молодого реставратора, так же незаметно вернулся и поздно вечером демонстративно прошел мимо охраны.

Вторым проколом оказался поджог картины. Сейчас-то я вижу, как все происходило. Но на тот момент я считал, что все три преступления — подделку, поджог и убийство Манцони — совершил один человек. У Томмазо было железное алиби и на момент убийства, и на момент поджога.

Флавия вмешалась:

— Но у Ферраро тоже было алиби на момент поджога. Вы сами мне говорили.

— Верно, Томмазо подтвердил мне алиби Ферраро, а американцы подтвердили алиби Томмазо. Но мы не спрашивали американцев о Ферраро. Вчера я решил перезвонить им, и они сообщили, что Ферраро был с ними не до конца встречи. Мне и самому следовало додуматься до этого, ведь я видел Ферраро в общем зале еще за десять минут до того, как появился Томмазо с американцами.

Генерал сделал паузу, восстанавливая ход своих мыслей.

— Но все эти открытия я сделал всего лишь два дня назад. После звонка Бирнеса, когда все кусочки мозаики сложились в единую картину, я оказался в патовой ситуации. Ужасно знать, кто совершил преступление, и не иметь возможности доказать его вину. Мне предстояло сделать нелегкий выбор: сказать или не сказать Ферраро о том, что Аргайл с Флавией поехали в Сиену. Если бы я ничего не сообщил ему, мы получили бы доказательство подделки, но мошенник и убийца остался бы безнаказанным. Но сказать ему — значило поставить вас под удар. Естественно, я беспокоился, опасаясь за вашу жизнь и судьбу картины.

Вы не представляете, какие муки я испытывал. Сэр Эдвард убедил меня. Он посоветовал наводнить Сиену полицейскими в штатском, чтобы они следили за каждым вашим шагом. Я прилетел в Сиену вертолетом, разместился в отеле — не таком роскошном, как тот, что выбрали для себя вы (я всего лишь скромный полицейский), — и возглавил всю операцию.

Мы сумели бы вас уберечь, если бы вы не спрятались в туалете — оригинальная, но довольно нелепая идея. Мы были уверены, что проглядели вас, когда вы выходили из музея. В панике мы прочесали все улицы и рестораны — безрезультатно. Я уже думал, вы лежите где-нибудь в темном переулке с перерезанным горлом. У меня даже разыгралась язва на нервной почве.

Мы поняли, что вы находитесь в музее, только когда Ферраро упал бездыханным с башни. Он приземлился прямо у ног полицейского, который контролировал площадь Кампо. Тот сразу позвал меня.

Никто не заметил, как Ферраро постучался с черного хода, огрел дубинкой ночного сторожа и проник в здание. Это произошло из-за того, что все силы мы бросили на ваши поиски. Но справедливость все же восторжествовала: Ферраро отправился в мир иной, а Томмазо — за решетку.

— И что теперь будет? Какое обвинение ему предъявят?

— Пока его поместили в камеру предварительного заключения, чтобы он не скрылся в Аргентине — излюбленном месте беглых преступников. Я думаю, он пробудет там не меньше восемнадцати месяцев, прежде чем прокурор подготовит дело. Затем состоится суд, и Томмазо будет признан виновным. Убейте меня, не знаю, почему это требует столько времени, но судебное разбирательство обещает быть занимательным.

Аргайл нерешительно, как школьник, поднял руку, но слова ему так и не дали. Заговорила Флавия:

— Я все-таки не понимаю, зачем Томмазо все это затеял. Ведь он имел деньги, замечательную работу, всеобщее признание и уважение. Зачем он ввязался в эту аферу?

— О-о, это как раз один из тех моментов, который в первую очередь вызвал у меня подозрение. Последние полгода я постоянно слышал о невероятном богатстве Томмазо. Но когда я всерьез задумался, меня вдруг осенило, что никогда раньше я не слышал об этом сказочном богатстве. Я просмотрел его досье и отчеты о своих старых делах. Кстати, очень полезная вещь. Я обнаружил, что при крещении он получил девичью фамилию матери — Марко. С этой фамилией был связан большой скандал — я тогда только пришел работать в полицию. Семья обанкротилась. Юный Томмазо, привыкший к роскоши и светскому обществу, оказался в полной нищете. Думаю, тогда у него и появилась мечта вернуть себе деньги и общественное положение. Что касается второго, то здесь он в значительной мере преуспел, а вот с первым никак не клеилось. И вдруг практически одновременно с появлением «Елизаветы» Томмазо распустил слух о своем невероятном богатстве.

Бирнес немного отодвинул кресло от камина и впервые подал голос:

— Отчасти во всей этой истории есть и моя вина… Наверное, Томмазо сумел бы организовать аферу и без моей помощи, но для полного триумфа ему было необходимо вовлечь в это дело меня. К тому же он знал, что в случае чего первым меня же и заподозрят. Помните, я рассказывал вам о деле Корреджио? Я тогда совершил ошибку, забрав картину обратно — тем самым я как бы подтвердил свою вину. Но я взял ее именно потому, что был уверен в ее подлинности и знал, что легко продам ее другому покупателю. Я провел экспертизу, доказал подлинность картины и действительно продал ее еще дороже, чем Томмазо. Он оставил свой пост в Тревизо из-за пустых подозрений нескольких дилетантов.

От злости Томмазо кусал себе локти, и его можно понять. Меня он возненавидел — я доказал, что он был вдвойне не прав. И когда Томмазо представилась возможность взять реванш, он, естественно, воспользовался ею. Кроме того, он хотел посмеяться над всеми, кто относился к нему с презрением. Каждая новая статья о «Елизавете» Рафаэля, каждая новая книга и научная диссертация доставляли ему наслаждение — Томмазо упивался своей местью. Я не исключаю того, что впоследствии он и сам бы мог поспособствовать раскрытию обмана, чтобы разорить меня и выставить искусствоведов на посмешище.

Но Аргайл посеял зерна сомнения слишком рано и неожиданно для него, потом всплыло имя Морнэ, а затем и Ферраро взял его в оборот. Гениальная шутка начала представлять угрозу для Томмазо. В какой-то степени я даже сочувствую ему и жалею, что его обман раскрылся. Но зато теперь мы имеем настоящего Рафаэля.

Аргайл покачал головой:

— Видите ли, в чем дело. Боюсь, что нет. Я все пытался вам сказать… Похоже, я снова ошибся…

Наступила пауза, за которой последовал всеобщий стон. И только Флавия, которая со страхом ждала этого заявления, вздохнула наконец с облегчением.

— Опять?! — Боттандо приподнял брови. — Во второй раз? Еще одна ошибка? Но Флавия сказала, что вы нашли ее. Вы же заявили ей, будто под верхним слоем обнаружили краску.

Аргайл вымученно улыбнулся:

— Краску, да не ту. Там действительно была светло-зеленая краска. Но я не успел объяснить Флавии, что это как раз плохой признак. Перед тем как начать писать картину, художники всегда грунтуют холст — как правило, белой краской. Но Мантини предпочитал светло-зеленую. Так что это самый настоящий Мантини, и под ним ничего нет. Я опять нашел не ту картину.

Все смотрели на Аргайла с печальным недоумением. Он чувствовал себя насекомым под лупой.

— Вы должны были сообщить мне об этом раньше, — с нажимом сказал Боттандо. — Я пошел к Томмазо только потому, что был уверен: мы наконец получили стопроцентное доказательство того, что «Елизавета» оказалась фальшивкой. А если бы он стал все отрицать? Мы ничего не смогли бы доказать. Вы дважды ошиблись в течение одного года. Это рекорд.

— Я знаю, — грустно согласился Аргайл, — мне и самому ужасно неприятно. Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что оба раза я был абсолютно уверен. Я не могу понять, почему так случилось. Должно быть, я что-то упустил. Но в третий раз мне уж точно должно повезти, правда?

— Нет, неправда. Забудьте о Рафаэле. Больше вам никто не поверит, даже если вы найдете настоящего. Займитесь своим Мантини — с ним по крайней мере все ясно. И в будущем будьте скромнее.

* * *

После этого разговора прошло несколько месяцев, которые Аргайл, следуя совету генерала, посвятил тому, чтобы Карло Мантини занял подобающее ему место в художественном пантеоне. Его неожиданная увлеченность предметом диссертации была связана не только с исследовательским азартом. Бирнес простил Аргайлу его подозрения, но мягко дал понять, что тот должен как-то оправдать дружеское доверие. Он также намекнул, что после того, как Аргайл защитит диссертацию, он мог бы взять его на работу в свою римскую галерею.

Когда у Аргайла замаячила перспектива постоянного проживания в Риме, он заставил себя работать. Каждый день он тащился в «Херциану» — немецкую библиотеку по искусству. У него не осталось никаких оправданий, чтобы не работать, — он имел в своем распоряжении все необходимые книги и огромный стимул в виде предложения остаться в Риме. Флавия тоже немилосердно погоняла Аргайла, постоянно напоминая, что это нужно для его же собственного блага. Он соглашался с ней; несмотря на разность характеров, их дружба становилась все теснее.

Нельзя сказать, чтобы тема сильно увлекала его. С утра Аргайл шел в библиотеку, потом неторопливо, со вкусом обедал в пресс-клубе, затем возвращался домой и садился за машинку. Работа продвигалась медленно и с трудом, много часов он просидел, пялясь в потолок в надежде почерпнуть вдохновение или хотя бы найти в себе силу воли заняться делом. Над рабочим столом Аргайла висела репродукция фальшивого Рафаэля: он по-прежнему восхищался «Елизаветой», даже зная, кто ее написал. Рядом с ней он прикрепил ксерокопию картины, которую Морнэ взял за основу. Красавица и чудовище. Два этих снимка служили Аргайлу напоминанием об итальянском приключении. Оглядываясь назад, он не без удовольствия думал о своей роли в этом громком деле.

Дело все-таки продвигалось вперед, пока Аргайл не увяз в центральной части, касающейся истории с подделкой, — ему хотелось украсить ее какими-то новыми, неизвестными доселе фактами. В январе он должен был выступить с докладом о Мантини на конференции историков-искусствоведов. Аргайл согласился участвовать в конференции с большой неохотой: во-первых, он не представлял, как будет пересказывать в десятый раз то, что всем давным-давно известно, а во-вторых, потому что в январе в Англии стоит самая отвратительная погода.

Размышляя об этом, Аргайл с сигаретой в руке лежал на диване и, уставившись в стену, тяжело вздыхал. От сидения за машинкой у него разболелась спина. Он снова взглянул на репродукции картин. До чего же страшна та, что изображена на ксерокопии! Кто и когда носил такие громоздкие грубые ожерелья, даже в шестнадцатом веке? Что за нелепый дизайн. А это кольцо с мертвыми птицами!.. Господи…

Аргайл встал и прошелся по комнате — сверкнувшая в его голове мысль требовала движения. Так, быстро прикидывал он, сколько времени у меня уйдет на поиск необходимых материалов? Придется поработать, но когда знаешь, что искать, все значительно упрощается.

У него появилось искушение бросить на сегодня всю работу, выйти на улицу и прогуляться под неярким осенним солнцем, найти Флавию и рассказать ей о своем новом открытии. Но он поборол это искушение; Флавия — терпеливая девушка, но не святая. Она станет критиковать его за преждевременные выводы, к тому же у нее много работы, и не стоит ей мешать.

Аргайл начал собирать недостающие факты. Мало-помалу ему удалось подготовить достаточно солидную аргументацию. В конце ноября он отправился в Лондон повидаться с Бирнесом — тот хотел обговорить с ним кое-какие вопросы, касающиеся его будущей работы в Риме. Его покровитель при более близком знакомстве оказался очень милым человеком, с тонким чувством юмора. После встречи с Бирнесом Аргайл откопал Фила и выкручивал ему руки до тех пор, пока тот не согласился уговорить отца пригласить его на ленч в Национальном тресте. [11] В результате этой встречи Аргайл получил приглашение провести уик-энд в йоркширском поместье Фила, насквозь продуваемом ледяными декабрьскими ветрами. После этого он вернулся в Рим.



Флавия гадала о причинах происшедшей с Аргайлом перемены. До последнего времени он не выказывал ни малейшей увлеченности предметом своей диссертации и вдруг ради двадцатиминутного выступления на конференции начал работать как одержимый. Он сидел за рабочим столом долгими часами, часто далеко за полночь, что-то писал, зачеркивал, делал сноски. Он отказался показать ей доклад, когда Флавия предложила просмотреть его на предмет орфографических ошибок.

— Ты услышишь его на конференции, — сказал он, — если, конечно, захочешь поехать со мной.

ГЛАВА 16

Аргайл очень волновался — он не ожидал, что придется выступать перед такой большой аудиторией. «Здесь будет по меньшей мере человек двести, даже если не считать тех, кто уйдет пить чай, — думал он, шагая к трибуне. — Ну ничего, через пару минут они забудут про свой чай».

Аргайл выложил доклад и оглядел аудиторию, ожидая, когда гул голосов стихнет. «Все должно получиться. Выступление предыдущего оратора не сравнится с моим. Мой доклад станет для них настоящим потрясением». Он помахал рукой своему бывшему сокурснику Рудольфу Беккету, с мрачным видом сидевшему в кресле. Аргайл с трудом уговорил его прийти на конференцию; сейчас Беккет был явно смущен тем, что приятель решил привлечь к нему внимание.

— В последние несколько месяцев, — начал Аргайл, — было много дискуссий — в серьезных журналах и популярных печатных изданиях (вежливые смешки) по поводу подделки Жана-Люка Морнэ, ошибочно приписанной Рафаэлю. Как вам известно, бывший директор Национального музея в Риме вскоре предстанет перед судом за участие в этой афере. Я не буду касаться криминального аспекта истории, дабы не вступать в противоречие с итальянскими законами и не нарушать права доктора Томмазо на справедливый суд.

Сегодня я хочу вернуть вас к первоначальной посылке, ставшей отправной точкой во всей этой истории. Я имею в виду свидетельство того, что написанный Рафаэлем портрет Елизаветы ди Лагуна, когда-то находившийся во владении семейства ди Парма, был скрыт под слоем другой картины, написанной Карло Мантини, для того чтобы беспрепятственно вывезти ее из страны. Когда вскрылся факт подделки, все были настолько потрясены, что забыли поинтересоваться: а куда же все-таки делся оригинал, если он вообще существовал? Я берусь доказать, что он действительно существовал, и готов сообщить вам последнее местонахождение картины.

По залу разнесся слабый гул. Болтовня на задних рядах прекратилась. Вереница дезертиров, собиравшихся попить чаю, рассосалась — все вернулись на свои места. По правде сказать, Аргайл для большего эффекта несколько отступил от строгой схемы выступления, но игра стоила свеч. После сонных вариаций на тему «Концепция гуманистического прогресса Манэ» он покажет им настоящий рок-н-ролл.

— Сложилась общепринятая точка зрения, что картина пропала. При этом считалось, что картину присвоил посредник Сэмюэль Пэрис. Главным аргументом в пользу такой точки зрения служил факт, что граф Кломортон скончался от сердечного приступа в тот момент, когда картина Мантини была доставлена в Англию. Считалось, что при его скаредном характере он не смог перенести потерю семисот фунтов.

Однако письмо его жены ставит подобную интерпретацию факта под сомнение. — Аргайл зачитал письмо, которое показывал Флавии в своей английской квартире. — Из него ясно следует, что жена ожидала его в Йоркшире и он пробыл с Сэмюэлем Пэрисом в Лондоне три недели, «хвастаясь по всему Лондону своим главным приобретением». Граф Кломортон умер через неделю после этого письма.

Сохранилось также письмо ее брата, в котором он уверяет сестру, что не допустит распространения сплетен об обмане. — Аргайл зачитал цитату из газетной вырезки (в научном мире это не принято, но он заранее сверился с оригиналом). — Итак, мы видим явное противоречие. Мне представляется невероятным, будто человек, купив картину Рафаэля, ждал целых три недели, чтобы взглянуть на нее. Рядом с ним все это время находился Сэм Пэрис, который учился живописи и мог самостоятельно очистить картину. Я полагаю, картину очистили сразу же по прибытии в Лондон. И если графу доставили подделку, он должен был обнаружить это в течение нескольких часов.

Так отчего же он умер? Вряд ли человек мог скончаться от потрясения лишь через три недели после того, как испытал его. Более того — Кломортона похоронили в Йоркшире. Он умер в январе, когда по английским дорогам невозможно проехать. И умер он в день своего приезда в Йоркшир. Если бы он скончался от шока в Лондоне, узнав о подделке, жена не стала бы перевозить его тело за триста миль от Лондона в такое время года.

Вернемся к леди Арабелле. — Аргайл зачитал выдержки из дневника виконта Персиваля. — Его слова могли иметь и другой смысл, — продолжил он. — Упомянув о том, что граф Кломортон собирается везти в Йоркшир свою «темноволосую красавицу», он имел в виду вовсе не его любовницу. Фраза относилась к портрету Елизаветы ди Лагуна. К сожалению, герцогиня Альбемарльская неправильно интерпретировала эти слова и немедленно написала его жене. Леди Арабелла решила, что муж готовит ей новое унижение. Здесь нужно добавить, что эта женщина обладала бешеным темпераментом. Однажды она публично избила своего первого мужа и откровенно угрожала убийством второму.

Поэтому я считаю возможным предположить следующее: граф приехал в Йоркшир, собираясь порадовать жену новыми приобретениями, но встретил прием, весьма далекий от радушного. Между ними завязалась ссора, леди Арабелла утратила над собой контроль и убила мужа. Именно об этом и писал ее брат: говоря об обмане, он имел в виду убийство, а не картину. Официально было объявлено, что граф умер от сердечного приступа. Тело быстро и без свидетелей поместили в фамильный склеп. Несколько недель назад я присутствовал при вскрытии усыпальницы, ныне находящейся под опекой Национального треста. На черепе графа отчетливо видна трещина — признак, не характерный для сердечного приступа.

Снова шум в зале. Аргайл подождал, пока он утихнет, и подмигнул Флавии, сидевшей в первом ряду. Затем продолжил:

— Что же дальше? Леди Арабелла продемонстрировала нам свое отношение к приобретениям мужа, и мы знаем, что она собиралась с ними сделать. Она считала, что все эти копии и подделки нужно спрятать куда-нибудь подальше. Так она и поступила. Картины до сих пор находятся в поместье, за исключением тех, что семья продала до того, как переехала в другое место в тысяча девятьсот сороковом году. Они по-прежнему висят в спальнях для гостей, в темных коридорах и пылятся в подвалах.

Аргайл сделал паузу, чтобы добиться максимального эффекта. Он тренировался много дней.

— Согласно сохранившейся описи имущества, картина Рафаэля «Елизавета ди Лагуна», купленная графом Кломортоном, спрятанная под изображением Мантини, затем благополучно доставленная в Англию Сэмюэлем Пэрисом и отреставрированная, висела напротив черного входа в кухню. Никто не догадывался о настоящей ценности картины — на нее летели брызги подливки и кофе, ее покрывала копоть, и все это длилось на протяжении двухсот с лишним лет. Когда в тысяча девятьсот сорок седьмом году ее выставили на аукционе «Кристи», состояние ее было ужасным.

Однажды Аргайлу попалась на глаза книжка какого-то психолога, посвященная постановке публичных выступлений. Чтобы создать атмосферу значительности происходящего, говорилось в книге, нужно заставить публику аплодировать и затем громко произнести следующие несколько фраз, перекрывая звук аплодисментов. Ему хотелось провести этот эксперимент много лет. Когда Аргайл упомянул о брызгах подливки, в зале послышалось шевеление, поэтому он повысил голос и продолжил в быстром темпе:

— Начиная с этого момента проследить путь картины не представляло труда.

Публика притихла. Аргайл отпил глоток воды из стакана и потянул паузу. Пусть прежние его «открытия» оказались ошибочными, но на этот раз ему действительно есть чем гордиться. Его новое открытие потребовало изрядной доли наблюдательности, интуиции и воображения. «Ведь могу же, если захочу», — подумал он.

— На аукционе тысяча девятьсот сорок седьмого года картину купил некий Роберт Мак-Уильям, шотландский врач. В тысяча девятьсот семьдесят втором году, после его смерти, картина попала на аукцион «Парсон» в Эдинбурге, где ее приобрел всего за двести двадцать гиней не кто иной, как сэр Эдвард Бирнес.

В зале наступила мертвая тишина, все ждали, что последует дальше.

— Когда я сообщил ему об этом, он очень смеялся. В какой-то момент я даже начал опасаться за его здоровье. Когда он наконец пришел в себя и смог говорить, то заверил меня, что не имел ни малейшего представления о настоящей ценности картины. Он даже не стал ее реставрировать. Она провисела у него много лет, пока в один прекрасный день к нему в галерею не явился человек, предложивший за нее цену, которая давала сэру Эдварду небольшую прибыль. Он даже нашел и показал мне запись об этой сделке. Картину купил частный коллекционер из Европы. Она оставалась в его коллекции до конца его жизни, оборвавшейся несколько лет назад.

Мы наконец приблизились к финалу, и я должен попросить у вас прощения за столь длинное предисловие. «Дело Рафаэля» широко обсуждалось, и технические эксперты до сих пор испытывают неловкость оттого, что позволили себя провести. У Рафаэля был совершенно особенный способ наложения мазков, и они не понимали, каким образом мошенник сумел подделать его технику. Полагаю, в этой аудитории вряд ли найдется человек, не осведомленный о том, как Жан-Люк Морнэ проделал трюк с подделкой. Он применил технику Рафаэля, использовал рецепты красок Рафаэля и стиль Рафаэля.

Мне очень неприятно говорить вам об этом, но он использовал… самого Рафаэля. Запись о продаже портрета Елизаветы ди Лагуна звучит так: «\"Портрет женщины, копия Фра Бартоломмео\" продан за три тысячи бельгийских франков Жану-Люку Морнэ». Сейчас вы можете взглянуть на него.

Фотография картины, впервые увиденная Аргайлом в римском ресторане, появилась на большом экране.

— Главное доказательство вы видите на левой руке, — продолжал Аргайл, сопровождая свои слова движением указки. — Вы видите это кольцо. — Расплывчатое изображение увеличилось. — Оно сделано в виде двух пеликанов. Они — символ семейства ди Парма. Елизавета была любовницей маркиза, и кольцо свидетельствовало, кому она принадлежит. Они даже не пытались скрыть свою связь.

Достаточно беглого сравнения двух картин, — на экране появился новый слайд, — чтобы увидеть абсолютное сходство их фона. Вот почему эксперты не сумели обнаружить подделку. Они исследовали фон, написанный самим Рафаэлем.

Морнэ требовался настоящий итальянский холст соответствующего периода и фон, который мог бы написать Рафаэль. Он даже не представлял, насколько точно выбрал материал для своих целей. Полагаю, он не дал себе труда как следует рассмотреть купленную картину. В наше время женщину, изображенную на портрете, вряд ли кто-нибудь назвал бы красавицей. Что делать? Вкусы меняются.

Морнэ очистил центральную часть холста и нарисовал свою «Елизавету». Дальнейшая ее судьба вам хорошо известна.

Реакция публики превзошла все ожидания Аргайла. Он надеялся услышать гром аплодисментов, крики одобрения, увидеть программки, летящие в воздух. Ничего этого не случилось, но результат принес ему еще большее удовлетворение. Все словно окаменели. В полной тишине Аргайл засунул доклад в карман и с громким клацаньем спустился с трибуны, стук его подбитых металлом ботинок эхом разносился по залу. Внизу его ждала Флавия, сияя от радости.

— Медленно, но верно. Какой же ты все-таки умница, — сказала она и легонько поцеловала его в нос.