Аркадий Петрович Гайдар

Лесные братья (Давыдовщина)

Повесть[1]

Предлагая эту повесть вниманию читателей «Уральского рабочего», автор должен сделать оговорку. Повесть эта написана на исторической канве, и главные действующие лица ее — действительно существовавшие люди, все же второстепенные персонажи — вымышлены и введены исключительно с тем, чтобы сделать повесть более занимательной и интересной.

А поэтому некоторое расхождение написанного с действительно происходившим не должно смущать товарищей, которым когда — либо приходилось встречаться с «лесными братьями». Самих боевиков — Алексея и Ивана Давыдовых автор, поскольку мог, старался вывести без излишних прикрас, по тем материалам и воспоминаниям, которые удалось достать.



Автор (1927)

УНТЕР — ОФИЦЕР ШТЕЙНИКОВ ОТПРАВЛЯЕТСЯ В АРЕСТАНТСКИЕ РОТЫ

На севере Пермской губернии, в Соликамском уезде, в одной версте от маленькой станции Копи, посреди высоких гор, на берегу озера, убегающего в зеленую даль кудрявых лесов, стоял старый Александровский завод Демидова. До 1905 беспокойного года каждый день из каменных труб черною лентою плыл в небо тающий дым, дышали огнем раскаленные печи и ударами железного сердца звенели тяжелые молотки закопченных кузнецов.

В 1905 беспокойном году, в один из будничных дней, как потушенные окурки гигантских папирос, перестали вдруг дымить трубы. Остыли печи, и перестало биться железное сердце, надорванное стихийной в то время эпидемией рабочих забастовок.

Конечно, в этой забастовке повинны были и управители завода, хищными зубами конторских расчетов выгрызающие каждую заработанную копейку у александровцев. Конечно, в этой забастовке повинна была и волна революционного брожения, начавшаяся по всей России. Но при всем этом все же нельзя не указать, что главными инициаторами, главными вдохновителями этой забастовки были братья Иван и Алексей Давыдовы, в то время простые рабочие, потом — сотоварищи по делу великого бунтовщика Лбова, позднее — грозные мстители за его смерть и каторгу сотен других революционеров и еще позднее — мертвецы, погребенные в глубоких тайниках каменных тюрем рядом с трупами многих десятков расстрелянных и повешенных товарищей.

Микки Спиллейн

Точное место их могилы неизвестно, ибо нет над ними ни памятников, ни каменных плит, ни даже поросших травою холмиков набросанной земли. Но имена их живы и до пор в памяти рабочих седого Урала, с благодарностью вспоминающих их славную жизнь и с горечью — их гордую смерть.

Месть — мое личное дело

В мае 1907 года с одним из первых пароходов, пришедших из Чердыни, прибыла в Соликамск партия арестантов.

Их построили попарно. Окружили цепью стражников. И перед тем, как тронуться, старший конвоир еще раз озабоченно посмотрел — все ли в порядке, крикнул толпе зевак, чтобы она держалась подальше, потом сделал выражение лица таким, какое он всегда считал необходимым при разговоре с арестантами, то есть свирепым до неестественности, и гаркнул громко:

— Ну вы, подзаборные дворяне, если по дороге чуть что… то враз пулю.

Глава 1

Хотя эти слова должны были, по — видимому, относиться ко всей партии, но обращены они были в первую очередь к невысокому, крепко сколоченному арестанту, стоявшему в первой паре.

Этот парень был мертв... Мертв как сто тысяч покойников.

Он лежал на ковре в пижаме и с огромной дырой в затылке. В руке у него был мой пистолет.

Запрятав усмешку в края чуть обвислых губ арестант плюнул на землю, растер плевок ногою и по-солдатски, прикладывая руку к козырьку, ответил четко:

Я начал тереть виски, пытаясь разогнать туман, клубившийся в голове, но полицейские не дали мне опомниться. Один из них схватил меня за руку и заорал так, что загудело в голове. Другой стал бить меня мокрой тряпкой, словно хотел разнести на мелкие кусочки.

— Перестаньте, черт побери... — простонал я. Полицейский засмеялся и толкнул меня на кровать. Мысли у меня путались, и я ничего не помнил. Но труп лежал посреди комнаты с моим пистолетом в руке. Кто-то рванул меня за руку, заставляя встать, и опять пристал с вопросами Мне это надоело, и я лягнул его.

— Так точно! Уж постараемся, ваше благородие!

Обрюзглая физиономия и мягкая шляпа исчезли из поля зрения. Парень взвыл и скорчился. Кажется, я рассмеялся. Во всяком случае, услышал какой-то хрип.

Но, очевидно, «его благородию» не пришелся по вкусу ни неуместный плевок, ни подозрительный смысл полученного ответа, ибо он, повернув коня, перекрестил дважды арестанта нагайкой и еще раз, приказав конвойным быть начеку, подал команду трогаться.

— Ну теперь-то он у меня попляшет... — произнес чей-то голос, но в этот момент дверь распахнулась, послышались твердые, уверенные шаги, и в комнате воцарилась тишина. Только толстомордый еще продолжал скулить. Это мог быть только Пат.

Лязгнули кандалы, и, сопровождаемые толпой любопытных мальчишек, державшихся поодаль, арестанты тронулись в путь.

— Пат, дружище, — пробормотал я. — Ты, как всегда, пришел в критический момент, чтобы спасти мою жизнь.

На перекрестке одной из улиц вышла маленькая задержка: из — за угла перерезала путь похоронная процессия. Хоронили умершего с перепоя купца Сидора Перегоркина. Арестанты остановились, конвойные настороженно приподняли шашки, ибо получилась заминка — одна из тех, во время которых конвойному полагается быть настороже.

Но Пат был настроен отнюдь не дружелюбно.

Арестант из первого ряда толкнул локтем соседа и шепнул ему что — то, но в следующую же минуту обернулся, по тому, что услышал чей — то негромкий окрик из толпы:

— Опять наклюкался... Нашел время... — пробурчал он и повернулся к полицейским:

— Штейников!

— Снова руки распускаете?

И в ту же секунду к: его ногам упал маленький камешек, завернутый в бумагу.

Те промолчали. Потом толстомордый плюхнулся в \"кресло и застонал:

Воспользовавшийся давкой арестант быстро поднял его и сунул за пазуху. Как раз в это же время монахи, прибавившие ход, освободили дорогу, и партия тронулась дальше.

— Этот сукин сын лягнул меня... вот сюда...

Штейников внимательно посмотрел на рассасывающуюся толпу, стараясь угадать бросившего камень. Сначала он никого не увидел, но потом взгляд его остановился на старьевщике стучавшемся деревянной палкой в ворота соседнего дома.

— Чистая правда, капитан, — подтвердил другой полицейский. — Маршалл стал его спрашивать, и он его лягнул.

«Не тот ли? — подумал Штейников. — Но кто бы это мог быть?»

Пат пробормотал что-то себе под нос и склонился ко мне.

Ворота тюрьмы широко раскрыли железную пасть, погнули, проглотив серую массу заключенных. И арестант из первого ряда, бывший унтер-офицер Штейников, еще раз плюнув на землю очередной тюрьмы, констатировал факт что еще один этап по пути в арестантские роты пройден.

— Все в порядке, Майк, вставай... да поживее. — Он обхватил меня рукой и усадил на кровать.

Незадолго до этого управляющий Луньевскими копями, лежащими в семи верстах от Александровского завода, Иванов позвонил приставу Караваеву и попросил его арестовать и выслать из Луньевки рабочих: Алексея Давыдова и Петра Неволина, выгнанных им из завода и работающих на постройке одного из казенных домов.

— Отвратительное ощущение, — пожаловался я.

В эту же минуту пристав Караваев был озабочен только что полученной телеграммой из Перми, в которой говорилось, что, по имеющимся у охранного отделения агентурным сведениям, известный бунтовщик и мятежник Лбов собирается распространить свое влияние на северные уезды губернии, а поэтому приставу предлагалось быть более осторожным, тщательно наблюдать за вновь прибывающими и проезжающими пассажирами, а также обо всем исключительном немедленно доносить не только в Соликамск, уездному исправнику, но и непосредственно в Пермь.

Эта телеграмма, с одной стороны, несколько встревожила пристава, с другой — польстила его самолюбию, ибо с уездным исправником был он не в ладах и надеялся, что теперь плоды его усердной работы будут по достоинству оценены непосредственно губернским жандармским управлением.

— Боюсь, сейчас тебе станет еще хуже. — Пат взял мокрую тряпку и протянул ее мне:

И пристав Караваев, получив сообщение управляющего, решил немедленно, сейчас же круто прибрать к рукам всех подозрительных и неблагонадежных людей, а потому тот час же вызвал к себе урядника Китаева и стражника Попова, приказав им задержать обоих рабочих.

— Протри лицо, ты похож на пьяную обезьяну.

Было раннее теплое утро, когда оба полицейских неторопливо и важно подошли к кучке отдыхающих рабочих.

Я провел по лицу мокрой тряпкой. Туман начал рассеиваться. Как только я сумел унять дрожь, Пат решительно повел меня в ванную. После душа, исхлеставшего мою кожу ледяными плетьми, я вновь ощутил себя человеческим существом, а не бесплотным духом, парящим в пространстве. Когда я покончил с мытьем и вышел из ванной, Пат сунул мне чашку горячего кофе и почти насильно заставил его выпить. Я попытался ухмыльнуться, но улыбке моей явно не хватало веселости, а в голосе Пата радости было и того меньше.

Однако при их появлении никто не счел нужным ни встать, ни поздороваться с ними, наоборот, все замолчали и сделали вид, что прибывших не замечают. И если бы полицейские были более внимательны, то они, вероятно, смогли бы заметить, что при их приближении кто — то быстро шмыгнул в кусты, а некоторые торопливо попрятали какие — то отпечатанные листки за пазухи.

— На этот раз ты здорово влип, Майк... — Пат почти рычал. — Какого черта! Господи, почему ты каждый раз во что-нибудь впутываешься и каждый раз — из-за женщины.

— Углев! — окрикнул стражник подрядчика. — А где у тебя эти зайчики? Почему их не видно?

— Это была не женщина, Пат.

Углев лениво повернул голову и ответил спокойно, как будто бы не понимая, о ком идет речь:

— Хорошо, милая крошка. Это не меняет дела. В ответ я грязно выругался. Мой язык еле ворочался, но Пат меня понял. Для верности я повторил свою тираду дважды.

— Какие еще?

— Заткнись, — бросил Пат. — Не ты первый. Я мог бы сейчас ткнуть тебя носом в то обстоятельство, что ты был влюблен в женщину, которую убили, и крыть тебе было бы нечем.

— Петька и Алексей!

— Ерунда. Там было двое.

Однако подрядчик Углев, по — видимому, не торопился с ответом, потому что он вынул кисет, закурил и только тогда ответил начинавшему уже сердиться стражнику:

— Ну ладно. Оставим это. Знаешь, что там лежит?

— Нету еще! Не было и не знаю, когда будут! Может, и вовсе не прийдут!

— Конечно знаю... Труп.

Стражники, убедившись в том, что толком здесь ничего не добьешься, крепко выругавшись, ушли доложить об этом приставу.

— Правильно, труп. То-то и оно... Вы спали в одном номере отеля, вдвоем, и теперь тот парень мертв. У него в руке твой пистолет, а ты мертвецки пьян. Что скажешь?

Через некоторое время после того, когда они скрылись, из — за деревьев показались двое. Были они возбуждены чем — то. Смеялись громко. Один из них тащил целую связку свежих баранок, а другой нес под мышкой сверток каких — то листов.

— Я его прикончил. Я лунатик и пристрелил его во сне.

Теперь выругался Пат:

— Давыдов! — крикнул обеспокоенный подрядчик — Алешка, пес тебя заешь! Чево вы опять там натворили! Сейчас только стражники за вами приходили!

— Брось молоть чепуху! Я хочу понять, что случилось на самом деле!

— Откуда же взялись эти болваны? — Я указал пальцем на соседнюю комнату.

Но Давыдов рассмеялся вместо ответа. Потом откусил баранку и, бросая кипу листовок под дерево, сказал спокойно:

— Это полицейские, Майк. Они ничем меня не хуже и пытаются узнать то же, что и я. Часа в три ночи пара из соседнего номера услышала выстрел, но они приняли его за автомобильный выхлоп... Утром в номер заглянула горничная и, увидев на полу тело, выскочила за дверь. Кто-то вызвал полицию... Вот и все. Так что же?

— Черт меня возьми, если я хоть что-нибудь в этом понимаю.

— Черт с ними! Это все управитель еще за забастовку науськивает! С завода выгнал, так и отсюда выпереть хочет! Только мне теперь наплевать!.. Совершенно наплевать! — повторил он и многозначительно переглянулся со своим товарищем.

— Ошибаешься. Черт тебя возьмет, если ты хоть что-нибудь в этом не поймешь.

Тот утвердительно кивнул головой и добавил:

Я взглянул на Пата, капитана Патрика Чамберса, моего старого фронтового друга. Он служил в нью-йоркской полиции в отделе по расследованию убийств, и вид у него был мрачный.

— Нам теперь что? Мы теперь свободные дворяне!: Эх, ма!..

Меня стало подташнивать, и я как раз вовремя успел добраться до унитаза и поднять крышку. Пат подождал, пока я выйду и прополощу рот, и протянул мне одежду.

Возле них собрался народ. Давыдов вынул из свертка несколько прокламаций и громко стал читать их притихшим рабочим. И после первых же слов еще несколько человек побросали лопаты и подошли поближе, внимательно прислушиваясь. — Черт его знает, руки как свинцом налились! День такой тяжелый, а тут еще послушаешь — и работать сегодня неохота! Как подумаешь, что написано, так плюнул бы на все и ушел куда глаза глядят!

— Одевайся, — проговорил он, скривив губы, и недовольно покачал головой.

— Стой тише, слушай!

Руки у меня так дрожали, что я с трудом застегнул пуговицы на рубашке. Мне, правда, удалось засунуть галстук под воротничок, но затянуть его я так и не смог и послал к черту. Пат помог мне надеть куртку, и я порадовался, что даже в такой ситуации он остался мне другом.

И опять все замолчали.

Когда я вышел из ванной, толстяк все еще сидел на стуле, правда, стонать уже перестал. Если бы не Пат, он наверняка разбил бы мне черепок дубинкой, разумеется призвав на помощь двух-трех своих парней. Двое полицейских были в форме — из патруля и двое в штатском — из местного полицейского участка. Я никого из них никогда и в глаза не видел, и они меня тоже, так что мы были квиты. Парни в штатском и один из патрульных бросили на Пата многозначительные взгляды: “Хорош субчик, да?” Но Пат тут же поставил их на место.

Алексей кончил читать и сказал:

Он придвинул мне стул и сел сам.

— Слышали, что возле Перми Лбов делает? Все замутил, всех поднял. За его башку сколько тысяч обещано! Полицию, ингушей нагнали, а ему хоть бы что! Как ястреб носится вокруг!.. Это — человек!

— Ну, рассказывай все по порядку, Майк. И со всеми подробностями.

— А у меня баба на днях к отцу своему ездила, — вмешался в разговор один из присутствующих. — В Мотовилихе он служит. Так там вроде как фронт открылся! Что ни ночь, то стрельба. Шпиёнов, говорят, нагнали! В каждый дом их насадили. И все без толку, потому что на заводе все как один за Лбова стоят!

Я повернулся и бросил взгляд на тело, распростертое на полу. У кого-то хватило ума прикрыть его простыней.

И разом разговор вдруг оборвался, ибо было видно, как с горки спускались возвращающиеся полицейские.

— Это Честер Вилер, — начал я, — владелец магазина в Колумбусе, штат Огайо. Магазин достался ему в наследство. Женат, двое детей. Приехал в Нью-Йорк, чтобы закупить товары... — Я смолк и выжидающе посмотрел на Пата.

— Алешка!.. Неволин, бегите! — послышались предупреждающие голоса. — Ребята, все на свои места! Будут спрашивать, говорите, что ничего не видели и ничего не слышали!

— Гони дальше, Майк...

Но Давыдов вместо того, чтобы бежать, еще раз переглянулся с Неволиным. Неторопливо спрятал листовки, спокойно засунул руки в карманы и встал, прислонившись к старой, покрытой мхом ели.

Урядник Китаев, озадаченный равнодушным видом Давыдова, подошел к нему. Внимательно посмотрел на него и, положив на всякий случай руку на эфес шашки, приказал ему следовать тотчас к приставу. Но так как ни Давыдов, ни его товарищ не выказали ни малейшего намерения подчиниться этому приказанию, то он сделал попытку схватить Давыдова за рукав, но в ту же минуту получил та — кой сильный удар в голову, что, шатаясь, отлетел в сторону.

— Я познакомился с ним в 1945 году, когда вернулся с войны. В Цинциннати тогда все гостиницы были переполнены. У меня в номере стояли две кровати, а он спал в коридоре. Я предложил ему переночевать у меня, и он согласился. Он был тогда капитаном военно-воздушных сил. Утром мы выпили за знакомство, а днем он уехал, и я не встречал его ни разу до прошлой ночи, когда вдруг столкнулся с ним в баре. Мы оба обрадовались и устроили грандиозную попойку. За ночь сменили не меньше дюжины баров, а потом он предложил отправиться сюда. В номере мы прикончили последнюю бутылку... Кажется, его немного развезло, но точно я не помню. А потом я проснулся оттого, что кто-то бил меня по лицу.

Увидев это, стражник Попов вынул револьвер, но прежде, чем он успел поднять его, грохнул неожиданный выстрел, и стражник упал в канаву. Давыдов, подскочив к раненому полицейскому, выхватил у того шашку и бросился с нею на урядника Китаева, который в страхе принялся бежать, чуть прихрамывая, потому что пуля, пущенная ему вдогонку Неволиным, слегка задела ногу.

— Теперь айда, — крикнул Давыдов, — давай сматываться! Но взбешенный Неволин, махнув головой, чтобы его подождали, побежал к конторе управляющего, распахнул дверь и, встретившись лицом к лицу с Ивановым, выстрелил в него в упор из своего большого, но ржавого бульдога.

— И это все?

— Получил? — крикнул он покачнувшемуся и побледневшему управляющему. — Так тебе, собаке, и надо!

И Неволин, повернувшись, хотел выскочить из дверей, но в это же время кто — то из — за спины со всего размаху уда — . рил его бутылкой по голове. Он закачался, хотел выстрелить еще раз, но не смог, потому что на него наскочили со всех сторон и крепко заломили руки назад.

— Да.

Когда он очнулся, то увидел себя окруженным полицейскими.

Пат внимательно оглядел комнату и склонился над телом. Один из полицейских в штатском, предвидя его вопрос, заметил:

Прямо перед ним стоял управляющий с перевязанной головой. Выстрел был направлен верно, но пуля дрянного, старого револьвера не смогла даже пробить подбородок Иванова и застряла возле кости.

— Мы ничего не трогали, сэр.

Неволин обернулся и, увидав, что Давыдова нет, решил, что, вероятно, тому удалось скрыться. А потому он вздохнул глубоко и, взглянув в лицо управляющему, сказал с ненавистью:

Мне тоже хотелось посмотреть, но я боялся, что мой желудок этого не выдержит. Наконец Пат проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Не взял тебя старый бульдог, погоди, возьмет новый маузер!

— Он застрелился. — После этого резко обернулся ко мне:

И опять закрыл глаза.

— Ты, наверное, догадываешься, Майк, что это будет стоить тебе лицензии?

А в это время в лесах, прилегающих к Перми, носились неуловимые боевые дружины мотовилихинского рабочего Александра Лбова.

— С чего ты взял? — недовольно проворчал я. — Ведь не я же его прикончил...

А в это время в лесах, прилегающих к Перми, рыскали карательные отряды хищных ингушей, и то здесь, то там схватывались отчаянной мертвой схваткой два непримиримых врага: жандармерия и лбовцы. И весь рабочий Урал с напряженным вниманием следил за этой неравною схваткою. И по заводам, в цехах, собравшись кучками, делились рабочие друг с другом добытыми сведениями. Полушепотом, чтобы не слышали те, кому не надо, поговаривали, покачивая головой:

— Откуда ты знаешь? — ухмыльнулся толстомордый.

— Ну и ну!.. Затеял Лбов дело! Отчаянный человек!.. Да только вряд ли чего добьется! Вот ингушей прислали, жандармов понагнали, а как если нужно будет, так и казаков пришлют! Ох, казаков-то на Дону хватит еще на нашего брата!

— Я не стреляю в людей спьяну, — рявкнул я, — если они не толкаются и не хулиганят.

Но по ночам жены рабочих таскали лбовцам хлеб, и часто по ночам то в одно, то в другое окошко мотовилихинского поселка тихо и осторожно:

— Тоже мне умник выискался.

— Да не глупей тебя.

— Тук… тук…

— Прекратите, оба! — бросил Пат.

— Кто там?

Толстомордый заткнулся и оставил меня наедине с моим похмельем. Я прошлепал через комнату и плюхнулся на стул в углу. Пат отошел к двери и разговаривал там вполголоса с медицинским экспертом. В голове моей маленькие человечки взялись за отбойные молотки, и я закрыл глаза. Медицинский эксперт и полицейские пришли к одинаковому выводу: выстрел был произведен из моего пистолета 45-го калибра, с очень близкого расстояния. На пистолете нашли отпечатки пальцев — мои и погибшего. Его были более свежие.

Пата позвали к телефону, и тут толстомордый вдруг заявил:

— Тише, отворяй! Свои… лбовцы!

— Убийство, ясное дело. Эти двое дружков напились и повздорили. Наш ангелочек пристрелил своего собутыльника и сунул пистолет ему в руку, чтобы все подумали, будто это самоубийство. А потом надрался с горя.

— В этом что-то есть, — кивнул эксперт.

БРОДЯЧИЙ ТЕАТР МИСТЕРА ФРАНСУА ДЖОНСОНА

— Ты, грязный, жирный слюнтяй!

С некоторых пор широковещательные афиши, намалеванные пальцем, обмокнутым в чернила, обещавшие показать пермской «почтенной» публике «представление по совершенно новой программе, с участием египетского факира и прорицателя Али — Селяма, фокусника Лонжерона, а также прочего людского и животного состава» потеряли всякую привлекательность для базарной публики. И если не считать десятка — другого завсегдатаев мальчишек, из которых добрая половина пробиралась без билетов, то последние две недели сарайчик на Сенной площади, именуемый громко театральным помещением, был совершенно пустым.

Я вскочил со стула и наверняка разбил бы ему нос, если бы Пат, оторвавшись от телефона, не встал между нами. Все остальное время он продолжал говорить, держа меня за руку. Когда тело положили на носилки и унесли, Пат расстегнул пиджак и жестом велел мне сесть на кровать. Я сел. Тогда он сунул руки в карманы и проговорил медленно и четко, обращаясь к людям в штатском и ко мне:

Тщетно арендатор сарайчика Соломон Шнеерман — он же Франсуа Джонсон — ломал голову, придумывал какой-нибудь новый номер, чтобы привлечь внимание публики и повысить сборы театра. Ничего не получалось, тем более что с тех пор, как во время одного из представлений у египетского прорицателя Али — Селяма неизвестно кто украл в темноте единственный восточный халат, впал Али — Селям в мрачное настроение и, ежедневно бессовестно напиваясь, заявлял уже несколько раз, что надоело ему быть факиром и что собирается возвратиться он опять в лоно церкви путем поступления в иноки какого-либо богоугодного монастыря. И если до последнего времени мистер Джонсон возлагал надежды на французского фокусника Лонжерона, то теперь окончательно пал духом, ибо еще только на днях Лонжерон нагло потребовал от него, чтобы ему заплатили жалованье за три месяца, угрожая в противном случае бросить театр и уехать к себе на родину в Тамбовскую губернию.

— Я ждал чего-то подобного, Майк. Всегда знал, что этот чертов пистолет доведет тебя до беды.

И перед мистером Джонсоном во весь рост встал вопрос о необходимости срочно сменить местопребывание своего театра, искать более доходного места и менее требовательного зрителя. А посему, поразмыслив, мистер Джонсон решил отправиться с одним из ближайших пароходов вверх по Каме, в глухой уездный городишко Соликамск.

— Перестань, Пат. Ты же прекрасно понимаешь, что я не убивал этого парня.

— Да ну?

Узнав об этом бесповоротном решении, факир Али Селям и фокусник Лонжерон решительно направились в ближайшую базарную пивную и там, осушив полдюжины пива, заказали вторую и, вероятно, распили бы и ее таким же порядком и разошлись без всяких приключений, если бы внимание фокусника не было привлечено сидящим в углу рыжебородым странником, который в продолжение цело — го часа тянул все одну и ту же бутылку пива, то и дело посматривая на дверь и, по — видимому, поджидал кого — то.

— Уж не думаешь ли ты...

Но не это обстоятельство привлекло внимание Лонжерона. Странным ему показалось то, что, нагибаясь за тем, чтобы поднять нечаянно упавшую коробку спичек, странник уронил шапку и инстинктивно, сразу же схватился за \' голову, как бы поправляя волосы, то есть невольно сделал тот самый жест, который делает всякий цирковой клоун, боящийся потерять плохо прилаженный парик.

— Возможно, ты и сам об этом не помнишь. — Пат пристально посмотрел на меня.

«Эге, — подумал Лонжерон, — вот оно что!» — И толкнул локтем мрачно насупившегося факира Али — Селяма, усиленно и без всякой очереди накачивающегося пивом.

— Комната была заперта, а я так нализался, что даже не просек, как у меня вытащили пистолет. Экспертиза все покажет. Она подтвердит, что я здесь ни при чем. В чем проблема?

— Ну? — коротко спросил тот, опрокидывая в глотку стакан.

— Заметил?

— В тебе, Майк, и в твоем пистолете... Даже если этот малый покончил с собой, ты потеряешь лицензию. Полиция не любит, когда люди, имеющие оружие, напиваются как свиньи.

— Ничего не заметил! — хмуро ответил тот и добавил тихо:

Возразить на это мне было нечего. Пат обвел взглядом номер, задержавшись на груде одежды, бутылке из-под виски и окурках, валявшихся на полу. Мой пистолет, испачканный белым порошком, лежал на столе вместе с гильзой. На нем четко вырисовывались отпечатки пальцев.

— О, господи! Прости прогрешения наши, как бы не влипнуть еще в какую историю! Пойдем лучше отсюда, брат, дабы не согрешить!

Пат прищурил глаза и скривился:

Но Лонжерон был совершенно особого на этот счет мнения и, не послушавшись благого совета старшего товарища, начал исподтишка наблюдать за подозрительным странником.

— Пошли.

Тот, по — видимому, отчаявшись дождаться того, кто ему был нужен, потянулся уже рукой к сумке, собираясь уходить, как вдруг внезапно переменил свое намерение. И от Лонжерона не ускользнуло то, что странник подчеркнуто спокойно засунул правую руку в огромный карман потрепанной рясы, ибо в окошке показались силуэты двух прохаживающихся возле дверей полицейских.

Я надел пиджак, прицепил пустую кобуру и в сопровождении двух полицейских спустился по лестнице. Толстомордый явно надеялся, что я выкину какой-нибудь фокус по дороге и дам ему возможность поразвлечься, но я не доставил ему такого удовольствия.

Пивная имела только один выход. Впрочем, была другая верь, но та через коротенькие сени вела только в уборную.

На этот раз я был рад, что у меня есть друг в полиции.

Еще раз заглянув в окошко, незнакомец быстро встал, глаза его сощурились, заблестели, и лицо, сразу сбросив маску благочестивого смирения, приняло настороженный и хищный вид. Он встал и быстро вышел в уборную.

Пат оставил меня в кабинете, а сам отправился узнавать результаты экспертизы.

Терзаемый любопытством фокусник пошел за ним…

Когда он наконец вернулся, пепельница передо мной была наполовину забита окурками.

Прошло минут пять, и оттуда же мимо захмелевшего Али — Селяма, слегка покачиваясь, прошел какой — то бритый подвыпивший мастеровой в засаленной куртке, обутый в грубые нечищеные сапоги.

— Ну и как? — полюбопытствовал я.

«Пресвятая богородица, — подумал, широко открывая глаза, ничего не понимающий Али — Селям, — а это еще кто? Как будто бы туда больше никто не проходил! Неужто он там все два часа сидел!»

— Все в порядке. На пальцах трупа остались следы пороховой гари.

Еще минуты через три после того, как мастеровой вышел из пивной, Али — Селям окончательно забеспокоился и решил было проведать, почему так долго задержался в уборной его товарищ. Но едва только он встал, как распахнулась дверь пивной, вошло несколько человек полицейских с обнаженными револьверами. Двое заняли выход, а остальные, проходя мимо столиков, начали внимательно всматриваться в лица посетителей. Потом двое подошли к хозяину. Тот мотнул им головой, показывая на вторую дверь.

— Слава Богу...

— Рано радуешься! — Пат поднял брови. — С тобой жаждет говорить федеральный прокурор. Похоже, для своих развлечений ты неудачно выбрал отель: его хозяин поднял вой и пожаловался начальству. Ну как, пойдешь?

Оба полицейские взвели курки, осторожно распахнули дверь и почти тотчас же до слуха Али — Селяма долетели отчаянные ругательства, крики. А еще минутой позже стражники вывели оттуда связанного фокусника, мычащего что — то несуразное, ибо рот его был крепко заткнут потрепанной скуфейкой неизвестно куда исчезнувшего странника.

Я поднялся и последовал за Патом к лифту, проклиная тот миг, когда я наткнулся в баре на своего старого приятеля. Что за черт его дернул? Мог бы, например, выброситься в окно. Лифт остановился, и мы вышли. Не хватало только похоронного марша — настроение у меня для этого было самое подходящее.

— Пресвятая заступница! — еще раз пробормотал окончательно перепившийся и перепуганный факир Али — Селям, — Да разве я не говорил, что лучше уйти от всякой мирской греховности и постричься в иноки!

Прокурор принадлежал к тому сорту людей, которые приберегают свое обаяние и даже элементарную вежливость для журналистов. Со мной он не стал церемониться. Ледяным голосом приказал мне сесть, а сам оперся о край стола.

У ЛБОВА

Пока Пат рассказывал ему о происшествии, он сидел с непроницаемым лицом, ни на миг не спуская с меня глаз. Вероятно, он хотел запугать меня, но это у него не получилось. Я как раз собирался сказать прокурору, что он похож на лягушку, но он открыл наконец рот.

Преследуемый сбежавшимися на выстрелы полицейскими и, убедившись в том, что со своим опустевшим револьвером он ничем не может помочь захваченному товарищу, Алексей Давыдов бросился бежать в лес.

— В нашем городе вам больше не на что рассчитывать, мистер Хаммер. — Он отошел от стола и остановился посреди комнаты, словно давая мне возможность полюбоваться его прекрасной фигурой. — В свое время вы оказали городу некоторые услуги. Но слишком часто переходили рамки дозволенного законом. Мне очень жаль, но для всех наверняка будет лучше, если впредь мы обойдемся без ваших услуг.

Было видно, что эти слова доставили ему величайшее наслаждение. Пат смерил его презрительным взглядом, но промолчал. У меня же не было никакого желания держать рот на запоре.

Прошло не менее часа до того, как он остановился и сел передохнуть на душистую траву укромной лесной лощины.

— Выходит, я теперь рядовой гражданин?

— Так точно! Мы вынуждены лишить вас лицензии и права носить оружие. И можете быть уверены: ни того ни другого вы больше не получите.

«Эх, Петька, Петька! — подумал он, опуская голову. — И ничего еще не сделал, а пропал уже ни за что!»

— А за решетку вы меня посадить разве не собираетесь?

Долго сидел Давыдов раздумывая, что делать и куда сейчас направиться. Потом встал, спустился к ручью, набрал холодной воды, смочил ею разгоряченную голову и, направляясь в сторону полотна железной дороги, проговорил вслух:

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, это не в моих силах.

— Конечно, дело ясное! Уйду к Лбову, а там дальше видно будет!

Он правильно понял мою кривую усмешку и покраснел как рак.

Через несколько дней он был уже в Перми и там зашел на квартиру одного из знакомых рабочих, деповского слесаря, и попросил его указать кого-нибудь из мотовилихинцев, чтобы тот проводил его к Лбову. Но товарищ Давыдова в ответ только покачал головой:

— Вы все-таки не дотягиваете до федерального прокурора, — спокойно произнес я. — Если бы не я, газеты давно бы подняли вас на смех.

— Нет! Это дело неладное! В Мотовилихе сейчас жандармы на каждом углу и провокатор на провокаторе верхом сидит! И ты враз можешь влипнуть!

— Довольно, мистер Хаммер.

— Но там же бывают лбовцы, — возразил Алексей, — мне говорили, что сам Лбов часто там появляется, значит, уж не так опасно!

— Заткнитесь или арестуйте меня, а не то я воспользуюсь своими правами как американский гражданин, которого несправедливо преследуют власти. Вы точили на меня зуб с тех самых пор, как получили эту должность. Но у меня хватило ума и ловкости, чтобы вывести на чистую воду парочку убийц. Газеты вовсю трезвонили об этом, а ваше имя даже не упоминалось. По-моему, было бы здорово, если б в полицию принимали добровольцев. Немного здравого смысла там совсем не помешало бы. Возможно, раньше вы неплохо разбирались в законах, но вам что-то ударило в голову, и вы захотели стать главой полиции.

— Ну, то Лбов! — загадочно ответил ему слесарь. — Лбову никакая дорога не заказана, ему, случится нужда, так он и к самому губернатору заявится! А ты лучше вот что… Вечером я к тебе одного человека пришлю, он тебе посоветует, как быть.

— Вон от-сю-да...

Слесарь помолчал немного, потом спросил, собираясь уже уходить:

По его голосу я понял, что он вот-вот взорвется. Я поднялся и нахлобучил шляпу. Пат раскрыл передо мной дверь.

— Так ты, значит, совсем полетел? Ну, а как Ванюшка, брат где? Сидит все еще?

— Если вы еще хоть раз превысите скорость... — выдавил из себя прокурор. — В общем, я позабочусь, чтобы вас штрафовали за каждый проступок. Это тоже взбудоражит прессу..

— Сидит!

Придерживая рукой дверь, я обернулся и бесстыдно ухмыльнулся ему в рожу. Пат потянул меня за рукав.

— Башковитый человек! И сколько он книг перечитал! Прорва! Кабы он не сел, больших бы делов наделал!

Пока мы добирались до лестницы, он молчал, но потом его прорвало:

— Не больше Лбова!

— Какой же ты все-таки идиот, Майк!

— Ну, нет, — подумав, ответил слесарь, — это, брат, друг другу не пара. Совсем, можно сказать, разные люди. И натура у них разная, и приемы разные! Лбов тот больше на бомбу напирает! Жандармов бы ему перебить, полицию перестрелять — это ему самое важное дело, а Иван нет! И характер у него не такой, как тебе сказать, отчаянный что ли, а главное, он все больше на пропаганду надеется! Полиции, говорит, много, всю полицию не перестреляешь. Убили, скажем, вчера стражника возле Малой проходной, а сегодня же двух поставят! Надо, говорит, народ организовать, а когда уже все одни к одному, тогда и подниматься разом!

— Брось, Пат. На сей раз все козыри были у него.

— Знаю я, — махнув рукой, горячо возразил Алексей, — уж сколько раз об этом спорили, нудное это дело, да и как его сорганизуешь, когда каждый норовит в кусты, да и время — то сейчас такое тяжелое! Попритихни, полиция жмет повсюду, вот и надо что-нибудь такое устраивать, чтобы заметно было, чтобы чувствовалось, что не все, мол, благополучно! Да и, кроме этого, вон говорят, что Лбов здесь, как язва у губернатора под сердцем сидит. На него, можно сказать, все внимание. Вот за его спиной и валяй, организовывай понемногу! Одно другому не мешает!

— Но неужели ты не мог попридержать язык?

— А разве же кто говорит против организации пропаганды? Валяй, пропагандируй сколько тебе в душу влезет!

— Нет. — Я облизнул пересохшие губы и закурил. — Он давно за мной охотился. Этот подонок рад был прижать меня к стенке.

Вечером слесарь привел одного из своих товарищей. Тот долго разговаривал с Алексеем и только когда окончательно убедился, что человек свой, надежный, то предложил тогда, чтобы завтра к 12 часам дня Алексей зашел в пивную возле базара и ожидал там, пока подойдет к нему человек и спросит его, не на малярную ли работу приехал он наниматься?

— А теперь ты остался без работы...

— А как я узнаю его? — спросил Алексей.

— Да и незачем тебе вовсе, он сам тебя узнает! Ты в этой одеже будешь! Ну и хорошо, раз подойдет человек, спросит, значит, тот самый! Он тебя до самого Лбова проводит. Отчаянный парень! Сколько его ловили — и все никак!

— Стану бакалейщиком.

На другой день Алексей, беззаботно насвистывая, пробирался через базарную толпу к указанной ему пивной. Часы пробили ровно двенадцать, когда на глаза ему попалась убогая вывеска кабачка. Как раз, в аккурат, подумал он и направился было к дверям, но вдруг разом остановился и, быстро повернувшись, замешался среди народа.

«Вот, черт возьми, чуть — чуть было не напоролся! — подумал Давыдов. — И откуда его принесло? Надо будет обождать немного, пока уйдет».

— Это не смешно, Майк. Ты частный детектив, но мог бы стать отличным полицейским. Пару раз ты очень помог мне, но теперь с этим покончено. Пойдем в кабинет. Полагаю, нам не повредит, если мы пропустим по рюмочке Он привел меня в свой кабинет и предложил стул. В нижнем ящике его письменного стола среди всяких бумажек были заботливо припрятаны бутылочка виски и несколько стаканов. Пат наполнил два и один протянул мне. Мы выпили молча.

Причиной этого внезапного беспокойства Алексея было то, что на деревянной скамейке рядом с пивной он заметил фигуру знакомого по Соликамску стражника.

— Хорошее было время, — произнес Пат.

Стражник равнодушно пощелкивал семечки и, очевидно, совершенно случайно присел отдохнуть в тень от лучей горячего солнца. Если бы стражник не был знакомым, то Алексей спокойно прошел бы в пивную, но сейчас это сделать было совершенно невозможно. Алексей отошел за дощатые ларьки, находившиеся напротив, и стал ожидать.

— Хорошее, — согласился я. — А что теперь?

— Теперь, — ответил Пат, убирая бутылку и стаканы. — ты замешан в скверном деле. Если начнется расследование, тебя привлекут как свидетеля, и прокурор уж постарается вынуть из тебя всю душу. А вообще, можешь поступать как знаешь.

Прошло минут двадцать. Стражник вылущил весь запас семечек, потянулся, застегнул распахнутый ворот, по — видимому, собираясь уходить. Но в это время из пивной вышел толстый рыжий человек, вероятно, хозяин, и взволнованно шепнул что — то полицейскому. Тот быстро вскочил, бросился к двери, но тотчас же раздумал войти в пивную, очевидно, побоялся, сказал что — то хозяину, и тот, подобострастно кивнув головой, побежал куда — то в сторону. А стражник остановился невдалеке от дверей, и Алексею ясно было видно и то, что покраснело и насторожилось стражниково лицо, и то, что теперь он уже внимательно следил за всеми входящими и выходящими из пивной, и то, что правая рука стражника твердо легла на кожаную кобуру большого казенного револьвера.

— Ты будешь меня кормить, если что?

«Вот тебе и мама! — подумал Алексей. — Что же это такое здесь начинается?»

— Тебе все шуточки...

И вдруг ясное, четкое подозрение мелькнуло у него:

Я вынул бумажник и, достав оттуда лицензию, бросил ее на стол:

«А не выследила ли полиция того лбовца, с которым он должен был встретиться?»

— Теперь она мне не нужна...

При этой мысли Алексею сразу стало холодно. Мало того, что он не мог сам пойти и предупредить о надвигающейся опасности человека, не мог даже послать кого — либо из мальчишек с запиской, ибо он и сам не знал в лицо того человека.

Пат взял бумагу и недовольно уставился на нее. На сейфе в большом конверте лежал мой пистолет и полицейский рапорт. Пат подколол к бумагам лицензию и хотел было засунуть все обратно, но вдруг опомнился и вытащил из пистолета обойму.

— Вот это да... Они так и оставили его заряженным. — Он вытащил из обоймы патроны, и они рассыпались по столу, как пригоршня мелких орехов. — Хочешь попрощаться со своей верной “Бетси”? — поинтересовался он, но, не услышав моего ответа, удивленно нахмурил лоб:

В это время дверь распахнулась. Стражник незаметно сжал рукоятку револьвера, но тотчас же опустил руку, ибо оттуда вышел, очевидно, не тот, кого он ожидал. Это был подвыпивший мастеровой, шел он слегка покачиваясь, подпевая и вскоре затерялся в толпе. И почти тотчас же вслед за этим к кабачку под предводительством запыхавшегося рыжего хозяина торопливо подошли еще трое полицейских, и тогда уже вчетвером, открыто вынув револьверы, они быстро ворвались в пивную.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем... так просто. — Я усмехнулся и подмигнул ему.

Алексей еще дальше отодвинулся за ларьки и стал смотреть, что будет дальше. На всякий случай он обернулся и совершенно неожиданно для самого себя заметил, что не только он один внимательно наблюдает за дверьми кабачка. И что невдалеке от него стоит недавно вышедший из пивной человек и его напряженно — сосредоточенное выражение лица не носит на себе ни следа недавнего хмеля.

Пат бросил на меня недоверчивый взгляд, потом убрал все со стола в конверт и запер его в сейфе. Моя ухмылка стала еще нахальней, и это его рассердило.

— Что тут смешного? Знаю я этот твой взгляд. Видел его много раз. Что тебе взбрело в голову?

Опять распахнулась дверь. На этот раз оттуда вышли двое полицейских: один тащил в руках старый подрясник и рваную котомку, а другой держал за шиворот какого — то, по — видимому, сильно выпившего человека, ибо человек почти не стоял на ногах, отчаянно икал и орал во все горло басом:

— Да так, кое-что. Не цепляйся к бедному безработному.

— Господи, отверзи ми двери покаяния… Но стражнику, по — видимому, мало понравилось это пение, потому что он пнул псалмопевца коленом пониже спины и, тряхнув его за шиворот, крикнул сердито: — Ну ты, египетский черт, заткни свою глотку, туда тоже — прорицатель! Какой ты прорицатель, когда не видишь, что вокруг тебя делается?

— Выкладывай!

Алексей обернулся и увидел, что мастеровой быстрыми шагами, почти бегом, удаляется в сторону.

Я взял сигарету с его стола, посмотрел на лейбл и положил ее обратно.

«Погоди-ка! — подумал вдруг Алексей, бросаясь вслед за ним. — Погоди-ка, друг, да не ты ли это был мне нужен?»

— Просто раздумываю, как вернуть себе лицензию. Кажется, это его успокоило. Он сел и ослабил галстук.

На углу Красноуфимской Алексей догнал незнакомца. Но, выжидая момент, когда тот очутится на какой — либо менее людной улице, пошел за ним следом шагах в двадцати позади. У одной из витрин Алексей остановился, заметив, что незнакомец искоса обернулся несколько раз.

— Посмотрел бы я на тебя, — протянул он. Я чиркнул спичкой и закурил.

Незнакомец круто повернул за угол и быстро пошел дальше. Потом еще раз завернул, и, наконец, они очутились на глухой, пустынной улице.

— Это будет совсем нетрудно.

«Сейчас подойду! — решил Алексей и завернул вслед за угол, но на улице уже никого не было. — Что за дьявол?» — подумал он, осматриваясь.

— Да, конечно... Получишь ее прямо от прокурора вместе с извинениями.

Сделал Алексей еще несколько шагов вперед, как вдруг с боку из ниши каменных ворот кто — то негромко, но твердо крикнул:

— Что ж, возможно, и так.

— Стой!

Пат сделал полный оборот в своем вертящемся кресле и уставился на меня.

И Алексей увидел наведенное на себя дуло черного браунинга и незнакомца.

— У тебя нет больше пистолета, чтобы сунуть его прокурору под нос.

— Ты чего за мной следишь? Шпионишь, провокатор? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил Алексея незнакомец.