– Алекс, это моя подруга Симона, певица!
– Солистка, – поправила другая, но точно такая же девушка и протянула руку. – Солистка группы «Барбариски».
– А это Федор Корсаков, наш продюсер! – Фия рассмеялась мелким кокетливым смехом и прикрыла рот рукой. – То есть был нашим общим, а теперь с ним работает только Симона, а я уже нет! А это Алекс Лорер, писатель, знаменитый.
Знаменитый писатель в это время думал, какой породы эти собачки. Может, карликовый пудель? Нет, не годится, старо! Тогда тойтерьер. Тоже не годится. Порода совсем мелкая, а девушки довольно крупные.
– Здрасти, – бритый в кедах сунул Алексу руку и энергично потряс. – Я вас читал, на самом деле. Мне понравилось!
– Спасибо.
– А мюзикл не хотите поставить? Это сейчас модно!
– Я не ставлю мюзиклов. У меня слуха нет.
– Да нет, вы не поняли. Я сам поставлю, а вы либретто напишете! Мы бы денег подняли! Вы же сейчас в моде! Ваше имя на афише, и все в порядке, народ сам пойдет, даже постпродакшена никакого не нужно! Ну как?
При слове «мюзикл» одинаковые девушки одинаково насторожились, напружинились, вытянулись в струнку и теперь походили уже на собак охотничьих, а не декоративных.
– Да вы присаживайтесь, – предложил Алекс, которому надоело стоять и хотелось еще выпить.
– Нет, нет, – застрекотала солистка Симона, – нас ждут. Нас же ждут, правда, Федя?
– Федя съел медведя, – неожиданно сказал Корсаков и подмигнул Алексу. – Про либретто подумайте, ладно? Я вам телефончик запишу, и, может, поговорим?..
– Я не умею писать либретто!
– Да какая разница! Лишь бы фамилия на афише, а там уж наплевать. Вы писать будете полдня, а бабла поднимете, – и он попилил рукой по горлу, показывая, сколько именно Алекс сможет «поднять бабла». – Вот телефончик. Звоните, если надумаете!
– Алекс, – засвистала Фия, когда они отошли, – вот удача! Это же сам Корсаков! И он вот так с ходу вам предложил проект!
– Это не проект, а какая-то чепуха.
– Мюзикл! Это же чудо из чудес, как говорится! Особенно если он сам берется его ставить! Это ж будет хит!
– Я ненавижу слово «бабло».
– Вы ему обязательно позвоните! Только если будете писать, сразу обговорите гонорар и проценты! И еще солистку! Вам же обязательно понадобится солистка! Господи, это так волнительно, когда сам Корсаков вдруг предлагает что-то поставить! Люди этого годами ждут!
– Я ненавижу слово «волнительно».
– А я вам все расскажу! И помогу, как говорится! Хотя у вас наверняка есть юристы, адвокаты и всякое такое! Вы, главное, соглашайтесь! Это же так круто!
– Принесите мне еще виски, – попросил Алекс официанта.
Теперь, после визита Федора Корсакова к его столику, он, видимо, перешел в какую-то другую квалификационную подгруппу, гораздо более высокую, потому что официант все время маячил рядом.
– Вот видите, как хорошо, что мы с вами встретились! Это же судьба, правда?
– Фатум? – осведомился Алекс. – Они расстались, но так было предопределено роком!
– А мы с вами должны расстаться? – И Фия засмеялась тихонько.
– Это написано в моем последнем романе. По крайней мере, сегодня мне об этом сказали.
– Но если вы скажете Корсакову, что вам нужна какая-то определенная солистка, он должен будет к вам прислушаться! Если вы автор, как говорится, а продюсеру необходимо ваше имя на афише! Вы же выберете правильную девушку, чтобы она пела в вашем мюзикле, правда?
– Девушка пела в церковном хоре, – задумчиво пробормотал Алекс, – о всех забытых в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море…
Фия посмотрела на него с тревогой:
– Они там все чокнутые, Алекс!
– Где?
– В церковном хоре! Они ж одни только молитвы и поют! Что они могут! Не-ет, солистку оттуда брать нельзя.
– Нельзя, – согласился Алекс, который не собирался брать солистку из церковного хора.
Опять ему казалось, что он чего-то не понимает, или ведет себя неправильно, или держится как-то не так, как нужно.
Ему очень хотелось есть, но есть здесь – он оглянулся по сторонам – было почему-то противно. С его нынешней свободой он мог делать все что угодно. Где угодно есть, пить, спать.
Он никому ничего не должен. Все это в прошлом – когда Маня Поливанова ждала его к ужину и сердилась, если он опаздывал.
Как ты не понимаешь, говорила она, поправляя очки на раскрасневшейся физиономии, как ты не понимаешь, мясо нельзя разогревать! Его нужно подавать с пылу с жару, прямо со сковородки, вот тогда это мясо!
– Ксанька! Вот это номер! И ты тут!
– Да что же это такое, – прошипела Фия, – проходу от них нет!.. Нигде не скрыться!
– А кто такая Ксанька? – не понял Алекс. Он вообще соображал уже довольно плохо.
– Ксань, ты прилетела, да? А чего не звякнула? У нас тут знаешь чего стряслось?
К столику припорхала девушка, похожая на эльфа, – по крайней мере, Алексу так придумалось. Она была очень худенькая, коротко стриженная, высокая, в каких-то странных темных развесистых и неопределенных балахонах и почему-то в вязаных сапогах.
– Ксань, ты слышала, что у нас тут было? Здрасти, – поздоровалась она с Алексом, присела на диван к Фие и ткнула ее острым локотком. – Дай сигарету. У меня босс перекинулся. Нет, ей-богу, Ксань, клянусь тебе!
– Тихо ты! – шикнула на нее Фия.
– Кто такая Ксаня?
Девушка-эльф фыркнула и ткнула пальчиком в Фию:
– Вот она! А вы что, не знали? А еще кавалер!
– Я не кавалер.
– Он писатель, – сказала Фия таким тоном, каким говорят «он сумасшедший». – Это Алекс Лорер, ты что, не узнала?
Девушка-эльф прыснула со смеху, замотала коротко стриженной головой и прикурила от необыкновенной зажигалки, извлеченной из недр странных черных одеяний.
– Ксаня – ее настоящее имя! Ну, она же из Кривого Рога, с Украины, Оксаной ее зовут, а мы зовем Ксанька!
– Очень красивое имя, – оценил Алекс.
– Ты представляешь, нашего-то убили! Нет, это уму непостижимо! В каком-то багажнике его нашли! Я хотела сейчас в девять телик посмотреть, может, чего скажут! Потому что пока молчание полное и полная конспирация! Я не знаю, Ларка надеется, что ли, все в секрете удержать! А как удержишь, когда такой скандалище!
– Аня работает у Сергея Балашова, – сердито пояснила Фия-Ксанька. – Она гример.
– Да ничего я не гример, я гример по совместительству, а так я помощник! И больше я у него не работаю, потому что его пристрелил придурок какой-то. Ты знаешь, даже жалко!
– Жалко у пчелки, – огрызнулась Фия. – А ты чего это? Подстриглась! Да еще перекрасилась!
– А что? – И девушка-эльф покрутила в разные стороны изящной головкой. – Тебе не нравится? А я думаю, пропади оно все пропадом, надо меняться, весна пришла! Тем более шефа убили! Ему блондинки нравились, так у нас все до одной блондинками были! Ларка первая блондинка на деревне, то есть в телецентре, а мы все рангом пониже. И чего особенного? Мне так больше нравится!
– А вы его тоже не любили, Анна? – спросил Алекс.
– Кого я не любила?
– Вашего шефа, Сергея Балашова. Не любили?
Девушка-эльф вдруг вопросительно взглянула на подругу, и та улыбнулась ей довольно злорадно. Алекс соображал, конечно, не очень, но по-прежнему все замечал.
– Да не то чтобы… Не, он нормальный был мужик, с закидонами, конечно, и когда в голову себе чего-нибудь заберет, так потом с места его не сдвинешь… А вы его знали, да?..
Фия сделала страдальческое лицо и покрутила пальцем у виска так, чтобы «кавалер» не заметил. Но он заметил.
– Алекс сегодня был в доме у Сергея, выражал соболезнования…
– Не выражал я соболезнований, – перебил Алекс. – Но в доме был. У него очень стеклянный дом и очень красивая подруга.
– Это точно, – согласилась девушка-эльф, – и как раз не блондинка, а брюнетка! А все брюнетки гораздо умнее блондинок, это научный факт! Слушайте, а вы правда на него похожи! Вам это, наверное, уже говорили, да?
– На вашего покойного шефа?
– Да не-ет! На знаменитого писателя! Ну, вот, которого все читают!.. Там еще история какая-то сумасшедшая, у него рукопись украли, а самого чуть не убили! На нем все теперь помешались, как на Коэльо! Я когда в Москву только приехала, все читали Коэльо!
– Коэльо плохой писатель, – сказал Алекс. – Я, конечно, тоже плохой, но все-таки лучше Коэльо. По крайней мере, стараюсь не выдавать расхожие истины за поиски Бога.
«Кто такой этот самый Коэльо?» – подумала Фия.
«Вот так номер», – подумала Аня.
«Куда я попал?» – подумал Алекс.
– Так вы и есть, значит, этот самый писатель, – после некоторой паузы протянула Аня. – А я вас и не узнала. Ну, Ксань, ты даешь! Я сейчас в блог выйду, всем расскажу!
– Только посмей, – пригрозила Фия и стрельнула в Алекса глазами. – Мы просто ужинаем. Мы вчера прилетели и сегодня решили отдохнуть, вот и все!
– Вы не помните, Аня, ваш начальник в тот вечер, когда его убили, никуда не собирался?
Она пожала плечами:
– Нет. Ну, я не помню. А что такое? Убийцу уже нашли! Какой-то ненормальный! Он сам приехал и во всем признался. Его сразу и задержали!
– Вы уехали после него?
– Вам это для романа надо?
– Для романа, – признался Алекс. – Для детективного. Я решил писать детективные романы под псевдонимом Марина Покровская!
– Да ладно! Вот смех! Оно вам надо – детективы писать? Их сейчас только ленивый не пишет!
– А ты где стриглась? – вдруг встряла Фия. – Все там же, у своей Наташки?
– А что? Ты тоже хочешь?
– Мне нельзя, у меня имидж!
– У меня тоже был имидж, пока шеф был жив! А теперь у меня все другое, другой имидж, и шеф наверняка тоже будет другой!
– А вам его жалко? – опять пристал Алекс.
Ему этим вечером почему-то было очень важно, чтобы о Сергее Балашове хоть кто-нибудь искренне сожалел.
Маня сожалела, конечно, но от Мани он… освободился.
Девушка-эльф пожала плечами:
– Ну да, жалко, конечно! Но все это уже не мой вопрос! Я все свои вопросы решила! Ксанька, ты молодец! Звякни вечерком, я тебя о чем-то спрошу!
– Ну, я не знаю… – и Фия повела глазами в сторону Алекса. – Как получится.
– Ну-ну. Желаю удачи. – И эльф упорхнул.
– Слава богу, – сказала Фия и посмотрела Алексу в глаза. – Так вот. Если вам понадобится солистка, то вы, как автор, должны будете сказать Корсакову, что таковы ваши условия…
– Мне не нужна солистка и условий никаких не надо, – перебил Алекс. – Ксаня, душа моя, я прошу прощения. У меня больше нет сил. Никаких. Честно.
И попросил счет.
В тесной комнатке с железной решеткой на единственном окне воняло невыносимо, и Маня никак не могла понять, чем именно воняет, а ей казалось очень важным это понять.
Она все время крутила головой в разные стороны, пересаживалась так и эдак на узком железном табурете, рассматривала стены, хотя рассматривать было совершенно нечего, и в конце концов пнула Митрофанову в бок.
– Кать, чем так воняет?
– Ничем не воняет, сиди спокойно.
– А почему ты шепчешь?
– Не знаю, – прошептала Митрофанова.
За глухими стенами комнатки шла жизнь, отчетливо здесь ощущаемая, непривычная и угрожающая. Где-то что-то гремело, как будто закрывались тяжелые надежные и острожные двери, топали чьи-то ноги, передвигались люди, раздавались окрики или команды, отсюда не разобрать.
Маня Поливанова вдруг встала и подошла к решетчатому окну.
– Вернись на место!
– А что, вставать тоже нельзя?
– Здесь ничего нельзя! Вернись, Маня!
– Я не могу, – призналась Поливанова и приподнялась на цыпочки, пытаясь рассмотреть, что там, за решетчатым окном, и, конечно, не рассмотрела. – Кажется, у меня развилась клаустрофобия.
– Нет у тебя никакой фобии, – объявила Катя, деловая женщина с нервами – стальными канатами. – И сядь ты, ради бога, на место!..
За стеной отчетливо прогрохотало, взвизгнули дверные петли, высоченная Поливанова метнулась и села на табуретку очень прямо.
Они с Митрофановой переглянулись.
Снова загрохотало, зазвенели ключи, и тяжелая металлическая сейфовая дверь распахнулась.
Людей, вошедших в комнатку, ни Маня, ни Катя не узнали. Один был в форме, а второй в гражданском.
– Получите родственника, – весело сказал тот, что в форме, и подтолкнул того, в гражданском. – Садись.
Гражданский пробормотал:
– Спасибо, – и медленно опустился на табуретку с другой стороны пустого стола, а второй стал деловито снимать с него наручники. Позвякивали ключи.
– Володя?.. – пробормотала Митрофанова, не веря себе.
– Вы тут не особо, ладно? – вмиг став озабоченным, попросил тот, что в форме. – Нет, говорите сколько хотите, раз уж и полковник, и следак разрешили, но под трибунал никому не охота!
– Ну, конечно, конечно, – заговорила Маня Поливанова ласково. На Берегового она старалась не смотреть. – Когда вещи вернут, я вам книжку подпишу, хорошо? У меня в портфеле есть книжка. Ваша мама наверняка читает!
– Мама-то? – Он просиял. – Мама читает! Но лучше тогда мне, ладно? Прямо по фамилии и по званию! А я ей пошлю, она гордиться будет! Ну, вы того, разговаривайте с родственником. Можно.
Он шагнул к двери, остановился и окинул всех троих специальным придирчивым взглядом.
– Если чего, я рядом, сигнализируйте!
Снова заскрипели петли и сильно грохнуло железом по железу.
Незнакомый человек, похожий на Берегового, вздохнул и медленно, одну за другой, выложил на стол руки.
– Я не убивал никого, – сказал человек. – Здравствуйте, Марина. Здравствуйте, Катя.
Маня Поливанова, последние десять лет писавшая детективы под псевдонимом Марина Покровская, не могла себе представить, что за три дня возможно так измениться.
Про это не было написано ни в одном романе. Видимо, потому она и была не готова.
– Нам разрешили свидание, – выпалила она шепотливой скороговоркой и оглянулась по сторонам, оттягивая момент, когда придется посмотреть на него прямо. – Предполагается, что мы ваши сестры и пришли поговорить.
– Давайте поговорим, – согласился человек, бывший три дня назад Владимиром Береговым, начальником IT-отдела издательства «Алфавит».
– Володя, что случилось?! – Это спросила Митрофанова.
Как видно, нервы на поверку оказались не стальными канатами, а ватными комьями, потому что голос ее отчетливо дрожал.
Береговой улыбнулся и вдруг стал очень похож на свою мать, Елену Васильевну. Катя вздохнула с облегчением и перестала трястись. На первый взгляд зубы целы, и он все еще может улыбаться.
– Ничего особенного не случилось, – сказал Береговой. – Меня обвиняют в убийстве Сергея Балашова. Знаете такого телевизионного ведущего? Наверняка знаете! Я нашел его труп у себя в багажнике.
Маня Поливанова за несколько секунд успела прийти себя. Она помнила все наставления Никоненко – никаких фамилий, особенно милицейских-полицейских, особенно тех, кто помогает, тем самым нарушая все существующие законы!.. Никаких оценок происходящему. Не рыдать, не завывать и не проклинать злодеев.
Все остальное можно.
Их, конечно, слушают, но слушают… с сочувствием. И на том спасибо.
Маня на секунду прикрыла глаза и, как любая женщина на свете, первым делом спросила то, чего спрашивать было решительно нельзя:
– Сильно бьют?
Она выговорила это одними губами, почти прошелестела, но он понял, конечно. Должно быть, он многому научился в эти три дня.
– Терпимо. А сейчас совсем перестали.
Перестали, когда Никоненко вмешался, подумала Маня.
– Ты признание подписал?
Он помотал головой – нет.
– Держись.
Он кивнул.
– У тебя будет адвокат. Я переговорила с Глебовым, он сегодня-завтра посмотрит материалы дела. Ты должен рассказать ему все как было.
Павел Глебов – знаменитый адвокат, из первой пятерки, а может, и тройки, Перри Мейсон и Генри Резник в одном лице. Только при упоминании его фамилии наименее подготовленные судьи если уж не падают замертво, то отменяют заседание и в ту же минуту отправлялют дело «на доследование». Его услугами пользовались исключительно «в высших сферах». Он был молод, насмешлив, чертовски умен и очень хорош собой, как адвокат в американском кино.
Береговой посмотрел сначала на одну притихшую девицу, потом на вторую. Они совершенно были не похожи на тех, кого он знал… как бы это выразиться… «еще до войны»!
Те – одна знаменитая писательница, другая его непосредственная начальница-самодур – были уверенные в себе, жесткие, громогласные, далекие от него, как свет звезды Альдебаран, совершенно чужие!
Эти были бледненькие, растерянные, сочувствующие, с добрыми, испуганными, взволнованными лицами. Свои.
Меньше всего он ожидал их увидеть здесь, в КПЗ! Он вообще ничего не ждал и ни на кого не надеялся, и тут неожиданно его куда-то повели и привели не на допрос, а… к ним!
Он вдруг задышал глубже и удобнее уселся на жесткой табуретке. Ребра и спина ныли так, что хотелось, чтоб они совсем отвалились и хоть на какое-то время перестали болеть.
– Володя, ты понял, что я сказала про Глебова?
– Мне он не по карману. И потом, у меня уже есть какой-то. Тут такой порядок. Если нет своего, то назначают кого-то! Так положено.
– Зато мне по карману, – сердито сказала писательница Покровская, которая тоже как будто начала оживать.
Он не удержался, неловко потянулся и потер спину под свитером. Не было сил терпеть.
– Тебе больно, Володя? – вдруг спросила начальница-самодур Митрофанова, и глаза у нее налились слезами – на самом деле!
Самыми настоящими, искренними, горячими женскими слезами.
Маня пнула ее в бок так, что она даже на стуле качнулась, – что ты будешь делать, Маня в этой крохотной железной комнатке все время пиналась! Слезы пролились и потекли по щекам. Береговой, позабыв о своей спине, смотрел на Митрофанову во все глаза.
– Вы не переживайте за меня, – растерянно сказал он ей. – Не очень-то и больно.
– Рассказывай быстро, как все было на самом деле. Только честно, Володя.
– Я его не убивал.
Поливанова отмахнулась.
– Это всем известно. Это даже следствию известно! – Она не знала, можно так говорить или нельзя, но не сказать не могла. – Но никто не понимает, как все было на самом деле! Алекс сказал, что ты явно чего-то недоговариваешь!
– Алекс? Какой Алекс?
– Наш. Александр Шан-Гирей. Мы все заняты этим вопросом. Твоим вопросом. То есть не вопросом, а происшествием. То есть не происшествием, а…
Все же она волновалась так, что путались не только мысли, но и слова!..
Катя быстро вытерла слезы, хотела сосчитать до двадцати пяти, сбилась на четырех, посмотрела в потолок, а потом на Берегового.
Он сильно зарос, почти до глаз, которыми все время моргал, как будто в них насыпали песку. Свитер болтался на нем, словно снятый с чужого плеча, хотя, как и улыбку, этот свитер Митрофанова отлично знала – Береговой приходил в нем на работу. Свитер тогда, на работе, очень ему шел, синий и белый, с норвежским узором. Она еще когда-то хотела ему выволочку устроить, что он приходит в издательство не «по форме», а потом передумала. Она и так то и дело устраивала ему выволочки, как будто была к нему неравнодушна!.. А она равнодушна, совершенно точно!
Этот щегольской свитер, надетый на голое тело, хотя раньше он всегда носил его на рубаху, был грязный, замызганный, в бурых, словно протухших пятнах, и ее затошнило от мысли о происхождении этих пятен.
Кровь? Рвота?..
Руки, лежавшие на столе как-то отдельно от него, были черными, словно он всю жизнь таскал уголь, а не решал сложные компьютерные математические задачи.
Лампочка на потолке освещала его макушку – отросшие немытые волосы висели сосульками – и бледную физиономию с очень темными длинными бровями, тенями вокруг глаз и неопрятной щетиной.
Кате казалось, что ему неловко за себя, за свой вид и запах, и он пытается натянуть на руки рукава замызганного свитера, расправить плечи и вообще как-то придать себе нормальный вид.
Он хочет выглядеть человеком, только и всего.
А еще он хочет собаку. И в Завидове у него домик, вокруг которого море сирени. Белой, персидской, всякой.
– Володя, рассказывай, как все было на самом деле. – Это опять деятельная Поливанова вступила! Ее напористость казалась истерической, от отчаяния. – Понимаешь, мы ничего не сможем сделать, если ты не расскажешь!
– Все равно никто не поверит.
– Если не поверят, то тебя посадят. Нужно сделать так, чтобы поверили и не посадили. Давай. Начинай.
Береговой уставился в стол.
– Я повез журналы Балашову. Меня Дэн попросил. У него совещалово в тот день назначили, он сам никак не мог, а помощница Балашова его достала!
– Лариса, что ли?
– Я не знаю, как ее зовут, и Дэн не говорил. Я забрал журналы…
– Постой, не так. Ты целый день был в «Алфавите», да?.. – Береговой кивнул. – Никуда не уезжал, и это очень легко проверить, потому что там пропускная система, выходы-входы фиксируются. Да? – Он опять кивнул. – Твоя машина где была?
– На стоянке, где же еще?..
– На стоянке для сотрудников, во дворе. Ну, куда мы все заезжаем, под шлагбаум! Правильно?
– Абсолютно! – сказал Береговой почти весело.
Впервые за эти три дня он вдруг поверил, что… не один. Еще, может, не до конца, но уже начинал потихоньку.
Нет, он верил в Дэна и в то, что тот его не бросит, но эти девчонки – он так и подумал про них: «девчонки» – писательница и начальница, таращившиеся на него с испуганным изумлением, как будто возвращали его в прежний мир. В нормальную жизнь, где словам – верят, где работа – идет, где можно, если захочется, получить чашку сладкого кофе с булкой, где не бьют по почкам, где можно что-то кому-то объяснить и тебя послушают, где можно взять больничный, если уж совсем невмоготу идти на работу!
Он не верил, что мир придет ему на помощь. А он пришел, да еще в лице этих девчонок. Такого просто быть не могло!
Пришел и сидит сейчас перед ним – целый мир в двух перепуганных женских лицах.
И в эту секунду он так любил их!..
– После работы я забрал машину и поехал к Дэну в редакцию. Это самый центр, Чистые Пруды, не протолкнуться!.. Там никогда не протолкнуться! Я еще машину бросил прямо посреди проезжей части. Включил аварийку и бросил, мне всего-то нужно было на три минуты. Вернулся, а возле нее уже гаишник крутится, ясный хобот!..
– Стоп, – перебила его Маня. – Ты доехал до еженедельника «День сегодняшний», места, где встать, не нашел, бросил машину и пошел за журналами. Где ты их взял?
– Журналы-то? Дэн оставил на ресепшене, у охранника. Желтый пакет. На пакете написано «Владимиру Береговому. Передать Сергею Балашову», как-то так. А сверху бумажка прилеплена с адресом. Ленинградское шоссе, «Барские угодья», улица, дом.
– Ты забрал пакет, вернулся к машине, а там гаишник, да?
– Ну, на самом деле я виноват был, конечно! Я ее почти на проезжей части оставил, а там и так не протиснуться! Он сначала на меня орал, а потом стал права отбирать! А я не отдавал. Не могу я права отдать, мне же к матери нужно ездить!.. – Он вдруг осекся, ссутулил широченные плечи под грязным норвежским свитером и с силой потер лицо.
– Володя, – быстро сказала Митрофанова, – с Еленой Васильевной все в порядке. Я у нее была.
Береговой перестал тереть щеки и уставился на нее. Она покивала несколько раз подряд и неожиданно взяла его за руку, грязную и влажную. Он отдал ей ладонь, как будто это не его ладонь, а какой-то посторонний предмет. Даже проводил взглядом. Митрофанова осторожно ее погладила.
– Мы ей наврали, что Анна Иосифовна отправила тебя в срочную командировку. В Анадырь. Там связи нет, а телефон ты забыл. А самой Анне Иосифовне наврали, что ты простыл сильно и у тебя голос пропал.
– В Анадырь, – повторил Береговой беспомощно и сильно сжал Катины пальцы. – Вы маме наврали, что я в Анадыре, а бабке наврали, что я простыл.
– Профессор Долгов посмотрел твою маму, – продолжала Митрофанова, чувствуя, как он сжимает ее руку, очень сильно, и еще как колотится сердце, то ли его, то ли ее собственное. – Сказал, что время не упущено и на следующей неделе он сделает операцию. Назначил какие-то исследования! В отделении чуть революцию не произвел! Его там все боятся и в разные стороны от него разбегаются. И мне потом Юлия Павловна, лечащий врач, сказала, будто нам очень повезло, что мы смогли на Долгова выйти. Он светило мирового масштаба.
– Практически Пирогов, – вставила Маня Поливанова.
– Это, конечно, Маня все придумала, и профессору она позвонила, – Катя говорила все быстрее, а он сдавливал ее ладонь все сильнее, – так что ты об этом не беспокойся!
– Тебе есть зачем возвращаться, – с чувством сказала Маня и покосилась на их сцепленные руки. Такие руки значили очень многое, ей ли это не знать! – Соберись, Береговой! Тебе тут сидеть явно не вперлось!
Это смешное словечко – абсолютно из репертуара писательницы Покровской – и еще то, что ради него они врали, и ездили к его матери, и искали врача, произвело на него сильное и разрушительное впечатление.
В обороне не то что оказалась пробита брешь. Оборона была добровольно снята – в одну минуту.
В этой затхлой комнатке с единственной лампочкой на потолке и зарешеченным окном он стал тем, кем был на самом деле и всегда – обыкновенным молодым мужиком, математиком и компьютерщиком, начальником отдела в издательстве!.. Все изменения, случившиеся в сознании в последние три дня, все бессонные ночи, страх, боль, унижения – ох, сколько унижений, и нужно было сопротивляться изо всех сил, просто чтобы остаться здесь, по эту сторону, не перейти на ту, где уже все равно и сопротивление не имеет смысла, – все эти изменения вдруг разом перестроились, как кусочки картинки в компьютерной игре, образовали единое целое и стали… частью его, прежнего.
Не наоборот, вот в чем все дело!..
Не он стал частью этого нового грязного, подлого и страшного порядка, а новый порядок уложился в него, и оказалось, что еще достаточно места для того, прежнего, нормального Владимира Берегового!..
Они не могли этого знать, девчонки, пришедшие спасти его, и, наверное, не должны. Но он закинул голову, порассматривал немного потолок, чтобы слезы не пролились, покашлял гулко – потому что у него на самом деле на несколько секунд пропал голос – и произнес ненатуральным трагическим басом:
– Спасибо.
Теперь он мог рассказать им все что угодно. Всю правду.
Они не заметили в нем никаких перемен – ежу понятно!.. Женщины, что с них возьмешь.
– Значит, ты возле редакции «Дня сегодняшнего» кинул машину, ушел, а когда вернулся, к тебе привязался гаишник и требовал отдать права!
– Да. Но я все равно не отдал. Мы с ним базарили довольно долго, а потом я стал деньги ему совать, и он не взял. Он только сказал: козлы, мол, вы все, плюнул и ушел светофор переключать. Пока мы базарили, светофор не переключался, и там пробень собралась!..
– Так, и ты поехал прямо в поселок? Или останавливался где-нибудь?
– Нигде я не останавливался.
– И не заправлялся, и пописать не выходил?
При слове «пописать» закаленный в боях и застенках Владимир Береговой покраснел и метнул взгляд на Митрофанову.
– Нигде я не останавливался, говорю же!.. Так до поселка и доехал.
– Что было дальше?
– Дальше было кино. – Он вздохнул и немного подвинулся на стуле, но Катину ладонь не отпустил. – Я заехал за шлагбаум, поколесил немного!.. Где там эти улицы, сам черт не разберет.
– Это точно, – подтвердила Маня Поливанова, – найти трудно. Сколько ты колесил?
– Не знаю. Ну, минут пять. Может, семь! Весь поселок всего ничего. Потом нашел. Посмотрел на бумажке адрес – все правильно. Ворота были открыты, но я заезжать не стал, конечно, снаружи машину поставил и пошел по дорожке. Где-то музыка грохотала, но довольно далеко.
Должно быть, Дашина вечеринка была в разгаре.
– Я поднялся на крыльцо, постучал, мне не открыли. Я еще постучал, позвал, а потом зашел.
– Как ты зашел?
– Ногами, – объяснил прежний оживший Береговой. – Я ручку потянул, дверка и открылась. Я, значит, опять стал выкрикивать, что приехал, есть кто дома и так далее. Никого и ничего. Я по коридору пошел.
– В пустом доме? Где никого не было? Зачем ты по коридору пошел, умник?
– Я же должен был пакет передать кому-то! И знал, что пакет ждут, мне Дэн все уши прожужжал! Я думал, может, меня не слышат просто. В комнате тоже никого не было. Камин горел, и никого. Только окно открыто.
– Больно рано для открытого окна, – заметила авторша детективных романов, – не май месяц.
– Я его прикрыл. Вернулся в прихожую. Там еще везде рога висели и было довольно темно.
– Какие… рога висели?
– Да на стенах! Одни сплошные рога! И натюрморты со всякими убитыми утками, зайцами!.. Я подумал, наверное, этот Балашов знатный охотник.
– Он не охотник. Он рыбак. Что было дальше?
– Я оставил журналы на тумбочке, вышел, и тут свет погас. То есть я не видел, как он погас, но было темно, а когда я шел к дому, свет горел. Это я точно помню, потому что все время лужи обходил, а если бы света не было, луж бы не увидел.
– То есть ты вышел и понял, что на улице нет света.
– Да. – Он закрыл глаза, вспоминая. – Темно очень. Фонарь горел, но далеко, за участком. И машина моя стояла у ворот, как раз под фонарем. Там забор такой… не сплошной, а из завитушек, очень красивый. Я сразу в лужу наступил, не видно ни шиша!.. Потом споткнулся и чуть не упал. Вернее, упал, на четвереньки. – Береговой открыл глаза и попросил тихо: – Только вот сейчас не надо думать, что я ненормальный. Я споткнулся о тело.
Воцарилась пауза.
– Так, – после паузы сказала Поливанова. – Ты споткнулся о тело на дорожке. А потом положил его к себе в багажник, да?
– Да ничего я никуда не клал, елкин корень! – Он заволновался, отпустил Катину руку, встал, сел и опять потер лицо. – Я нормальный, понимаете вы? Я был в сознании, и галлюцинаций у меня никаких не было, это совершенно точно.
– Ничего не понимаю, – призналась Маня.
– Тело лежало на дорожке. Какая-то девушка. У нее все волосы были в крови. Когда я ее понес, на снег капало.
– Куда ты ее понес?!
– В дом, куда же еще! Я не понимал, жива она или нет, и хотел «Скорую» вызвать, позвать на помощь! – Он волновался и говорил очень быстро, отрывисто. – Я ее нес, голова болталась! Я занес ее в дом и положил на диван. Там при входе диван какой-то стоял. У нее еще рука свесилась, я руку…
– Я ничего не понимаю! – сердито закричала Маня. – Ничего! Что ты придумываешь?!
– Я должен был ей как-то помочь. Я не понял, мертвая она или только раненая. Я не умею мертвых отличать от раненых!..
– Володя, не волнуйся. – Это Митрофанова сказала и опять взяла его за руку.
Он посмотрел на нее и продолжил немного спокойнее:
– У нее была кровь, и я решил, что ее нужно перевязать. И побежал в машину за аптечкой. Там есть бинт. Я достал аптечку, а когда вернулся…
Поливанова вся подалась вперед:
– Что произошло, когда ты вернулся?
– Ничего, – сказал Береговой совершенно спокойно. – В том-то и дело. Ничего не произошло. То есть никого не было. Диван пустой, и дом пустой.
Маня сглотнула.
– Мне показалось, что рама стукнула. Я окно-то только прикрыл, но не запирал. Мне еще раньше почудилось, что она стукнула, когда я в первый раз зашел. Но самое странное не это. Самое странное, что на диване не осталось никаких следов! А у нее же кровь текла. Капала с волос.
Он улыбнулся и посмотрел на Поливанову:
– Вы можете мне не верить, но правда, я не сумасшедший. Я все отлично помню и в уме легко считаю до ста.
– Это ты так пошутил, да?
Он кивнул.
– Я даже его пощупал, этот самый диван! И там, где она лежала, было влажно, я же ее из лужи поднял, понимаешь?! У нее куртка была совершенно мокрая и щеки холодные! Я решил, что нужно срочно убираться оттуда, сел в машину и уехал. А уже на МКАДе вдруг сообразил, что у меня на коленях аптечка и очень мне мешает! Я ее все время в руках держал, а потом забыл начисто. Она мне мешала ужасно. И вместо того чтобы на соседнее сиденье ее бросить, я остановился и полез в багажник. Аптечка всегда должна быть в багажнике!
– Это нам известно.
– Ну да. Я открыл багажник, а там…
– Что там было, нам тоже известно.
– Ужас, – сказала Митрофанова и усилием воли попыталась унять совершенно подкачавшие нервы – стальные канаты. – Какой-то ужас.
Воля, по всей видимости, тоже подкачала, и нервы никак не унимались.
И тогда она взялась за Берегового обеими руками. Так ей показалось надежней. Большим пальцем он погладил ее запястье – утешал.
– То есть, если б не аптечка, ты с этим трупом мог бы до завтра ездить, – сказала Маня, пытаясь уложить все сказанное в голове. Оно туда никак не укладывалось. – Или до сегодня.
Береговой кивнул.