Он остановился, заметив что-то. Прошел вперед и поднял обрывок стекловолокна, потом еще один, рассмотрел их, подергал волокна на рваных краях и выбросил. Останки недавно разбившейся лодки. В конце концов, возможно, все объясняется очень просто.

Мужчина имел необычный вид. Это был старик с темной кожей, длинными седыми волосами и жиденькими усиками, свисавшими по щекам как паутинки. Несмотря на морозную погоду, на нем были только грязная футболка и мешковатые шорты. Он ловко высморкался, зажав пальцем сначала одну ноздрю, потом другую. После чего стал карабкаться на скалу, возвышавшуюся над маленькой бухтой.

Забравшись наверх, старик остановился. Его черные блестящие глаза изучали землю в поисках примет. Гравийное плато, усеянное кочками мха, благодаря постоянной смене оттаивания и замерзания великолепно сохраняет следы ног и копыт.

Он пошел по неровному следу, ведущему наверх к снежнику. Там след продолжался вдоль края снежника, а потом спускался в долину за ним. На выступе, с которого открывался вид на долину, следы имели хаотичное расположение. Старик остановился, глядя вниз на бесплодную долину. Там внизу что-то было: цветные пятнышки среди однообразного ландшафта и солнечные блики от полированного металла.

Он поспешил вниз.

Сначала он наткнулся на мулов, привязанных у валуна. Они давно умерли. Его алчный взгляд рыскал по земле, загораясь при виде припасов и снаряжения. Потом увидел тело.

Приблизился, двигаясь теперь гораздо более почтительно. Тело лежало на спине примерно в сотне ярдов от недавно выкопанной ямы. Оно было нагим, за исключением клочков ткани, прилипших к обугленной плоти. Черные обожженные руки были подняты к небу, подобно лапам мертвой вороны, а согнутые в коленях ноги подтянуты к сломанной грудной клетке. Дождевая вода скопилась в пустых глазницах, образуя два крошечных озерца, в которых отражалось небо и облака.

Старик попятился, переступая с ноги на ногу подобно коту. Остановился. Долго стоял и с изумлением смотрел. Затем медленно отошел, не поворачиваясь спиной к почерневшему трупу. Его внимание теперь сосредоточилось на сокровище в виде ценного оборудования, валявшегося вокруг.



Нью-Йорк

20 мая, 14 часов

Торговый зал «Кристи» представлял собой большое помещение, отделанное светлой древесиной и освещенное свисавшими с потолка прямоугольными светильниками. Паркет из твердого дерева, уложенный безупречной елочкой, практически не был виден под бесчисленными рядами стульев, ни один из которых не пустовал. Все пространство за креслами в задней части зала заполнила толпа репортеров и опоздавших зрителей.

Когда председательствующий поднялся на подиум, стало тихо. Длинный экран кремового цвета позади него, на котором при обычном аукционе вывешивались картины или гравюры, был пуст.

Аукционист постучал молотком, огляделся, достал из кармана костюма карточку и посмотрел на нее. Осторожно положил карточку сбоку и снова поднял глаза.

— Я полагаю, — звучные английские гласные резонировали от легкого усиления, — некоторым из вас известно, что мы предлагаем сегодня.

Волна благожелательной веселости пробежала по рядам.

— К сожалению, мы не смогли доставить это сюда, чтобы вам показать. Оно довольно громоздко.

Снова в публике раздались смешки. Председатель явно наслаждался важностью предстоящего.

— Но я принес малую частицу этого, символ, так сказать, в качестве гарантии, что вы будете участвовать в торгах подлинной вещи.

Аукционист кивнул, и стройный молодой человек с повадками газели вышел на сцену, держа обеими руками небольшую бархатную шкатулку. Он открыл застежку, поднял шкатулку и полностью откинул крышку, демонстрируя ее содержимое аудитории. В толпе зашептались, и снова стало тихо.

Внутри на белом шелке покоился кривой желтый зуб. Он был длиной около семи дюймов, с сильно зазубренной внутренней поверхностью.

Председатель прочистил горло.

— Держателем лота номер один, на сегодня нашего единственного лота, является народ навахо по доверительному соглашению с правительством Соединенных Штатов Америки. — Он оглядел аудиторию. — Лот является окаменелостью. Замечательной окаменелостью. — Он сверился с карточкой. — В тысяча девятьсот девяносто шестом году пастух навахо по имени Уилсон Этситти потерял несколько овец в горах Лука-чукай, что на границе Аризоны и Нью-Мексико. Пытаясь найти овец, он забрел в далекое ущелье, где обратил внимание на огромную кость, торчавшую из обрыва песчаника. Геологи называют этот слой песчаника «Формацией адской бухты», датируется он меловым периодом. Это информация из Музея естественной истории в Альбукерке. По соглашению с народом навахо сотрудники музея начали раскопки останков. В процессе работы выяснилось, что они имеют дело не с одним, а с двумя сцепившимися скелетами: тираннозавра и трицератопса. Челюсти тираннозавра сомкнулись на шее трицератопса, фактически обезглавив животное этим свирепым укусом. Трицератопс, в свою очередь, воткнул свой средний рог глубоко в грудь тираннозавра. Оба животных умерли в этом ужасном объятии.

Оратор откашлялся и продолжил:

— Битва была такой жестокой, что под трицератопсом палеонтологи обнаружили пять зубов тираннозавра, которых, по-видимому, тот лишился в пылу сражения. Это один из них.

По залу снова прошелестело оживление. Аукционист кивнул ассистенту, который закрыл коробку.

— Каменная глыба с двумя динозаврами, весившая приблизительно триста тонн, была вывезена с гор и доставлена в музей в Альбукерке. Затем ее перевезли в Музей естественной истории в Нью-Йорке для дальнейшей обработки. Оба скелета до сих пор частично заключены в материнскую породу. — Он заглянул в карточку. — Согласно мнению ученых, консультировавших «Кристи», это наилучшим образом сохранившиеся останки динозавров, которые когда-либо были найдены. Они являются бесценными для науки. Главный палеонтолог нью-йоркского музея назвал их величайшим открытием в истории палеонтологии.

Он осторожно положил карточку и взял молоток. Словно по сигналу на сцене бесшумно возникли трое наблюдателей и замерли в ожидании. У открытых телефонных аппаратов с трубками в руках неподвижно стояли служащие.

— Примерная стоимость лота составляет двенадцать миллионов долларов, а начальная цена — пять миллионов долларов.

Председатель стукнул молотком. Последовали вялые редкие возгласы, кивки и элегантные взмахи номерными бирками.

— Пять миллионов. Шесть миллионов. Благодарю, семь миллионов!

Наблюдатели крутили головами, высматривая заявки, и сообщали председателю. Гул голосов в зале постепенно нарастал.

— Есть восемь миллионов!

Когда цена превысила рекордную цену, уплаченную когда-либо за ископаемое, раздались редкие аплодисменты.

— Десять миллионов. Одиннадцать миллионов. Благодарю вас, тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

Количество заявок существенно уменьшилось, но несколько телефонных абонентов наряду с полудюжиной присутствующих продолжали торг. На экране справа от председателя высвечивалась цена в долларах, а под ней синхронно появлялись эквивалентные цены в британской и европейских валютах.

— Восемнадцать миллионов. У меня восемнадцать миллионов. Девятнадцать.

Гул превратился в рокот, и председатель осторожно постучал молотком. Торг продолжился тихо, но страстно.

— Двадцать пять миллионов. У меня двадцать пять миллионов. Двадцать семь от джентльмена справа.

Гул снова усилился, но на этот раз председатель не пытался подавить его.

— У меня тридцать два миллиона. Тридцать два с половиной, по телефону. Тридцать три. Благодарю вас, тридцать три с половиной. Тридцать четыре от леди напротив.

В торговом зале возрастала наэлектризованность, цена поднялась выше самых, казалось, фантастических прогнозов.

— Тридцать пять, по телефону. Тридцать пять с половиной от леди. Тридцать шесть!

В толпе возникло движение, сутолока: внимание множества присутствующих обратилось к двери на главную галерею. На ступеньках лестницы в форме полумесяца появился поразительный человек лет шестидесяти, внушительного, даже подавляющего вида. У него была бритая голова и борода клинышком. При движении поблескивал на свету костюм из темно-синего шелка от Валентино, драпировавший его массивное тело. Расстегнутая сверху безупречно белая рубашка от Тернбулла и Эссера дополнялась приспущенным галстуком-шнурком, удерживаемым на месте янтарем размером с кулак, который обрамлял единственное найденное перо археоптерикса.

— Тридцать шесть миллионов, — повторил председатель.

Однако его взгляд, как и у остальных, был прикован к вновь прибывшему.

Человек стоял на лестнице, его голубые глаза светились живостью и каким-то внутренним весельем. Он медленно поднял свою бирку. Все стихло. На тот невероятный случай, если бы кто-то не узнал этого человека, бирка развеивала сомнения: на ней был номер 001 — единственный персональный номер, выданный этому конкретному клиенту для участия в торгах аукциона «Кристи».

Председатель смотрел на него выжидающе.

— Сто, — произнес наконец человек негромко, но отчетливо.

Стало еще тише.

— Прошу прощения?

Голос председателя прозвучал сухо.

— Сто миллионов долларов, — отчетливо сказал человек, продемонстрировав при этом крупные, очень ровные и очень белые зубы.

Тишина стала абсолютной.

— У меня заявка на сто миллионов долларов, — сказал председатель немного дрогнувшим голосом.

Казалось, время остановилось. Где-то в здании едва слышно звонил телефон, с улицы долетел гудок автомобиля.

Чары разрушил резкий стук молотка.

— Лот номер один за сто миллионов долларов продан Палмеру Ллойду!

Комната взорвалась. Мгновенно все вскочили на ноги. Раздавались аплодисменты, приветствия, крики «браво», словно великий тенор завершил лучшее свое выступление. Однако были и недовольные — аплодисменты и приветствия прерывались шиканьем, свистом и глухим топотом. «Кристи» не приходилось еще иметь дело с толпой, столь близкой к истерии. Все участники, те, что «за», и те, что «против», прекрасно понимали: здесь творится история. Но человек, явившийся причиной волнений, уже ушел через главную галерею вниз по зеленому ковру, мимо кассира, и публика обнаружила, что адресуется к пустому дверному проему.



Пустыня Калахари

1 июня, 18 часов 45 минут

Сэм Макферлейн сидел на песке, скрестив ноги. Вечерний костер, разложенный из сушняка на голой земле, отбрасывал трепещущую сеть теней на колючий кустарник вокруг лагеря. Ближайшее поселение находилось в сотне миль у него за спиной.

Он оглядывал изможденные фигуры людей в пыльных набедренных повязках, сидевших на корточках вокруг костра. Бушмены сэн. Их глаза настороженно блестели. Требовалось немало времени, чтобы заслужить их доверие, но, однажды обретенное, оно оставалось нерушимым. «Совершенно иначе, чем там, дома», — думал Макферлейн.

Перед каждым бушменом лежал обшарпанный от длительного употребления металлоискатель. Когда Макферлейн встал, бушмены не шелохнулись. Он заговорил медленно и нескладно на их странном щелкающем языке. Поначалу его ошибки в произношении вызывали хихиканье, но Макферлейн, имевший природную склонность к языкам, продолжал говорить все увереннее, и постепенно установилось уважительное молчание.

В завершение речи Макферлейн разгладил песчаный бугорок и стал прутиком рисовать схему. Бушмены, сидя на корточках, выворачивали шеи, чтобы рассмотреть чертеж. Вскоре схема обрела очертания, и бушмены понимающе кивали, когда Макферлейн указывал на различные ориентиры. Это было пространство Макгадикгади-Пэнс, простиравшееся к северу от лагеря: тысяча квадратных миль песчаных холмов, высохших озер и солончаковых равнин. В самой глубине изображенной территории Макферлейн обвел кружок, воткнул прутик в его центр и с широкой улыбкой посмотрел на бушменов.

Наступило молчание, которое только подчеркивал доносившийся издалека крик одинокой птицы руору. Бушмены начали тихо переговариваться между собой, щелканье и клохтанье их языка напоминало шум гальки в реке. Костистый старик, глава клана, указал на схему, и Макферлейн наклонился вперед, чтобы лучше понимать его быструю речь. Старик сказал, что они знают эти места. Он начал описывать тропы, пересекающие отдаленные области и известные только клану сэн. Веточками и камешками отмечал места, где есть выходы воды, где водятся звери или можно найти съедобные коренья и растения. Макферлейн терпеливо слушал.

Наконец группа снова затихла. Вождь теперь заговорил с Макферлейном медленней. Да, они готовы сделать то, что хочет белый человек. Но они опасаются машин белого человека и не понимают, что ищет белый человек.

Макферлейн распрямился, выдернув прутик из песка. Затем достал из кармана маленький темный кусок железа не больше шарика для детского бильярда и поместил его в ямку, оставленную прутиком. Втолкнул его глубже и насыпал сверху еще песка. Потом поднялся, взял металлодетектор и включил. Раздался короткий, пронзительный свист. Сэн наблюдали за ним взволнованно, но молча. Макферлейн отошел от схемы на пару шагов и пошел обратно, водя детектором над поверхностью земли. Когда он пронес его над закопанным куском железа, раздался сигнал. Бушмены в тревоге отскочили назад и торопливо заговорили между собой.

Макферлейн улыбнулся, сказал несколько слов, и бушмены вернулись на свои места. Макферлейн выключил металлоискатель и протянул его вождю, тот нехотя взял его. Макферлейн показал, как включается прибор, потом широким движением вместе с вождем пронес его над кружком. Снова раздался сигнал. Вождь вздрогнул, но потом улыбнулся. Он повторял попытки одну за другой, и после каждого сигнала его улыбка становилась шире, а лицо от этого превратилось в сморщенную маску.

— Сан\'а ай, Ма\'гад\'и\'гади\'иаад\'ми, — сказал он, указав на соплеменников.

С помощью Макферлейна каждый бушмен в свою очередь брал детектор и проверял его действие на спрятанном кусочке железа. Постепенно понимание привело к смеху и глубокомысленным рассуждениям. В конце концов Макферлейн поднял руку, и все снова расселись у своих приборов. Они были готовы начать поиск.

Макферлейн достал из кармана кожаный мешочек, открыл его и вывернул. На ладонь его вытянутой руки высыпалось с десяток золотых крюгеррандов. Птица руору снова издала свой печальный зов, и на небе померк последний свет дня. Не спеша, соблюдая ритуал, Макферлейн дал каждому бушмену по золотой монете. Они принимали их с благоговением, двумя руками, склонив головы.

Вождь снова заговорил с Макферлейном. Завтра они свернут лагерь и начнут путешествие к сердцу Макгадикгади-Пэнс с машинами белого человека. Они поищут ту большую вещь, которую хочет белый человек. Когда они ее найдут, они вернутся. Они расскажут белому человеку, где она.

Неожиданно старик в тревоге поднял глаза к небу. Другие сделали то же самое. Макферлейн смотрел на них в замешательстве. Потом и сам услышал отдаленный рокот. Он проследил за их взглядами до темного горизонта. Бушмены уже были на ногах, похожие на вспугнутых птиц. Они заговорили быстро и взволнованно. Далеко в небе появился слабый пучок света, который постепенно становился ярче. Гудение становилось слышней. Острый луч прожектора вонзался в кустарник.

Издав крик, предупреждавший об опасности, старик бросил свой крюгерранд и исчез в темноте. За ним последовали остальные. Мгновение — и Макферлейн остался один в безмолвной темноте. Когда интенсивность света возросла, Макферлейн резко повернулся. Свет приближался прямо к лагерю. Теперь Макферлейн видел, что это большой вертолет. Винты рвали ночной воздух, ходовые огни мигали, огромный прожектор шарил по земле, пока не остановил свой ослепительный луч на нем.

Макферлейн бросился на землю за кустами и лежал, чувствуя себя беззащитным при таком ярком свете. Запустив руку в сапог, он вытащил маленький пистолет. Вокруг него вихрилась пыль, засыпая глаза, пустынный кустарник бешено раскачивался. Вертолет замедлился, вращаясь и снижаясь над открытой площадкой сбоку от лагеря, поток воздуха поднял каскад искр из костра. Когда вертолет приземлился, включились прожектора у него на крыше, которые залили окрестности еще более ярким светом. Винты выключились. Макферлейн ждал, вытирая с лица пыль и не спуская глаз с откидной двери вертолета, держа пистолет наготове. Вскоре дверь открылась, и вышел огромный, мощный человек.

Макферлейн наблюдал из-за колючих кустов. Человек был одет в шорты цвета хаки и хлопковую рубашку с карманами. На массивной бритой голове сидела шляпа от «Тили». Что-то тяжелое болталось в одном из огромных карманов его шорт. Человек направился к Макферлейну.

Макферлейн встал, оставляя кусты между собой и вертолетом, и нацелил пистолет в грудь человеку. Но незнакомца, по-видимому, это не беспокоило. Хотя он находился в тени и только силуэт его был виден в приглушенном свете от вертолета, Макферлейну показалось, что он разглядел зубы, блеснувшие в улыбке. Человек остановился в пяти шагах от него. Он был ростом по крайней мере шесть футов восемь дюймов. Макферлейн подумал, что никогда еще не видел такого высокого человека.

— Вас трудно отыскать, — сказал незнакомец.

В глубоком звучном голосе Макферлейн услышал едва заметную гнусавость — акцент Восточного побережья.

— Кто вы такой, черт возьми? — откликнулся Макферлейн, держа пистолет наведенным.

— Представляться гораздо приятней, когда оружие убрано.

— Достаньте из кармана свое оружие и бросьте на землю, — сказал Макферлейн.

Человек хохотнул и достал предмет, оказавшийся не оружием, а маленьким термосом.

— Кое-что противопростудное, — объяснил он. — Не хотите ко мне присоединиться?

Макферлейн посмотрел на вертолет, но единственным его обитателем был пилот.

— Я потратил месяц, чтобы завоевать их доверие, — сказал он тихо. — А вы их просто разогнали к черту, и все пропало. Я хочу знать, кто вы и зачем вы здесь. И лучше, чтобы повод был достаточно хорош.

— Боюсь, ничего хорошего в нем нет. Ваш напарник Нестор Масангкей умер.

Макферлейн почувствовал неожиданную слабость. Рука с пистолетом медленно опустилась.

— Умер?

Мужчина кивнул.

— Как?

— Занимался тем же, что и вы. Но мы не знаем, как он умер, — отвечал незнакомец. — Не могли бы мы переместиться ближе к костру? Не ожидал, что ночью в Калахари так холодно.

Макферлейн двинулся к костру весь во власти противоречивых эмоций, держа пистолет в опущенной руке. Он отметил, что вихрь, поднятый вертолетом, стер его песчаную схему и оголил маленький кусочек железа.

— А какое отношение вы имеете к Нестору? — спросил он.

Человек ответил не сразу. Он изучал место действия: десяток металлоискателей, брошенных разбежавшимися бушменами, золотые монеты на песке. Он наклонился, поднял коричневый кусочек железа, взвесил его в руке и поднес к глазам. Потом взглянул на Макферлейна:

— Снова ищете метеорит Окаванго?

Макферлейн ничего не ответил, но его рука крепче сжала пистолет.

— Вы знали Масангкея лучше, чем кто-либо другой. Вы нужны мне, чтобы завершить его проект.

— И что же это был за проект? — спросил Макферлейн.

— Боюсь, я уже сказал все, что могу сказать.

— А я боюсь, что уже услышал все, что хотел услышать. Единственный человек, которому я помогаю, это я сам.

— Так мне и говорили.

Макферлейн, в котором снова вспыхнул гнев, подался вперед. Человек примирительно поднял руку:

— Самое малое, что вы можете сделать, — выслушать меня.

— Я не слышал даже вашего имени, да, честно говоря, и не стремлюсь. Спасибо за то, что принесли мне плохую весть. А теперь вам лучше вернуться в вертолет и убраться отсюда к чертям.

— Простите, что не представился. Я Палмер Ллойд.

Макферлейн расхохотался.

— Ага, а я — Билл Гейтс.

Но большой человек не рассмеялся — просто улыбнулся. Макферлейн в первый раз по-настоящему взглянул ему в лицо.

— Боже, — выдохнул он.

— Возможно, вы слышали, что я строю новый музей.

Макферлейн покивал головой:

— Так Нестор работал на вас?

— Нет. Но его деятельность недавно привлекла мое внимание, и я хочу закончить то, что он начал.

— Послушайте, — начал Макферлейн, засовывая пистолет за пояс. — Меня это не интересует. Наши пути с Нестором Масангкеем разошлись давным-давно. Но я уверен, что вам это известно.

Ллойд улыбнулся и поднял термос.

— Не могли бы мы поговорить об этом за пуншем?

Не ожидая ответа, Ллойд уселся у костра, как садятся белые люди, — задом в пыль, отвернул крышку и наполнил чашку дымящейся жидкостью. Он предложил ее Макферлейну, но тот отрицательно помотал головой.

— Вам нравится охотиться за метеоритами? — поинтересовался Ллойд.

— Бывают удачные дни.

— Вы действительно думаете, что найдете Окаванго?

— Думал, пока вы не упали с неба, — ответил Макферлейн, присаживаясь рядом. — Мне бы хотелось с вами поболтать, но каждую минуту, что вы сидите здесь с этим гудящим вертолетом, бушмены уходят все дальше. Поэтому повторяю: меня не интересует ваша работа. Ни в вашем музее и ни в каком другом. Кроме того, вы не можете заплатить мне столько, сколько я получу за Окаванго.

— А сколько это может быть? — спросил Ллойд, отпивая из чашки.

— Самое малое, четверть миллиона.

Ллойд кивнул.

— Предположим, вы его находите. Вычтем то, что вы задолжали всем из-за неудачи с Торнарссаком, и вы, возможно, останетесь на нуле.

Макферлейн неожиданно рассмеялся.

— Каждый должен когда-то совершить ошибку. У меня останется достаточно, чтобы положить начало поискам следующего камня. Метеоритов полно. Наверняка это доходней, чем зарплата куратора музея.

— Я говорю не о кураторстве.

— Тогда о чем?

— Я уверен, что вы могли бы догадаться. Я же не могу говорить о подробностях, пока не знаю, что вы с нами в одной лодке. — Он отхлебнул пунша. — Сделайте это для своего давнего напарника.

— Давнего экс-напарника.

Ллойд вздохнул.

— Вы правы. Я знаю о вас и Масангкее. Потеря Торнарссака не только ваша вина. Если и винить кого, так это бюрократов из нью-йоркского Музея естественной истории.

— Может, хватит болтать? Меня не интересует ваше предложение.

— Позвольте рассказать вам о компенсации. В качестве подъемных я уплачу четверть миллиона, которые вы задолжали, и кредиторы перестанут дышать вам в затылок. Если проект завершится успешно, я заплачу вам еще четверть миллиона. Если нет, вам придется удовольствоваться отсутствием долгов. В любом случае вы сможете продолжить работать в моем музее в качестве директора отдела космических исследований, если захотите. Я построю вам лабораторию, самую современную лабораторию. У вас будет работа, секретарь, лаборанты, шестизначная зарплата.

Макферлейн снова рассмеялся.

— Великолепно. Сколько времени потребует проект?

— Шесть месяцев. В поле.

Макферлейн перестал смеяться.

— Полмиллиона за шесть месяцев работы?

— Если добьемся успеха.

— В чем загвоздка?

— Ни в чем.

— Почему я?

— Вы знали Масангкея, его уловки, его манеру работать, его способ мышления. Есть большая странность в том, что он делал. Вам предстоит с этим разобраться. Кроме того, вы один из лучших охотников за метеоритами в мире. Вы наделены интуицией для их поиска. Люди говорят, что вы чувствуете их запах.

— Я не единственный.

Похвала вызвала у Макферлейна раздражение — в ней был привкус хитрости.

В ответ Ллойд протянул к нему руку, приподняв палец, на котором было надето кольцо. Когда он шевельнул кистью, благородно блеснул металл.

— Извините, — сказал Макферлейн. — Я целую кольцо только на руке у Папы Римского.

Ллойд хохотнул.

— Взгляните на камень, — велел он.

Присмотревшись, Макферлейн увидел, что кольцо на пальце Ллойда сделано из матового камня темно-фиолетового цвета в массивной платиновой оправе. Он сразу его узнал.

— Хороший камень. Но вы могли купить его у меня по оптовой цене.

— Не сомневаюсь. В конце концов, это же вы с Масангкеем рыскали по Чили и вывезли тектиты из Атакамы.

— Правильно. И я в тех краях до сих пор числюсь в розыске.

— Мы обеспечим вам надежную защиту.

— Так это в Чили, да? Видите ли, я знаю, как там выглядят тюремные камеры изнутри. Сожалею.

Ллойд ответил не сразу. Подняв палку, он сгреб в кучу разлетевшиеся угли и бросил туда палку. Костер разгорелся, заставляя отступить темноту. На ком-нибудь другом шляпа от «Тили» выглядела бы несколько нелепо, но Ллойд каким-то образом этого избежал.

— Доктор Макферлейн, если бы вы знали, что мы планируем, вы бы взялись за это бесплатно. Я предлагаю вам научное открытие века.

Макферлейн хмыкнул.

— С наукой я завязал, — сказал он. — С меня хватит пыльных лабораторий и музейных бюрократов на всю оставшуюся жизнь.

Ллойд вздохнул и поднялся.

— Ладно, похоже, я зря трачу время. Полагаю, придется обратиться к нашему выбору номер два.

Макферлейн помолчал.

— И кто это будет?

— Хьюго Брейтлинг с готовностью примет в этом участие.

— Брейтлинг? Да он не сможет найти метеорит, упавший у него на заднем дворе.

— Нашел же он метеорит Тули, — возразил Ллойд, отряхивая с шорт пыль. Он искоса взглянул на Макферлейна. — А тот крупней любого из найденных вами.

— Но это все, что он нашел. И это было чистое везение.

— Дело в том, что для этого проекта мне необходимо чистое везение.

Ллойд закрыл термос и бросил его к ногам Макферлейна.

— Побалуйте себя. Мне пора.

Он направился к вертолету. Пока Макферлейн наблюдал за ним, взревел двигатель, тяжелые винты пришли в движение, наращивая обороты, поднимая с земли клубы пыли. Вдруг Макферлейну пришло в голову: если вертолет сейчас улетит, он, возможно, никогда не узнает, как умер Масангкей и чем он занимался. Вопреки всему, он был заинтригован. Макферлейн бросил взгляд вокруг: брошенные помятые металлоискатели, открытый ветрам маленький лагерь, безнадежно унылый ландшафт.

Ллойд помедлил у двери вертолета.

— Пусть это будет миллион, для ровного счета! — крикнул Макферлейн в широкую спину.

Осторожно, чтобы не задеть шляпу, Ллойд просунул внутрь голову и стал залезать сам.

— Ну ладно, семьсот пятьдесят!

Последовала пауза. Потом Палмер Ллойд медленно повернулся, и на лице у него появилась широкая улыбка.



Долина реки Гудзон

3 июня, 10 часов 45 минут

Палмер Ллойд любил многие редкие и ценные вещи, но одной из тех, что он любил больше всего, было полотно Томаса Коула[1] «Солнечное утро на реке Гудзон». Еще студентом-стипендиатом в Бостоне он часто заходил в Музей изобразительных искусств и, проходя по галереям, держал глаза опущенными, чтобы не замарать зрение прежде, чем сможет остановиться перед этим восхитительным полотном. Ллойд предпочитал владеть тем, что любит, но полотно Томаса Коула невозможно было купить ни за какие деньги. Вместо него он купил нечто не менее замечательное.

В это солнечное утро он сидел на верхнем этаже своего офиса «Долина Гудзона» и глядел в окно, которое служило рамой тому самому виду, что изображен на картине Коула. Полоса чудесного света обрисовывала далекий горизонт, виднеющиеся в разрывах туманной дымки поля были изысканно свежими и зелеными. Склон горы на переднем плане, освещенный поднимающимся солнцем, сверкал. Немногое изменилось в Клоув-Вэлли с тех пор, как Коул написал этот пейзаж в 1827 году, и Ллойд, скупив обширные земли, попадающие в поле обзора, позаботился, чтобы так оставалось и впредь.

Ллойд повернулся в кресле, посмотрел через стол из корня клена в противоположное окно. Отсюда уходил вниз склон горы, на котором сверкала мозаика из стекла и стали. Закинув руки за голову, Ллойд с удовлетворением стал изучать картину кипучей деятельности. Местность кишела бригадами рабочих, воплощающих мечту, его мечту, не имеющую себе равных.

— Замечательно сконструированное чудо, — пробормотал он едва слышно.

В центре делового кипения, зеленом в утреннем свете гор Катскилл, находился объемный купол — полномерная копия лондонского Хрустального дворца, который являлся первым зданием, выполненным целиком из стекла. По завершении его строительства в 1851 году он считался самым красивым из когда-либо сооруженных зданий. Правда, Хрустальный дворец пострадал от пожара 1936 года, а в 1942 году был разобран из опасений, что может оказаться прекрасным ориентиром для нацистских бомбардировщиков.

Ллойд видел, что под сводом купола уложены первые блоки пирамиды Хефрета Второго — малой пирамиды Древнего царства. Он улыбнулся немного печально, вспомнив поездку в Египет: хитроумные сделки с правительственными чиновниками, гвалт в аэропорту по поводу чемоданов, набитых золотом, которые никто не мог поднять, и много других утомительных мелодраматических сцен. Пирамида обошлась ему дороже, чем он ожидал, и это, конечно, не Хеопс, но не менее впечатляет.

Думая о пирамиде, Ллойд вспомнил о возмущении, которое вызвала ее покупка в мире археологии, и окинул взглядом газетные статьи и обложки журналов, развешанные в рамочках на ближайшей стене. «Куда делись все артефакты?» — было написано под карикатурой, на которой он, в ковбойской шляпе, с лукавым видом засовывал пирамиду под темный плащ. Ллойд посмотрел на другие заголовки, вставленные в рамки. «Гитлер коллекционеров?» — вопрошал один. А рядом — статья, порицающая его за последнее приобретение: «Кости раздора: палеонтологи возмущены продажей». А обложка «Ньюсуик» гласила: «Что сделать с тридцатью миллиардами? Ответ: купить Землю». Стена была увешана такими назойливыми высказываниями противников, самозваных ревнителей нравственного отношения к культурному наследию. Ллойд находил это бесконечно смешным.

На встроенной в столешницу панели зазвенел маленький колокольчик, и голос секретаря сообщил:

— К вам мистер Глинн, сэр.

— Пригласите его.

Ллойд не старался скрыть в голосе изумление и волнение. Он не встречался с Эли Глинном раньше. Оказалось удивительно трудным уговорить его прийти лично.

Ллойд пристально посмотрел на мужчину, который вошел в его кабинет с непроницаемым выражением на загорелом лице, не имея в руках даже портфеля. В течение своей долгой и плодотворной деловой карьеры Ллойд убедился, что первое впечатление о человеке может быть весьма информативным, если знать, на что обращать внимание. Он отметил коротко стриженные каштановые волосы, квадратный подбородок, тонкие губы. На первый взгляд этот человек казался бесстрастным, как сфинкс. В нем не было ничего примечательного, ничего, что бы его выдавало. Даже серые глаза, осторожные и спокойные, были полуприкрыты. Все в нем выглядело обычным: обыкновенный рост, обыкновенное сложение, наружность приятная, но не красавец, хорошо одет, но не щеголь. «Единственная необычность в нем, — подумал Ллойд, — то, как он двигается». Его ботинки не производили ни звука, одежда не шуршала, в пространстве он чувствовал себя легко и свободно. Он двигался в помещении, как олень по лесу.

Но конечно, в биографии этого человека все было необычно.

— Мистер Глинн! — приветствовал его Ллойд, идя навстречу и протягивая руку. — Спасибо, что пришли.

Глинн молча кивнул и пожал протянутую руку, задержав ее ни слишком коротко, ни слишком длительно, ни слабо, ни крепко. Ллойд почувствовал себя обескураженным: ему не удалось сформировать свое бесценное первое впечатление. Он взмахнул рукой в сторону окна и развернувшегося за ним наполовину завершенного строительства.

— Итак. Что вы думаете о моем музее?

— Большой, — ответил Глинн, не улыбнувшись.

Ллойд рассмеялся.

— Гетти среди музеев естественной истории. Или будет. Скоро. С утроенным вкладом.

— Интересно, что вы решили разместить его здесь, в ста милях от города.

— Легкий налет снобизма, вам не кажется? На самом деле я оказываю услугу нью-йоркскому Музею естественной истории. Если бы мы построили наш музей там, а не здесь, они бы через месяц оказались не у дел. Так как у нас все самое большое и самое лучшее, им осталось бы только обслуживать школьные экскурсии. — Ллойд хохотнул. — Пойдемте, нас ждет Сэм Макферлейн. Я по пути вам все покажу.

— Сэм Макферлейн?

— Он мой эксперт по метеоритам. Правда, мой он пока только наполовину, я бы сказал. Но я его обрабатываю. Еще не вечер.

Ллойд взял Глинна за локоть (ткань хорошо сшитого, хоть и не фирменного темного костюма оказалась лучше, чем он ожидал) и повел обратно через приемную, вниз по широкому дугообразному пандусу из гранита и полированного мрамора, по длинному коридору, ведущему к Хрустальному дворцу. Шум здесь был гораздо слышней, и их шаги заглушались криками, пульсирующим стрекотом перфораторов, прерывистыми очередями отбойных молотков.

С едва сдерживаемым торжеством Ллойд показывал достопримечательности.

— Здесь зал бриллиантов, — сказал он, махнув рукой в сторону большого подземного пространства, залитого фиолетовым светом. — Мы обнаружили на этом холме старые копи, поэтому проложили тоннель и разместили экспонаты в абсолютно природном окружении. Это единственный из всех крупных музеев, где есть зал, полностью посвященный бриллиантам. Но поскольку мы владеем тремя самыми крупными образцами в мире, это кажется естественным. Вы, должно быть, слышали, как мы обошли японцев, приобретя у Де Бирса «Голубой мандарин»?

Ллойд озорно усмехнулся при воспоминании.

— Я читаю газеты, — сухо сказал Глинн.

— А это, — Ллойд еще более оживился, — будет галерея вымершей жизни. Почтовые голуби, птица додо с Галапагосских островов, даже мамонт, которого достали из сибирского льда, до сих пор прекрасно замороженный. У него во рту нашли остатки недожеванных лютиков, последней его пищи.

— О мамонте я тоже читал, — сказал Глинн. — Разве в Сибири не было стрельбы в связи с его приобретением?

Несмотря на колкость вопроса, тон Глинна оставался спокойным, без какого бы то ни было намека на осуждение, и Ллойд сразу ответил:

— Это удивительно, мистер Глинн, как быстро страны отказываются от своего так называемого культурного наследия, когда речь заходит о больших суммах денег. Прошу сюда, я покажу, что я имею в виду.

Он поманил своего гостя через наполовину завершенную арку, по сторонам которой стояли двое рабочих в защитных касках, в протянувшийся на сотню ярдов темный зал. Остановился, чтобы включить свет, и обернулся с ухмылкой.

— Следы «Литоли», — сказал Ллойд с благоговением.

Глинн промолчал.

— Самые древние следы гуманоида, когда-либо обнаруженные. Подумайте только, три с половиной миллиона лет назад наши первые двуногие предки оставили эти следы, пройдя по слою влажного вулканического пепла. Они уникальны. Никто не знал, что австралопитеки были прямоходящими, пока не нашли эти следы. Они являются самым ранним доказательством нашей человечности, мистер Глинн.

— Институт охраны культурной среды Гетти не мог не заинтересоваться, услышав об этом приобретении, — заметил Глинн.

Ллойд более внимательно посмотрел на своего компаньона. Глинн оказался человеком, которого было трудно раскусить.

— Я вижу, вы проделали некоторую домашнюю работу. Гетти хотел оставить их погребенными там, где они были. Как вы думаете, надолго бы они сохранились при том положении, в котором теперь находится Танзания? — Он покачал головой. — Гетти платил миллион, чтобы их закопали обратно, а я потратил двадцать, чтобы перевезти их сюда, где от них есть польза ученым и бесчисленным посетителям.

Глинн осмотрел сооружение.

— Кстати об ученых, где они? Я вижу множество синих воротничков, но совсем не вижу белых.

Ллойд махнул рукой.

— Я призываю их, когда они мне нужны. По большей части я знаю, что хочу купить. Когда придет время, я заполучу лучших из них. Через курирующие их ведомства страны я организую отбор, чтобы отловить нужных. Будет так, словно Шерман[2] протрубил поход к морю. В нью-йоркском музее не успеют сообразить, что к чему.

Ускорив шаги, Ллойд повел своего посетителя из длинного зала по разветвленной системе коридоров в глубины дворца. В конце одного из коридоров они остановились у двери с табличкой «Конференц-зал». Перед дверью слонялся Сэм Макферлейн, выглядевший настоящим охотником за приключениями: худой, жилистый, голубые глаза выцвели на солнце. Над ними нависали волосы соломенного цвета, словно примятые не снимаемой годами широкополой шляпой. Ллойду хватило одного взгляда на него, чтобы понять, почему тот никогда не увлекался наукой. Посреди тусклых лабораторных стен, освещенных лампами дневного света, он был так же не на месте, как были бы бушмены сэн, с которыми он расстался пару дней назад. С удовлетворением Ллойд отметил, что Макферлейн выглядит усталым. Несомненно, за последние два дня ему не удалось выспаться.

Ллойд достал из кармана ключ и открыл дверь. Помещение за ней всегда вызывало шок у всех, кто впервые сюда входил. Это было огромное восьмиугольное пространство, пока совершенно пустое, которое отделялось от вестибюля главного входа в музей тремя стенами из односторонне прозрачного стекла. Ллойд глянул на Глинна, чтобы оценить его реакцию, но тот остался по-прежнему невозмутимым.

Ллойда месяцами мучил вопрос, какую экспозицию разместить в этом грандиозном пространстве. Торг на аукционе «Кристи» снимал проблему: тогда Ллойд и решил, что центральное место должна занять битва динозавров. В сплетении их скелетов читается агония, безрассудная мучительность последней битвы.

И вдруг взгляд Ллойда упал на стол, заваленный аэрофотоснимками, распечатками и картами. В тот же миг он совершенно забыл о динозаврах. Вот что составит им конкуренцию, будет великой победой музея Ллойда! Вот что нужно водворить в центре Хрустального дворца, что станет величайшим моментом в его жизни!

— Позвольте вам представить доктора Макферлейна, — сказал Ллойд, отвернувшись от стола и глядя на Глинна. Музей пригласил его на период реализации проекта.

Макферлейн пожал Глинну руку.

— Еще на прошлой неделе Сэм бродил по пустыне Калахари в поисках метеорита Окаванго. Жалкое применение его талантам. Я думаю, вы согласитесь, что мы нашли для него более интересное занятие.

Ллойд указал на Глинна.

— Сэм, это мистер Эли Глинн, президент корпорации «Эффективные инженерные решения». Пусть скучное название не вводит вас в заблуждение. Это замечательная компания. Мистер Глинн специализируется на таких делах, как подъем нацистских подлодок, полных золота, выяснение причин взрыва космических кораблей и тому подобное. Короче говоря, на решении уникальных инженерных задач и анализе крупных аварий.

— Интересная работа, — признал Макферлейн.

Ллойд кивнул.

— Однако обычно к ЭИР обращаются постфактум. Уже после того, как облажаются. — Вульгарное выражение, произнесенное медленно и четко, повисло в воздухе. — Но я обращаюсь к ним сейчас, чтобы они помогли нам не облажаться с некой работой. И эта работа, джентльмены, является причиной нашей встречи.

Он указал на стол для переговоров.

— Сэм, я хочу, чтобы вы рассказали мистеру Глинну, что вы выяснили в последние дни, просмотрев эти данные.

— Прямо сейчас? — удивился Макферлейн, выглядевший необычно нервным.

— А когда же?

Макферлейн посмотрел на стол, помедлил, потом заговорил:

— У нас есть геофизические данные необычной области на островах у мыса Горн в Чили. Мистер Ллойд попросил меня их проанализировать. На первый взгляд данные кажутся… невероятными. Как вот эта томограмма.

Он поднял распечатку, посмотрел и уронил обратно. Его взгляд скользнул по остальным бумагам, и голос прервался.

Ллойд прочистил горло. Сэм потрясен всем этим, ему требуется некоторая помощь. Ллойд повернулся к Глинну:

— Вероятно, лучше мне ввести вас в курс дела. Один из наших поисковиков пересекся с неким агентом по торговле электронным оборудованием в Пунта-Аренасе в Чили. Тот пытался продать ржавый электромагнитный томографический зонд. Он входит в состав оборудования для горных изысканий, которое производит в Штатах «Де Виттер индастриз». Его нашли вместе с мешком образцов и некими записями рядом с телом изыскателя на отдаленном острове неподалеку от мыса Горн. Наш человек купил его просто по наитию. Когда он внимательней присмотрелся к бумагам, которые удалось расшифровать, то понял, что они принадлежат Нестору Масангкею. — Взгляд Ллойда переместился на стол. — До своей смерти на том острове Масангкей был странствующим геологом, точнее, охотником за метеоритами. Два года назад они с Сэмом Макферлейном были напарниками. — Он заметил, как у Макферлейна напряглись плечи. — Когда наш человек это понял, он все переслал сюда для анализа. В приборе находился диск, подвергшийся коррозии, но одному из наших специалистов удалось извлечь с него данные. Мои люди с ними познакомились, однако это оказалось слишком далеко от сферы их интересов, чтобы они могли разобраться. Поэтому мы наняли Сэма.

Макферлейн перевернул страницу, потом вернулся к первой и сказал:

— Сначала я подумал, что Нестор забыл откалибровать прибор. Потом посмотрел остальные результаты.

Он положил распечатку и медленным, почти благоговейным движением отодвинул в сторону пару пострадавших от непогоды листков. Порылся в бумагах и вытащил одну.

— Мы не отправили наземную экспедицию, — продолжал Ллойд, обращаясь к Глинну. — Потому что последнее, чего мы хотели бы, это ненужное внимание. Но мы заказали облет острова. И тот листок, что Сэм держит сейчас, это данные, переданные спутником низкоорбитальной геофизической разведки.

Макферлейн осторожно положил листок.

— Мне очень трудно им доверять, — сказал он наконец. — Я просмотрел их больше десяти раз. Но от них никуда не деться. Они могут означать только одно.

— Да?

Голос Глинна был тихим, подбадривающим, без следа любопытства.

Ллойд ждал. Он знал, что собирается сказать Макферлейн, но хотел услышать это снова. И тот сказал:

— Думаю, я догадался, за чем охотился Нестор. Речь идет о самом большом в мире метеорите.

Ллойд заулыбался.

— Сэм, скажите мистеру Глинну, насколько он большой.

Макферлейн прочистил горло:

— Самым большим метеоритом в мире, найденным до сих пор, является Анайито, тот, что в нью-йоркском музее. Он весит шестьдесят одну тонну. А этот весит четыре тысячи тонн. Как минимум.

— Благодарю вас, — сказал Ллойд, всем существом излучая радость.

Его лицо расплылось в сияющей улыбке. Он повернулся и посмотрел на Глинна, но лицо того ничего не выражало. Последовало молчание. И снова заговорил Ллойд. Его голос был тихим и хриплым от волнения:

— Я хочу этот метеорит. Ваша работа, мистер Глинн, состоит в том, чтобы я его получил.



Нью-Йорк

4 июня, 11 часов 45 минут

«Лендровер» пробивался по Уэст-стрит. В окне со стороны пассажира мелькали покосившиеся причалы вдоль Гудзона. Полуденное небо над Джерси-Сити было тускло-желтым. Макферлейн резко затормозил, затем свернул в сторону, чтобы разминуться с такси, вильнувшим подхватить пассажира из третьего ряда к тротуару. Руки и ноги сработали рефлекторно, а мысли Макферлейна были далеко.

Ему вспоминался день, когда упал метеорит Сарагоса. Он только закончил школу. Не было ни работы, ни планов относительно таковой. С томиком Карлоса Кастанеды в кармане он путешествовал автостопом по Мексиканской пустыне. Солнце садилось, и он подумывал о том, что пора найти место, где расстелить спальник. Вдруг ландшафт вокруг него осветился так, словно солнце выглянуло из-за тяжелых облаков. Но небо было совершенно чистым. А потом Макферлейн остановился как вкопанный. На песчаной почве перед ним появилась его вторая тень, сначала длинная и угловатая, как первая, но быстро убывавшая. Раздался поющий звук, а затем сильный взрыв. Макферлейн бросился на землю, думая о землетрясении или ядерном взрыве и даже об Армагеддоне. Забарабанил дождь. Только это оказался не дождь — вокруг падали тысячи крошечных камешков. Он поднял один из них — серый камень в черной корке, покрытый инеем и еще сохранивший в глубине холод космического пространства, несмотря на огненный спуск через атмосферу.