— Ну, — произносит Кинг Соул. — Ты говоришь, Дженна и Рэнди мертвы. Тоби и Камесис исчезли в первую ночь, как и ты. Норма… в последние дни тут плавает акула, и вчера она утащила ее. Возможно, ты следующий.

— Спасибо, утешил. А что насчет радиомаяка?

— Какого еще маяка? — не поняла Шейди.

— У Соула был маяк.

Изумленные лица. Кинг Соул роется в своей сумке.

— Все, что мне дали, здесь.

Он настолько удивлен, вытащив из сумки радиомаяк, что чуть не роняет его в воду.

— Вот, — говорю я. — Но раньше он мигал.

Соул нажимает на кнопку, и снова загорается красный огонек.

— Ура, мы спасены! — кричит какая-то девушка. — Теперь нас найдут!

— Слава богу, что ты вспомнил, — выдохнула Шейди. Волна облегчения прокатывается по ним, я же слегка удивлен: как они могли такое забыть?

— Я очнулся рядом с Дженной. Она мертва.

— Как ты думаешь, остальные выжили?

— Сомневаюсь. Только у тебя и у нее были спасательные приспособления. Остальным пришлось бы грести все это время, чтобы держаться на плаву.

— Думаешь, нас найдут?

— В этом идиотском тумане я даже тебя не могу найти. Рэнди наконец появляется в поле зрения. Неподвижно лежит на спине.

— Ах, вот ты где! — я тяну его за ногу к себе.

Его глаза закрыты. Я дергаю его за ногу, но он не реагирует. Спит, что ли?

— Кончай придуриваться, мать твою! Я отчаянно трясу его.

Как будто что-то порвалось. Рэнди открывает глаза. Вода хлещет из его рта, ноздрей, отовсюду… Я резко отскакиваю. Окунаю лицо в воду. Успокаиваю дыхание. Две минуты спустя я уже отстегиваю от него надувные нарукавники.

— И ты, Рэнди, — говорю я темному силуэту. — Ты тоже пуст внутри, как и Дженна.

Наверное, у них не было души. Просто пустые, унылые создания. Думаю, большинство в нашем бизнесе такие. Постепенно (как мне однажды сказала Дженна) этот бизнес выдавливает из тебя душу, словно сок выжимает, и потом тебе становится все равно.

— Кстати, а разве в фильме не двенадцать актеров? — спрашивает девчонка, которая должна была работать с Шейди в лесбийских сценах под водой.

— В смысле? — не поняла Шейди.

— Ну, эта компания всегда делает фильмы с участием ровно двенадцати человек.

— Первый раз слышу.

— Точно-точно, — говорит Соул. — У них с этим строго. Но ведь нас вдвенадцатером и выбросили в океан.

— Нет, нас было одиннадцать.

— Виксен, — говорит Шейди. — Кажется, ты права. Давай считать. Здесь нас шестеро, плюс еще Норма, Рэнди, Дженна, Тоби и Камесис. Итого одиннадцать.

— Так кто же остался?

— Давайте рассуждать логически. Мы работаем в паре с тобой. Рэнди и Марк имеют Дженну, Соул — Норму и Камесис. Грим и Тоби тоже в паре. Кого я забыла?

— Меня! — это произносит застенчивая девушка, новичок в нашем деле.

Все смотрят на нее. Кажется, ее зовут Силл. Да, точно, Силл. Тут меня осеняет.

— Наш маленький друг!

— Кто-кто?

— Ну, этот, маленького роста…

— Ах да, — вспоминает Соул. — Лилипут.

— Это чтобы я трахала карлика? — возмущается Силл.

— Не карлика, — уточняю я. — А маленького человека. — Он всегда бесится, когда мы называем его карликом.

— Какая разница. Смысл-то один и тот же.

— И что с ним случилось? — спрашивает Виксен.

— Его не было в вертолете, — отвечает Грим.

— Да нет, он там был, — не согласен Соул. — В этом я уверен, хотя весь вертолет сейчас кажется всего лишь сном.

— А он высадился?

— Ну да. Он еще веселил нас разными кульбитами в воде.

— Ну и где же он тогда?

— Должно быть, пропал, как и остальные.

— Соул, а ты уверен, что тебе он не приснился?

— Не уверен, — Соул, как всегда, честен. — Я часто путаю сон и реальность.

— Вот и замечательно, что его нет. Не хочу трахать карлика, — облегченно вздыхает Силл.

— Стоп, Шейди, а я с кем должен спать? — говорю я.

— Я же сказала. Ты и Рэнди работаете с Дженной.

— Нет. Ты сказала Марк и Рэнди. Все в изумлении смотрят на меня.

— Марк!!!

— Я не…

Минутку. Так как же меня зовут?

— Я не Марк, я…

— Марк, — Шейди ласково обнимает меня. — Всем нам тяжело.

— Меня зовут не Марк! — я стряхиваю ее руку.

— И как же нам тогда тебя называть?

— Никак, — говорю я, отплывая.

4

В одно прекрасное утро я просыпаюсь, снова одетый в акваланг. Не дай бог, чтобы подо мной было еще одно тело.

Осматриваюсь. Кинг Соул спит, Грим поддерживает его на воде. Виксен держит спящую Силл.

Я поворачиваю голову. Шейди держит меня. Значит, я не утонул.

— Спи еще.

— Мне кажется, я спал неделю, — говорю я, протирая воспаленные глаза солеными руками.

— Ты не спал очень долго, а спишь всего час.

— Сколько мы уже здесь?

— Опять забыл? Я киваю головой.

— Мы давно уже бросили считать. Месяц назад, может, два. От ее слов мне хочется плакать, глаза горят.

— Воспоминания приходят и уходят, — слышу я ее голос. — Особенно во время сна. И теперь никто не знает, насколько они верны.

— Я почти ничего не помню.

— А ничего и не произошло. Мы по очереди спим и едим этих чертовых медуз. Иногда кто-нибудь почти все забывает, и ему приходится рассказывать все заново.

— Что насчет радиомаяка?

— Нет никакого маяка. — Ее голос дрожит.

— Что случилось? Утонул? Сломался?

— Нет. Соул открыл его. Внутри было пусто. Просто коробка с красной лампочкой.

— Уверена?

— Реквизит для фильма. Бутафория.

— А как там акула? Шейди удивлена.

— Какая такая акула?

— Ну, та, которая утащила Норму.

— Нет никакой акулы, одни медузы. Норма сама утонула.

— Но вы же говорили! Огромная такая, раз — и перекусила пополам.

— Твоя память тебя обманывает.

Пронзительный крик. Все вскакивают (если можно вскочить в океане). Плавник в воде, сильнейшие брызги вокруг Силл. Виксен пытается оттащить ее.

— Акула! — кричит Грим, и все стараются подобраться ближе друг к другу.

Силл орет что есть сил. Мы держим ее под руки, не даем ей биться.

— Ноги! Что с моими ногами?

Мы втаскиваем ее на спасательный круг. Ног нет. Но нет и крови. Из ран в океан стекает вода. Увидев это, Силл перестает кричать. Как будто ей и не больно. Уставилась на потоки воды1, вытекающие из тела. Молчание.

— Да что же это такое? — не выдерживает Виксен.

Акула нарезает круги около нас, но никто на нее не смотрит.

Силл смущена, поражена, молчит, затаив дыхание. Подносит к глазам ладонь и долго, внимательно ее изучает. Потом ногтем проделывает в руке дырочку и прикладывает губы к вытекающей струйке воды.

— Я как медуза, — сообщает она.

И откидывается назад, изможденная.

— Мне жарко… жарко… вода… воды…

Шейди подплывает к ней, не сводя глаз с того места, где должны быть ноги.

— И правда. Как медуза.

Мы вздыхаем с облегчением, как будто все вдруг прояснилось.

Шейди впивается зубами в руку Силл и отрывает кусок похожего на резину мяса. Силл не кричит. Все остальные присоединяются к Шейди, вгрызаются в тело, подставляя рты под; брызжущую пресную воду.

Я заплываю сзади, и в это время Шейди откусывает Силл полголовы. Да, Силл совсем пустая внутри я вижу изнанку ее лица.

— Перестаньте, — спокойно говорит она, и от вида внутренней стороны ее шевелящихся губ мне становится совсем не по себе.

Ни голосовых связок, ни мозга, ни крови. Какого дьявола она еще жива?

— Она медуза, Марк, — говорит Шейди, засовывая мне в рот одну из оторванных грудей. — Ешь.

5

— Подъем! — кричит кто-то в мегафон.

Я открываю глаза и прямо перед носом вижу маленькую моторную лодку. На меня направлена камера.

Приглядываюсь и вижу в лодке троих: кинооператора, звукооператора и режиссера.

— Пора делать порно, — говорит режиссер. — Хватит спать на работе.

Я его не узнаю. Это не наш режиссер. И операторы тоже не наши. Наших-то я знаю уже много лет, 1 мы вместе выпиваем, ходим смотреть бейсбол. Этот режиссер мне совершенно не знаком, да еще и орет на меня, как старшина на плацу. Я плохо помню, как выглядели члены настоящей съемочной бригады, и вряд ли вспомню их имена, но это точно не те.

— Начинай! — орет режиссер.

Неподалеку Кинг Соул и Грим вдвоем обрабатывают Виксен, все время пытаясь устроиться поудобнее на спасательных кругах.

Я поворачиваюсь к Шейди, которая держала меня, пока я спал.

— И давно они здесь?

— Пару дней, — шепотом отвечает она. — Снимают круглые сутки. Я больше не могу трахаться… Они не пустят нас на борт, пока не отснимут достаточно материала для фильма.

— Ныряйте!

Нас с Шейди буквально засасывает под воду. Мириады медуз вокруг нас: они кружатся, затягивая нас все глубже. Невидимые, они толкают нас друг к другу, и я ощущаю, как ткань моего костюма соприкасается с татуированной кожей. Мы по очереди дышим из моих кислородных баллонов. Медузы открывают ширинку акваланга, скользят по внутренней стороне ее бедер, соединяют нас, как кусочки мозаики.

Через стекло маски я вижу закрытые глаза Шейди. От страха, а может, от удовольствия. Медузы прикасаются к плечам и спине. Е-мое, я же ничего не чувствую! Она пустая внутри, я вхожу в пустое пространство. Нет, я и мой не можем так работать.

Я вижу акулу у Шейди за спиной. Она возвращается и собирается напасть. Я хватаю Шейди и пытаюсь пробиться на поверхность через плотный слой медуз. Хорошо хоть, что пустое тело очень легкое. Мы наконец вырываемся наверх и пытаемся отдышаться.

— Что такое? Ныряйте назад! — командует режиссер.

— Там акула! Акула! — Шейди в панике.

Тут акула выскакивает из воды и пролетает у нас над головами. Наши челюсти отвисают, потому что у акулы кожа нежно-персикового цвета и внушительная женская грудь. Рыба приземляется прямо на спину ничего не подозревающему, сосредоточенно работающему над Виксен Гриму. Акула крутится вокруг его задницы. Святые угодники, да она его трахает! Грим отчаянным криком просит о помощи, но мы все просто оцепенели. Он кричит и кричит, но вот акула откусывает ему пол-лица вместе со ртом.

Вода хлещет из изуродованного лица — голова пуста внутри. Верхняя половина лица безмолвно наблюдает за тем, как тело насилуется акулой.

— Так держать! Великолепно! — подбадривает акулу режиссер. — То, что надо!

Виксен придавлена Гримом, Кинг Соул медленно отдаляется от места действия, даже не пытаясь помочь. Виксен пытается освободиться от Грима, но они прижаты друг к другу тяжестью акулы.

Грим яростно отбивается, но акула не останавливается, а, напротив, двигается все яростнее. И вот она уже отрывает Гриму руки, отъедает голову и грудь.

— Вот это кино! — режиссер в восторге.

Виксен что есть силы пинает акулу, пытаясь вылезти. Акула набрасывается на нее, оторвав все лицо, и продолжает издевательство над нижней половиной Грима. Виксен вслепую отплывает.

— Марк! Пристраивайся к акуле сзади!

— Меня зовут не Марк! — ору я режиссеру, убираясь подальше от озабоченной рыбы.

Уже отплыв на безопасное расстояние, я вижу, что Соул и Шейди потихоньку забрались в лодку. Режиссер кричит, чтоб я возвращался к акуле.

Соул держит в руке что-то острое. Видно, он подобрал в лодке нож или разбитую бутылку. Внезапно звукооператор поворачивается и тут же получает сокрушительный удар. Хлынувшая вода на миг ослепляет Соула. Режиссер и кинооператор поворачиваются.

Виксен (все тело, кроме лица) подплывает ко мне, видимо ориентируясь по звуку поднимаемых мной брызг.

Я смотрю на Шейди. Она абсолютно голая, но это незаметно из-за татуировок, покрывающих ее тело, как чешуя рыбу. Вот она бьет режиссера подставкой от камеры. А ведь красивая женщина, хотя и порноактриса. Но теперь она пуста — вся ее красота только снаружи.

Шейди протыкает режиссера насквозь ножкой подставки, но хот не перестает бить ее своим громкоговорителем. Соул ухитряется отрезать оператору ногу, и вода течет в лодку.

Виксен, безликая тварь, хватает меня сзади и крепко прижимает к себе.

Акула влетает в лодку и разрывает оператора в клочья. Соул уже представляет из себя две аккуратные половинки: одна упала, а другая продолжает стоять, балансируя рукой и ногой.

Раздаются звуки пожираемого мяса. Половинка Соула успевает отрубить голову режиссеру, и полтора человека падают в воду.

Шейди стоит в лодке одна. У нее совершенно потерянное лицо. Она замечает акулу, жрущую и трахающую трупы. Раздается крик: Шейди нашла еще шевелящуюся половину Соула. По очереди она выкидывает тела из лодки. Акула прыгает за ними.

Пытаюсь докричаться до Шейди, но она не слышит меня, она просто в шоке. Виксен, сжав меня ногами, не пускает к лодке. Шейди заводит мотор и дает полный вперед. Акула устремляется за ней.

Я снова один в океане. Наедине с омерзительным чудовищем, бывшим когда-то Виксен.

Она все еще держит меня в объятиях. Я смотрю внутрь ее головы, поскольку лицо отсутствует. Она тянется ко мне, чтобы поцеловать, но мои губы встречаются с внутренней стороной ее затылка. Я закрываю глаза…

6

Я смотрю на яркое солнце. Я на пляже. Рядом плещется вода.

Приподнимаюсь и сажусь на песке.

На мне белый смокинг. В голове пусто, там как будто гуляет ветер.

Холмистый остров покрыт буйной растительностью. Я иду по пляжу, а солнце неотступно следует за мной по небу. Будто следит за мной, как камера. Будто я в телешоу участвую.

Пройдя некоторое расстояние, я натыкаюсь на двухместный столик под белым тентом. На столике ваза с полевыми цветами.

Я сажусь за столик, стряхиваю песок с рук и костюма.

— Чего-нибудь желаете, господин? — слышу я скрипучий голос.

Я поворачиваю голову и вижу человечка ростом три с половиной фута, в таком же, как у меня, смокинге и с книжечкой в руках.

— Простите? — мне трудно сообразить сразу.

— Будете делать заказ, господин?

— Да. Ростбиф, пожалуйста.

— Желаете чего-нибудь выпить?

— Просто воды.

— Хорошо, — говорит он, царапая что-то в блокнотике. — Вы один? Или ждете кого-нибудь?

— Я не знаю.

Вдруг я замечаю быстро шагающую по пляжу женщину. Она видит меня и машет рукой. Я ее что-то не узнаю, зато, кажется, она меня узнала. Она абсолютно голая, но на ее теле вытатуировано белое платье, а на лысой голове шляпка набекрень.

Она садится напротив меня и широко улыбается.

— Привет, Чарли! Какой чудесный день!

— Да уж, — отвечаю я. — И правда чудесный.

Она опускает глаза на мои руки, и вдруг ее улыбка сменяется гневом.

— Боже мой, твое кольцо погнуто!

Она тянет меня за руку и выпрямляет мое обручальное кольцо. На ее руке я вижу такое же, только вытатуированное.

Когда она решает, что теперь кольца совершенно одинаковые, она поднимает глаза и ее лицо снова озаряется ослепительной улыбкой.

— Ваша вода, — говорит карлик и ставит стакан на стол. Потом засовывает большой палец в рот, надкусывает его и наполняет стакан хлынувшей водой.

— А для вас, мадам?

Со вздохом беру стакан и осматриваю пляж в надежде найти еще одну такую же счастливую пару. Женщина без лица хоронит половину черного мужчины, и прилив все наступает и наступает на берег, не спросив разрешения у луны.

Брайан Ходж

Осиное гнездо

[без окончания]

Пер. Е. Коротнян


Брайан Ходж — автор восьми романов, а также примерно восьмидесяти рассказов и новелл, многие из которых он после долгих уговоров включил в три сборника: «Фабрика конвульсий», «Падающие идолы» и «Ложь и уродство». Писатель обрел уединенное убежище на ранчо в Колорадо, где время от времени запирается от всех в студии, среди нагромождения клавишных, синтезаторов и другой производящей шум техники, и работает над вторым своим детищем — альбомом, который он окрестил «Axis Mundi» («Земная ось»).
«Осиное гнездо», пожалуй, самое необычное произведение данной антологии. Написанное в жанре «хоррор», оно в то же время обладает совершенно не присущими этому виду литературы особенностями, позволяющими считать его одним из самых интригующих рассказов года. Впервые опубликован в сборнике Ходжа «Ложь и уродство».


День выдался ничем не примечательный, завтра и вспомнить-то будет нечего — ни плохого, ни хорошего. И вообще, в последнее время он начал тяготиться этой самой непримечательностью, мысленно представляя ее в виде этакого гигантского бежевого мусорного ведра, куда рано или поздно сметается едва ли не все. Непримечательность становится эталоном для сравнения с чем-то выдающимся, а потому выходит, что как бы ты ни старался в течение дня, вся эта суета абсолютно бессмысленна. Клеишь на стену километры обоев для того, чтобы потом глядеть только на одну-единственную фотографию в рамочке или картину.

За четыре квартала до своего дома Майк делится этим умозаключением с Чарис, выбрав, возможно, не лучший момент для серьезного разговора, если учесть скорость, на которой она предпочитает гонять, — просто у него невольно сорвалось с языка.

— Ты, наверное, прав, — бросает Чарис довольно равнодушно. — Но так уж заведено на свете, и ничего тут не попишешь. Нет, правда, он вовсе не пытается испортить ей настроение, ему лишь хочется кое в чем разобраться. У него ведь нет родителей, которые могли бы подсказать что-то дельное; впрочем, если бы они и имелись, все равно пришлось бы притворяться, будто он не нуждается в их поучениях. Разумеется, у него есть

— Хочешь знать, что я обо всем этом думаю? Ты только потому все время увиливаешь, что он никак не становится таким, каким ты его описываешь.

Она по-своему бесстрашна, эта Чарис. Можно подумать, что-то сошло с небес и не оставляющим сомнения голосом заявило, что отныне ей всегда будет сопутствовать везение. Что она будет нравиться, что волосы ее всегда будут без усилий виться, обрамляя личико веселыми кудряшками, что она всегда, в любом тесте будет набирать девяносто очков, а то и выше, что на светофорах зеленый будет гореть чуть дольше специально для нее. Трудно представить, каково это — идти по жизни с такой уверенностью.

Хотя, конечно, Эван не поддается никакому описанию. А потом Майку хотелось бы самому сначала разобраться, что он за тип, прежде чем Чарис возьмется за дело и расщелкает как орехи все его неврозы, благодаря вечерним курсам психологии, куда, кстати, ей предстоит отправиться через несколько часов.

Они целуются, после чего он берет свой рюкзак с книгами, перекладывает на колени и нажимает дверную ручку.

— Ты красавчик, — говорит она ему. Эти слова она обычно произносит вместо «я люблю тебя». Поначалу они его раздражали, он считал, что так она от него отделывается, тонко намекая на свою независимость, — по ее мнению, выходило, будто он по-прежнему будет красив, независимо от того, перестанет она его любить или нет. «Я уезжаю с другим парнем на Таити, буду жить там в тростниковой хижине на пляже… и не забывай, что ты красавчик». В последнее время, однако, ему кажется, что в этой фразе скрыто больше смысла, чем он поначалу думал: все-таки он ни разу не слышал, чтобы она говорила это кому-то другому. Возможно, на самом деле она имеет в виду, что никогда не полюбит то, что считает уродливым, или не откажется от противоположности уродству.

Он выходит из машины, и Чарис уезжает, с ревом несется по улице, пока он смотрит ей вслед. Заворачивая за угол, она высовывает руку из окна и машет ему. Чарис. Некоторые парни в школе уже разобрались, на что они западают. Для одних важны ноги. Для других — попки. Третьи смотрят только на грудь. «Чарис», — в стотысячный раз со вкусом произносит Майк, и у него закрадывается подозрение, не извращенец ли он какой-то, раз запал на имя. Еще не видя девушки, он прошел бы тысячу миль, лишь бы познакомиться с той, которую зовут Чарис.

Подойдя к дому, он замечает несколько колючих темных тварей, лениво жужжащих под свесом крыши. Он задерживается на секунду у двери, чтобы понаблюдать за ними, еще несколько насекомых ползают по серому странному комку, прилепленному

Лидия, но даже если она согласится, что выслушивать подобные рассуждения входит в круг ее домашних обязанностей — а так скорее всего и будет, — она и сама, судя по всему, еще до конца не разобралась. А как раз сейчас ему хотелось бы считать беспросветную обыденность везением, а не скучной нормой.

— Знаешь, что бы нам не помешало? — говорит Майк. — Какая-нибудь добротная неизлечимая болезнь. Или основательная катастрофа. Люди после них не терзаются никакими вопросами. Испытания хорошо прочищают мозги.

— Если не гробят совсем. — Она рассмеялась, а когда Чарис смеется, он всякий раз невольно присоединяется. Да, можно подумать, он не рискует смертельно, позволяя себя подвозить по крайней мере раз в день. — Ты определенно больной, — говорит ему Чарис.

— Наверное. И не в хорошем смысле этого слова.

Еще один перекресток, и через полквартала она подкатывает к обочине перед его домом. Одноэтажная постройка с пологой крышей, на лужайке — два чахлых деревца. Сколько ни старайся, трудно представить себе что-то более непримечательное. Он часто мысленно перебирает варианты жилищ, где бы ему хотелось обосноваться, — лишь бы не видеть перед глазами одну и ту же унылую картину — иногда это дворец, куда он возвращается после школы, в другой раз — тростниковая хижина на Таити или станция нью-йоркского метро, и он спускается глубоко под землю, чтобы стать одним из тамошних обитателей. Потом вдруг, хоть ему и ненавистно в этом признаваться, непримечательность перестает его отталкивать — по крайней мере, она предсказуема, она есть и всегда будет.

— Я могла бы зайти. Хочешь? — произносит Чарис. — У меня есть немного времени до начала работы.

Он качает головой, отчего становится больно. Физически больно.

— Дома Эван. — Правда, он не видит сквозь закрытые гаражные ворота, но входная дверь за москитной сеткой распахнута настежь — значит, дома кто-то есть. И не Лидия: она не возвращается так рано.

— Когда-нибудь мне все равно придется с ним познакомиться, если они с Лидией останутся вместе.

Но на самом деле она хочет сказать, пусть даже сама этого не сознает, «если мы с тобой останемся вместе». Вот такой ужас она подразумевает.

— Но только не сегодня, ладно? Пусть это произойдет в присутствии Лидии. Без нее Эван покажется тебе уж совсем странным. бумагу: рекламные брошюры, каталоги, старые газеты — все, что ему под руку попадется.

— Как в школе? — спрашивает он.

— Клево, — отвечает Майк просто для того, чтобы внести ноту разнообразия. Каждый день он говорит «нормально», нужно же когда-то становиться менее предсказуемым.

Эван, видимо, не замечает отступления от заведенного порядка, целиком погруженный в свое дело. Он не рвет бумагу в мелкие клочки. Он действует методично и тщательно — лишь тонкие длинные полоски, отрываемые медленно, чтобы производить побольше шума. Только после того, как полоска полностью оторвана, она планирует на пол, засыпанный целым ворохом бумаги. Эта новая грань проявилась в цельной натуре Эвана две или три недели тому назад. Видимо, он проснулся однажды днем и решил, что с этой минуты он заменит собой типографскую гильотину.

Майк едва выдерживает всю эту возню с бумагой, тут любому впору свихнуться, впрочем, если хорошенько подумать, нормальный человек вряд ли пристрастится к такому занятию. Насколько ему известно, Лидия не подозревает, чем занимается днем ее дружок.

Возможно, это какое-то таинственное упражнение для ловкости пальцев, известное только джазовым музыкантам. До встречи с Эваном Майк ни разу не видел того, чтобы все тело было подчинено рукам. Все остальное в Эване — и худые ноги, и узкие плечики, и остриженные чуть ли не до корней волосы, и маленькие круглые очочки — служило лишь подспорьем для его рук. При знакомстве с ним, даже без обмена рукопожатиями, все равно через минуту-другую люди начинали глазеть на его руки — удивительно большие для такого тщедушного тельца, но не толстые и напрочь лишенные неуклюжести. Сравнивать руки Эвана с другими руками — все равно что сравнивать лебедей с утками.

Если мужчины западают кто на ножки, кто на попки, то наверняка должны быть женщины, которые западают на руки, и Лидия, наверное, одна из них.

— Давно хочу тебя спросить, но все как-то не получалось, — подняв глаза, говорит Эван. — Ты не против? — Он словно делает паузу в ожидании, что Майк ответит «против», уйдет из комнаты, заткнет себе уши или выкинет какой-нибудь другой номер. — До того как я к вам переехал, Лидия поинтересовалась твоим мнением?

— Да я теперь и не помню точно. — Как давно они встречаются в общей комнате? Пять-шесть месяцев, наверное. Сейчас жара и духота, а когда Эван переехал, был холод и дождь. — Скорее всего, она просто поставила меня в известность, и все к стене под самой крышей: осы и их гнездо. Почему они всегда устраивают себе жилище на самом видном месте, в нескольких! футах от дверей, где и не хочешь, а все равно их заметишь? Нет, чтобы выбрать укромный уголок, например, прилепили бы свое гнездо на стене, выходящей к соседям, и все жили бы себе преспокойненько — и кто ходит, и кто жужжит. Так ведь нет, обязательно нужно гнездиться там, где весь рой обречен.

Теперь ему придется идти покупать какой-нибудь баллончик, плюющийся химической гадостью, и поливать их этим ядом. Вся крошечная цивилизация ос будет истреблена только потому, что они понятия не имеют о компромиссе. Такая работенка скорее подошла бы Эвану, другой на его месте счел бы ее просто своим долгом. Но нет, Эван не убивает насекомых. Точно так, как не выбивает ковров. Пока светит солнце, Эван вообще ничего полезного не делает.

Майк заходит в дом, нарочно громко хлопнув москитной дверной рамой, чтобы Эван наверняка его услышал. Самый большой кошмар для Майка — вернуться однажды домой и застать Эвана за тем, как он играет сам с собой. Лучше быть осой в гнезде в день уничтожения, чем пережить подобное потрясение. Нет, правда, после такого шока ничего другого не останется, как уйти из дома, а если в чем Майк и уверен, то в том, что других домов у него нет.

Он даже не уверен, делают ли такое парни в возрасте Эвана, но безопаснее предположить, что вероятность все-таки существует. Эвану сорок или сорок один, где-то так. Поэтому, с одной стороны, ха-ха, зачем бы им это делать, если у них есть женщины — у Эвана, к примеру, есть Лидия. Но с другой — трудно вообразить, что однажды проснешься и поймешь: к прежним привычкам возврата нет.

Бросив рюкзак на кухне и вынув из холодильника бутылку с соком гуавы, Майк не спеша отправляется в общую комнату, хотя ему всегда казалось, что ее следует называть как-то иначе, придумать запасное имя для тех домов, где ничего «общего» нет. Он идет на звук музыки — это Эван слушает музыкальный центр, как делает всегда во время простоя. Джаз, вечный джаз. Если бы этот тип задумал убить Майка, все, что ему бы потребовалось, — врубить рэп или металл, когда Майк возвращается из школы. Раз — и готово, мгновенный разрыв сердца.

Но на это рассчитывать не приходится, Эван должен погрузиться в джаз, словно пакетик с чаем в стакан кипятка, прежде чем отправляться на окраину города, в какой-то клуб, где он играет почти все вечера. При чем тут разрывание бумаги, Майк понятия не имеет, но Эван просто сидит на краешке кресла и рвет дела. — Через несколько секунд он почувствовал потребность добавить: — Хотя она не стервозничала или другое чего.

На лице Эвана появляется нечто вроде улыбки, но он дарит ее ровненькой полоске бумаги, над которой сейчас трудится.

— Да, конечно… в чем-чем, а в стервозности ее не обвинишь. Нужно иметь доброе сердце, чтобы, как она, принимать участие во всех бродягах.

Майк не собирается с этим спорить и заранее предвидит следующий вопрос: Эвана интересует, каков был бы приговор, если бы Лидия предоставила Майку шанс сказать: «Нет, оставь этого парня, где нашла, пусть себе играет в своем джаз-клубе». Майку хотелось бы честно ответить на его вопрос: «Валяй, Лидия, приведи в дом еще двоих или троих. Кто знает, вдруг они составят бригаду по разрыванию бумаги». Но нельзя так говорить, когда знаешь, что жить под этой крышей у тебя не больше прав, чем у Эвана.

Если честно, отношения Майка с последним парнем Лидии с самого начала отличались беззлобной терпимостью, словно в доме поселился не Эван, а малосимпатичная дворняга. Приласкать такую не хочется, а она в свою очередь не стремится тебя укусить, поэтому большую часть времени они друг друга просто не замечают.

Сейчас он кайфует от музыки, и для большинства обычных людей это приятные минуты, но то, как это делает Эван, дает основания для беспокойства: его восхищение на четверть состоит из неугасаемого негодования, которое то и дело прорывается наружу. Труба выводит сложнейшие пассажи, которые выливаются в одну-единственную ноту, и она тянется невероятно долго, а Эван тащится от нее, и сразу видно, как ему хотелось бы играть в ту далекую, прокуренную, пьяную и рисковую эпоху, вместо того чтобы отправляться каждый вечер в клуб и наигрывать что-то для фона, который едва слышен из-за позвякивания бокалов. Майк как-то раз случайно услышал, что Эван жаловался по этому поводу Лидии.

Эван кивает на музыкальный центр.

— Иной раз послушаешь игру Майлза[7] и понимаешь, что хотя он и находится с публикой в одном зале, на самом деле они в совсем разных местах. Ничего удивительного, что иногда он поворачивался спиной к зрителям и играя, вот как сейчас. — Эван хмуро улыбается и отрывает очередную полоску. — Пианисту такого роскошного фокуса не проделать.

— Пожалуй, тебе следовало бы поменять инструмент на аккордеон.

С виду может показаться, что Эван не понял шутки; больше того, что он всерьез подумал над этим предложением несколько секунд, а затем отверг его, но только из-за хлопотности.

— А тебе следовало бы уйти из школы, — говорит ему Эван. — Брось учебу и узнай, что такое настоящие приключения, пока не поздно.

— На какие шиши?

— С этого и начинаются приключения, я так думаю.

Еще бы он так не думал. Легко ему предлагать такое, не труднее, чем Майку мечтать о том, как он и Чарис отправятся бродить по свету, но это только мечты, не больше. А если Майк такой тупой, что не видит разницы между мечтами и реальностью, что ж, тогда Эвану повезет: он получит и Лидию, и ее дом в полное распоряжение.

Надо отдать Эвану должное, он умеет быть дружелюбным, когда захочет.

— Хотя с другой стороны, — говорит Майк больше для того, чтобы позлить Эвана, заставить его задуматься над перспективой пользоваться гелем для душа из одной бутылки еще долгие годы, — кто сказал, что уже не слишком поздно?

Он предоставляет в распоряжение Эвана и Майлза комнату, где продолжается издевательство над обработанной древесной массой, а сам относит рюкзак в свою спальню — пусть книги там акклиматизируются немного, прежде чем он найдет в себе силы хотя бы подумать о том, что нужно еще позаниматься в этот день. Зайдя к себе, он понимает, что забыл сок гуавы, поставил его на стол на несколько секунд и забыл.

Майк возвращается, но как только подходит к порогу общей комнаты, сразу решает оставить бутылку сладкого нектара на своем месте. Эван его не замечает, Эван думает, что он один в комнате, подносит ко рту полоску бумаги и начинает жевать. Потом еще одну. И еще.



Странное дело, он провел с Лидией больше времени, чем с родной матерью, но ни разу за все эти годы не назвал ее как-то иначе, только по имени. Вероятно, она заслужила большего, но здесь тот же случай, что с «общей комнатой» — никто пока не придумал лучшей альтернативы.

— Ты скучаешь по ней? — Когда-то она часто задавала ему этот вопрос о его матери, и вовсе не потому, что не знала ответа, просто она таким образом поддерживала беседу, когда чувствовала, что нужно преодолеть барьер молчания. Всякий раз она ласково убирала челку с его лба и не торопила, ждала сколько нужно, пока он вновь не обретал голос.

Ты скучаешь по ней?

Он сердито кивает, уткнувшись Лидии в мокрое от его слез плечо.

Ты скучаешь по ней?

Угу… но мне уже не так больно, как раньше.

Наконец наступает день:

Ты скучаешь по ней?

Конечно… только я ее почти забыл.

Странно слышать, как эти слова произносит твой собственный голос. Все равно что войти в комнату, где живет горе, а его там больше нет. Начинаешь лихорадочно искать, но ничего не находишь ни в углу, ни под кроватью, ни в шкафу; извлекаешь на свет лишь несколько фотографий, которые почему-то кажутся блеклыми и размытыми. Собери вместе сопроводительные надписи на снимках, и, может быть, тебе удастся сляпать короткую биографию. Она вышла замуж за отца, у них родился сын, которого они по какой-то непостижимой причине назвали Майком. Она готовила великолепные спагетти и фрикадельки и раз в месяц учиняла скандал. А однажды она споткнулась о ведро с мыльной водой и полетела кубарем с лестницы, после чего прожила в больнице несколько дней, но так и не пришла в сознание, не оправилась от перелома основания черепа. Ужасная история, если подумать, но это была ее история.

Ты скучаешь по ней?

Наверное… только разве можно быть такой неуклюжей?

После того как Лидия за несколько лет вытянула из него все это, она словно точно знала, когда нужно прекратить расспросы. Она ни разу не попросила называть ее мамой, наоборот, пресекла поползновения, когда спустя год или два (ему было лет восемь-девять) он начал проявлять готовность к этому. Но, видимо, она не сочла это хорошей идеей.

Он смог найти только одно объяснение: для нее было достаточно сознавать, что она ему нужна.



— Я хочу попросить тебя об одном одолжении, — говорит она в конце недели. — Если выйдешь сегодня в город, купи что-нибудь побрызгать на ос у входной двери, и вообще, займись ими.

— Ладно, — отвечает он, будто впервые слышит о каких-то осах, хотя сам ожидал этой просьбы уже несколько дней. Ожидал со страхом: не хотелось становиться массовым убийцей. Муравейники, разрушенные в детстве, не считаются. Сейчас он достаточно взрослый, чтобы предстать перед судом. — Хочешь, чтобы они помучались?

Лидия прикидывается, будто обдумывает ответ, затем трясет головой.

— Сделай, пожалуйста, все как можно быстрее и гуманнее. Ага, зальем целые семьи нейротоксинами. Это будет очень гуманно.

— И прошу тебя, не вздумай выбрать короткий путь и действовать против них огнем. — Она начинает смеяться. — Помню, однажды у твоего отца был клиент, который выставил на продажу дом. Так вот он решил, что сможет быстро избавиться от осиного гнезда, пока мы не привели покупателей. И за два дня до встречи он спалил всю стену. А потом… Потом у него хватило наглости сбросить сорок тысяч с первоначальной цены, и все, мол, будет в порядке.

Они вместе смеются. Лидия хорошо рассказывает свою историю, очень оживленно. Теперь она только так упоминает о его отце: в качестве затравки для какой-то истории.

Майку легко представить, что именно отец разглядел в этой женщине десять лет назад. Она ведь ему не родная мать, поэтому это нетрудно сделать. Светлые волосы цвета заходящего солнца, овальное лицо, и хотя за последние несколько лет она немного прибавила в весе, это ее не портит. Она работала в том же агентстве недвижимости, что и отец. Вполне понятно, что после смерти жены на отца отовсюду лились потоки сочувствия, но в конце концов они иссякли, как иссякает неглубокий источник во время засухи. Конечно речь не о Лидии. Насколько Майк себе представлял, Лидия оказалась последним плечом, на которое отец смог опереться. Ему понадобилось четыре года, чтобы в конце концов решить, что опора ему больше не нужна, однако в качестве утешительного приза он оставил ей своего малыша.

— Эван рассказал, что вы на днях хорошо поговорили, — произносит затем Лидия.

Майк пытается припомнить хоть одно примечательное слово или ерундовую деталь, связанную с этим разговором, но ничего не получается. Возможно, именно такие разговоры считаются хорошими среди парней, которые сидят день-деньской, рвут бумагу и пожирают ее как картофельные чипсы. Но у Майка, наверное, более высокие стандарты. Когда лежишь на одеяле, расстеленном поверх густой травы, глазеешь на звезды, попивая с Чарис запретное винцо, и говоришь о будущем или о жизни на других планетах — вот это и есть хороший разговор.

~ Да, как будто, — лжет он. По крайней мере, Лидии приятно это слышать.

— Я очень рада. Надеюсь, ты начал потихоньку проникаться к нему теплыми чувствами, — произносит она с такой искренней надеждой, что у него разбивается сердце. — Для меня очень важно, чтобы мои парни ладили между собой.

— Ты его любишь? — Господи, неужели он в самом деле произнес это вслух? — Ой, прости, наверное, это очень личный вопрос?

Судя по ее виду, не очень, но она все равно уклоняется от ответа по давнишней привычке, приобретенной за годы демонстраций пустых домов, когда всех клиентов интересует одно — сухо ли в подвале.

— Ему нужен кто-то рядом, — говорит она. — Эвану нелегко пришлось в жизни.

Лидия, видимо, догадывается, о чем он думает после таких слов.

— И тебе тоже было нелегко, я знаю. Как и мне. Так или иначе, нам всем пришлось нелегко, договорились?

Он кивает. Раз уж об этом зашла речь, труднее всех придется глупым осам, что прилепились под крышей.

— Трудные, ужасные судьбы, и просто чудо, что мы до сих пор не повесились. — Она начинает улыбаться, как бы показывая, что шутит, хотя он еще много лет тому назад раскусил ее, поняв, что она любит прибегать к преувеличению в неловких ситуациях. Затем Лидия становится серьезной. — Такова жизнь, Майк. Жить всегда трудно. Мне самой неприятно, что приходится быть резкой, но такова горькая правда. Единственный способ не ожесточиться — это бескорыстие.

Он уже отдал обоих родителей — разве этого не достаточно? Наверное, нет, раз взамен даже не получил квитанции.

— Отдавай все, пока не станет больно. Особенно пока не станет больно, — говорит она так, что становится ясно: у нее большой в этом опыт. — Только тогда будет хорошо.

Он не сомневается, что она знает, о чем говорит. Но так ли важны эти ее наставления, если жизнь не успела закалить тебя, даже еще не начала закалять?

И хотя Лидия не ответила на его вопрос, все равно он понял: нет, она не любит Эвана, просто его пустоты и нужды заполняют ее собственные пустоты.



На следующий день Майк решает, что дальше откладывать нечего, одалживает у Лидии машину и берет несколько долларов из продуктовых денег для покупки смертельного аэрозоля в ближайшем магазине. Этикетка на баллончике предупреждает, что с содержимым шутки плохи — особенно для шершней, ос и шмелей.

Но искусство не заходит так далеко, чтобы показать их мертвыми, лежащими на спинах, лапки кверху. Нет, насекомые нарисованы в виде этаких омерзительных, злобных пришельцев — видимо, художник стремился, чтобы покупатель ринулся расхватывать баллончики, бросив на них лишь один взгляд — такие твари заслуживают смерти.

Майк стоит у цоколя, потряхивает баллончиком и примеряется к цели, а сам думает, что бы они сказали, если бы умели говорить. Что, если вся их безумная осиная ярость оказалась бы одной игрой, и они начали бы молить о пощаде, или гордость помешала бы им это сделать, и они сказали: «Давай валяй». Или совершили бы что-нибудь совсем неожиданное: например, выслали бы своих лучших дипломатов, из тех, что не жалят сначала, а задают вопросы, — вдруг им удалось бы договориться?

Но вместо этого осы только гудят на жаре. Ничего не подозревают, надо полагать. Из гнезда доносится глухое жужжание, и Майк воображает, что, наверное, это осиная колыбельная следующему поколению.