— Вот именно. — Петч многозначительно посмотрел на меня. — Нет смысла говорить об этом Майку. Ведь если Хиггинсу не удастся остановить нас на подходах к судну, он пропал. Если его арестуют, остальных охватит паника. Тогда Берроуз пойдет на любую подлость. Вы понимаете? — Он повернулся, собираясь уйти. — Пойду поем что-нибудь. — В дверях он задержался: — Простите меня, — сказал он. — Мне искренне не хотелось втягивать вас во всю эту историю…

Я родился в городе Елисаветграде - некогда Херсонской губернии.

…Рассвет был серый, холодный. Петч стоял рядом со мной, глядя в направлении кормы. Но там не было ничего, кроме серой, взбаламученной воды.

Кое-какие воспоминания о младенчестве сохранились.

— Все в порядке, — сказал я. — Мы здорово их обошли.

Поле, поросшее бурьяном,- вернее, не поле, а пустырь позади дома, под его глухой стеной, - сумерки, и в сумерки за каким-то забором, в бурьяне мальчики жгут спички, горящие разноцветным пламенем.

Петч кивнул, не произнося ни слова.

Некоторое время думал, что шведские спички - это и есть те спички, которые дают разноцветное пламя. Мечтал впоследствии о таких спичках. Вот, мол, в детстве - помните ? - были спички: шведские. Малиновый огонек, зеленый...

— При таком ходе меньше чем через пару часов мы подойдем к Каскетсу, — предположил я и пошел вниз вздремнуть.

Через час меня разбудил Майк, требуя, чтобы я немедленно поднялся на палубу. Голос его звучал тревожно.

Мальчиков со спичками звали Саша и Сережа. Затем помню фамилию \"Воронин\". Кто он был - забыто. Как будто - сапожник. Туда нельзя было ходить. Тоже по бурьяну ходили.

— Взгляни вон туда, Джон, — крикнул он нетерпеливо, когда еще поднимался на палубу. Он показал рукой в сторону левого борта, но я ничего не увидел. Потом мне показалось, что я вижу на горизонте что-то вроде палки или буя в просвете между волнами. Я протер глаза и наконец заметил мачту небольшого судна в мутном утреннем свете.

Позже узнал, что в то время у нас был собственный выезд, имелся вороной рысак с белым пятном на лбу. Этого не помню, но легко складывающееся в воображении видение рысака охотно принимаю за воспоминание.

— «Гризельда»? — спросил я.

Майк кивнул и протянул мне бинокль. Да, это была она. Я взглянул на Петча, стоявшего в дождевике за штурвалом.

Папа служил от акциза на водочном заводе.

— Он знает? — спросил я Майка, кивнув в его сторону.

Лет восемнадцати я побывал в Елизаветграде. Перед отъездом мама сказала: \"На Петровской улице, дом номер такой-то, там ты родился: посмотри\". Я посмотрел - никакого впечатления, Дом двухэтажный, кирпичный, зелень у крыльца. Стоял, смотрел, собирался замирать, поддаваться дрожи, - и ничего не вышло.

— Да. Он ее и заметил первым.

— А что он сказал?

Когда мне было три года, семья переехала в Одессу, которую считаю, хотя и неправильно, своей родиной. Во всяком случае, всю лирику, связанную с понятием родины, отношу к Одессе.

— Ничего. Он даже не удивился.

Я очень стар.

Я снова поднял к глазам бинокль, стараясь определить ее скорость.

Извещение огромными буквами на первой странице газеты о том, что мир заключен, я прочел сам. А это было заключение мира после Японской войны. Следовательно, я умею-читать уже двадцать пять лет.

— Как мы идем? — спросил я. — В шесть утра ты заносил данные в журнал?

На-днях я сел в трамвае напротив милиционера. Он был с усами, с большими светлыми усами \"северного богатыря\". Он был милиционер - в амуниции, вооруженный, взрослый, могучий человек. И вдруг я понял: милиционер моложе меня. Взрослый человек, семьянин, с сильно развитой грудью и плечами, в пропотевших сапогах - моложе меня!

— Да. Час назад мы давали восемь узлов.

Между тем, несмотря на то, что мне тридцать один год,- я-то уже замечаю на себе и в себе физические признаки постарения,тем не менее, до сих пор я ни разу не почувствовал себя взрослым.

Восемь узлов! Я взглянул на паруса. Ветер надувал их полностью, но они всей своей тяжестью от ночного дождя оттягивали мачту. Боже мой! Мы ведь забыли ночью стряхнуть с них дождевую влагу!

* * *

— Ты знаешь, я думаю, — проговорил Майк, — что если они догонят нас…

Ничего наперед придумать не могу. Все, что писал, писал без плана. Даже пьесу. Даже авантюрный роман \"Три толстяка\".

— Ну и что?

Вот уже год, как думаю о романе.

— Они ничего не смогут нам сделать, ведь правда? Я имею в виду… — он нерешительно посмотрел на меня.

Знаю название - \"Нищий\".

— Я думаю, что да, — ответил я и направился в рубку. Мне не хотелось об этом думать. Рассчитав силу и направление ветра и прилива, я выяснил, что мы находимся в десяти милях к северо-северо-западу от Каскетса. Через два часа прилив двинется на восток и вынесет нас к Олдерней к Шербургскому полуострову. Но эта проклятая моторка находилась между нами и побережьем, и уйти от нее, по крайней мере днем, не было никакой возможности.

Образ нищего волнует меня с детства. Может быть, поразила лубочная картинка какая-то, не помню. Сушь, солнце, пустынный ландшафт, кто-то в лаптях - некий Дмитрий Донской - протягивает руку к нищему, который стоит на коленях. Поразили слова: рубище, мытарь. Кто-то пожалел мытаря. Исцеление.

Я еще некоторое время посидел в рубке, дожидаясь прогноза погоды. Сообщили: «Ветер умеренный, местами туман. Центр зоны низкого давления над Атлантикой, но медленно смещается к востоку».

Этой зимой проходил как-то по Невскому. Нищий стоял на коленях на вершине лестницы, уходящей в подвальный, ярко освещенный магазин.

Следуя прежним курсом, мы направили яхту в самый центр островов Герисей. Западная их оконечность носит название Лезануа, и там установлен маяк. Мы прошли настолько близко от него, что разглядели все его детали. И точно в кильватер нам шла «Гризельда». Она находилась в какой-нибудь четверти мили от нас, и Петч не отрываясь смотрел на нее в бинокль.

— Ну что, — спросил я, заметив на палубе фигуру человека, — это Хиггинс?

Я увидел нищего не сразу. Я пронес кисть руки на уровне его губ, как будто хотел, чтобы рука моя была схвачена им и поцелована. Он стоял на коленях, выпрямив туловище, черный, неподвижный, как истукан. Я боковым зрением, на ходу воспринял его как льва, и подумал: \"А где же второй лев?\" Оглянулся: нищий.

— Да, — ответил Петч. — Хиггинс собственной персоной. И Юлс тоже. Еще кто-то третий в рулевой рубке, но никак не разберу, кто.

Он стоял, подняв лицо, черты которого, сдвинутые темнотой, слагались в нечто, напоминающее черную доску иконы. Я испугался.

Петч посмотрел на паруса и попросил меня ослабить их, а сам повернул штурвал и взял курс к северо-западному бую архипелага Минки.

Он не шелохнулся, продолжая стоять так же, как стоял уже много часов,- может быть, с утра,- этот бородатый крестьянин.

После этого мы не разговаривали. Постепенно мною овладело беспокойство. Я различал приближающийся звук мотора. Сначала он был едва слышен, а потом сделался громче, и я понял, что ветер стихает. Я включил двигатель и с того момента осознал, что «Гризельда» все же обходит нас.

* * *

Прогноз подтвердил, что депрессия из зоны Атлантики усиливается, распространяясь на восток все быстрее. Нам это не сулило ничего хорошего. Ветер падал, и «Гризельда» медленно обходила «Морскую ведьму», держась между нами и островом Джерси. Горизонт исчез. Петч спустился вниз, чтобы потеплее одеться. Внезапно похолодало и подул порывистый ветер.

Иду в жаркий день за городом вдоль кирпичной развалившейся стены - в одиночестве и тишине, потный, босой, в расстегнутой рубашке.

Я стоял у штурвала и смотрел, как «Гризельда», покачиваясь на волнах, уходила вперед. Я размышлял, что сделает Хиггинс и что сделал бы я на его месте. Но думать было трудно, когда ты устал, замерз и сидишь в одиночестве почти на уровне воды, изолированный от всего мира.

Слышу отдаленные голоса работающих на железнодорожном пути, музыкальный звук падающей рельефы.

Сначала я не заметил тумана. Серо-белая пелена наползла на нас почти внезапно, будто возникла из складок воды. Майк поднялся на палубу, и я передал ему штурвал, позвав одновременно Петча. На «Гризельде» тоже заметили туман и тут же развернули ее прямо на нас. Я следил за ее приближением и ждал, когда туман скроет нас.

Воздушная среда, где происходит падение, кажется средой водяной.

— Мы уйдем от них, как только войдем в туман, — сказал я подошедшему Петчу.

Шагаю, никем не видимый, забытый всеми - в поисках первоначальных ощущений.

Моторка была уже в двух кабельтовых, когда ее очертания растворились в тумане.

— Правь на подветренную! — И Майк стал быстро перебирать рукоятки штурвала.

Вижу далеко-далеко впереди себя гигантские буквы на обратной стороне фабрики.

«Морская ведьма» стала под ветер, и большой американский кливер громко захлопал своим полотнищем. Совершив маневр, я стал прислушиваться к стуку моторки, пытаясь определить ее местонахождение и раздумывая, насколько плотен скрывающий нас туман.

Но Хиггинс, должно быть, разгадал наш маневр, потому что стук двигателя послышался прямо по курсу, и из тумана вынырнули очертания его лодки. Своим носом она как бы разорвала пелену тумана и двинулась прямо на нас.

Овраг пересекает мой путь. Это та свалочная канава, над которой в детстве реял гений путешествий,





Да, именно из канавы возникал этот самый мечтательный гений детства.

Она приближалась под острым углом, машины ревели, форштевень резал воду, отбрасывая назад, до самой рулевой рубки, белые брызги. Оба судна шли, не сбавляя скорости, и я понял, что, если мы не свернем, столкновение неизбежно. От страха у меня пересохло в горле.

Может быть, потому, что она зияла, как ров на границе города.

— Поворачивай! — заорал я что есть мочи.

И в тот же момент Петч крикнул Майку:

Может быть, потому что дети, приходя сюда - в такую запретную отдаленность, - знали, что, вернувшись, будут наказаны, и потому очертя голову шли на опасность - на выбегающую из-за кочек собаку, которая могла оказаться бешеной, на двух бродяг, играющих в орлянку, на мальчика в лохмотьях, показывающего солдатский с медным черенком нож, и, наконец, на водопроводную башню, единственно в такой лишь местности позволяющую приблизиться к себе вплотную.

— Поворачивай. Поворачивай же, бога ради!

Она ни на что не похожа - эта башня!

Но Майк словно оцепенел и, навалившись всем телом на штурвал, безумным взглядом смотрел на приближающуюся лодку.

Что общего имеет она с домами города, его крышами, балконами, дворами, подъездами? Ничего!

— Пусть они отворачивают, — произнес он сквозь стиснутые зубы. — Я не сверну!

Петч в один прыжок оказался рядом с Майком.

Она не принадлежит городу, она возвышается уже в путешествии, уже в будущем времени. Вокруг нее железная лестница. Нерусская зелень цветет у ее подножья, и нерусские круглые окошечки чернеют в ее слепом, высочайшем теле.

— Он же протаранит нас!

Аптека находилась на углу одной из главных улиц города.

— Не осмелится! — И Майк продолжал выкрикивать проклятья, глядя прищуренными глазами на «Гризельду».

Дом, в котором помещалась она, занимал добрую половину квартала и, выходя одной стороной в переулок, нависал над ним серой громадой, высветлявшейся лишь наверху и лишь на закате, когда вспыхивали под самой крышей окна. Дом был построен в конце прошлого века и принадлежал купцу.

Между тем я увидел, как Хиггинс метнулся в рулевую рубку, и сквозь рев винтов до меня донесся его мощный голос:

В аптеку вела старомодная дубовая дверь с резьбой. Она была застеклена, и ручка ее была тоже из стекла - витая, дававшая в солнечную погоду спектр.

— Право на борт!

Дверь ходила тяжко, и, открывая ее, человеку приходилось со всей силой тянуть ручку на себя, держась за нее, как за пивную кружку.

«Гризельда» совершила поворот.

За дверью поднималась лестница ко второй двери, которая была постоянно открытой.

Между двумя дверьми образовался таким образом люк, пропитанный, смотря по времени года, то пылью, то сыростью, пронизываемый сквозняком или залитый солнцем, которое, проходя сквозь несвежее наружное стекло, становилось желтым, как солнце деревянных лавок вагона.

Все остальное произошло очень быстро. Майк кричал, чтобы мы убирали паруса. Потом он повернул штурвал и направил яхту прямо на моторку. «Гризельда» наполовину развернулась, оставив между нами небольшую полоску воды, в которую мы смогли бы проскочить, развернись побыстрее.

Тогда же, ломясь по ступенькам, ложилась на лестницу черная тень креста, наклеенного на стекло двери.

Однажды осенью, вечером, в слякоть, некий человек, открыв дверь аптеки, не бросил ее за собой, чтобы поспешно вбежать по ступенькам, как это делали все, но, тотчас же повернувшись, как будто из страхи. чтобы не разбилось стекло, легко двигавшееся в изношенном пазу рамы, осторожно повел дверь на место.

Но все вышло не так. Я спустил кливер, а Петч, незнакомый с оснасткой, замешкался с главным парусом. И в этот момент налетел ветер. Это был тот самый порыв, который налетает некстати. Навалившись на парус со всей силой, он не дал «Морской ведьме» достаточно быстро сделать поворот. Хиггинс же, рассчитывая пройти борт к борту, закрыл дроссель. «Морская ведьма» ринулась прямо на корму «Гризельды». Раздался треск. Я успел заметить Юлса, стоявшего с открытым ртом, а затем меня швырнуло об стенку рубки. Мачта от толчка вылетела из своего гнезда и обрушилась на меня, сильно ударив в плечо. Я помню, как ухватился за оградительные поручни и почти потерял сознание от боли. Рядом кто-то закричал. Я попробовал пошевелиться, но чуть не взвыл от боли. Затем я бросил взгляд на воду и заметил, что кто-то барахтался в ней. Это был Юлс. Лицо его было бледным и испуганным.

В дальнейшем человек, поднявшись до середины лестницы, остановился, затем повернулся вбок и, както скользнув на подошвах, очутился под стенкой и там замер, подпирая стенку спиной с таким успокоенным видом, что можно было предположить, что пришел он сюда, как в давно облюбованное место, и принял давно облюбованную позу.

— Ну как ты там? — окликнул меня Майк, дергая за руку. — Мерзавец! — произнес он тут же сквозь зубы. На лице его — ни кровинки, на скуле красовался кровоподтек, а сквозь волосы проступала кровь. — Я убью его. — Его всего трясло.

Над входом снаружи горела электрическая лампа. Ее лучи проникали в люк, смутно освещая человека под стенкой.

Я повернулся и увидел, как из рулевой рубки выбрался Хиггинс. Он что-то кричал, и его голос, похожий на рычание, был слышен даже сквозь шум все еще работавших машин и треск ломаемого дерева. Две лодки сцепились вместе, и он пытался выдернуть бушприт нашей яхты. Он по-звериному оскалил зубы, голова ушла в плечи, а мышцы перекатывались под рубашкой, когда он силился расцепить лодки голыми руками.

С улицы в стеклянном четырехугольнике доступен наблюдению был только корпус человека, озаренный зеленоватым светом.

Первое, что бросилось в глаза, был картуз, надвинутый до середины ушей, завернувшихся из-под него мочкам и кверху. Этот способ ношения головного убора придавал человеку жалкий и постыдный вид.

Майк поднялся на ноги с разъяренным взглядом и, дико выкрикивая ругательства в адрес Хиггинса, бросился на него. Но, прыгнув с бушприта, он наткнулся на страшный удар.

Картуз, предназначенный для летнего времени, был сшит из светлой парусины, однако, от долгого употребления во все времена года, он потемнел, покрылся подтеками и приобрел бесформенность очертаний, близкую к конической пузырчатости поварских колпаков.

Человек был толст, но, видимо, небольшого роста. Вся грузность сосредоточилась в туловище, которое он как бы поддерживал на самом себе руками, соединенными над животом.

В этот момент лодки с треском расцепились, и я больше ничего не видел. Петч включил машину и дал задний ход.

Голову он держал втянутой в плечи и не мог держать ее иначе, потому что жирные плечи его навалились на загривок, отчего голова пригнулась и как бы лишилась шеи, и глазам раз и навсегда определено было смотреть исподлобья.

Одет был человек в ватный пиджак, с таким трудом обхвативший его большое туловище, что пришлось прибегнуть к помощи до отказа натянутых бязевых тесемок, чтобы соединить полы пиджака на животе и под шеей.

— Остановитесь! Там Майк! Нельзя же его бросить! — закричал я, вскарабкавшись на кокпит.

Пиджак лопнул в подмышках, выпустил вату, и теперь она курчавилась по обеим сторонам спине! напоминая крылышки.

— Вы хотите, чтобы яхте разорвало корпус? — крикнул в ответ Петч и повернул руль, отводя яхту назад. — Винты просверлят ее как дрелью. — Наконец я понял, что он имел в виду гребные винты «Гризельды».

Пространство между нами и моторкой все увеличивалось. В корме левого борта «Гризельды» зияла дыра, словно пробитая тараном. Хиггинс направился в рулевую рубку. На палубе никого не было видно. Внезапно мне стало нехорошо.

— Что с ним случилось? — спросил я, ощутив во рту сладковатый привкус крови от прокушенной губы. Рука и плечо у меня ныли. — Вы не видели, что с ним случилось?

— С ним все в порядке, — ответил Петч. — Легкий нокаут.

Потом он поинтересовался, что с моим плечом, а я посоветовал ему дать полный вперед. Очертания «Гризельды» постепенно мутнели и наконец исчезли из виду. Петч поставил рычаг двигателя на нейтральную передачу и прислушался, стараясь уловить шум винтов моторки. До нас долетел звук чихнувшего мотора, потом он чихнул вторично, и все стихло.

Я попросил Петча помочь мне подняться на ноги. Он вышел на мой голос из трюма — с его брюк стекала вода.

— Уже залило весь камбуз. — И тогда я бросил взгляд в ту сторону, где был бушприт. Вся носовая часть палубы была разворочена. Петч прошел в рубку, а затем вышел оттуда, держа в руке большой складной нож.

— Она идет ко дну, — произнес я, и голос прозвучал как-то безжизненно и безнадежно.

— Да, — ответил он. — Недолго продержится. — И он стал разрезать веревки, держащие плотик, а затем подтянул его к борту. Яхта еще двигалась, но понемногу зарывалась в воду. Вдали, на границе видимости, я различил смутные очертания «Гризельды».

— У нас есть какая-нибудь еда? — спросил Петч, вынося из рубки и укладывая на плотик одеяла, теплые пальто, фонари, сигнальные ракеты, ручной компас.

— Возьмите шоколад, — я достал из ящика стола три маленькие плитки и несколько конфет. Потом вынул из рундука спасательные жилеты. Передвигался я медленно и неуклюже.

— Торопитесь! — заметил Петч. — Пора спускать.

Он последовал за мной и оттолкнулся.

Он отвязал плотик. Я вскарабкался на него — это было нетрудно, ибо его край находился на уровне палубы.

Я поискал взглядом «Гризельду». Теперь она походила на бревно, сильно накренившееся на корму, бесполезная, как и любая моторная лодка, у которой отказал двигатель.

— Возьмите правее, — попросил я Петча.

Петч не ответил и продолжал ритмично раскачиваться в такт движению весел.

— Возьмите правее, — снова попросил я. — Мы совсем не приближаемся к «Гризельде».

— А мы и не собираемся идти к ней, — ответил он, выбирая нужное направление по ручному компасу.

Я сначала не понял.

— Но куда же еще?.. Боже мой! — вскричал я. — Неужели вы собираетесь добраться до Минки на плотике?

— А почему бы и нет?

— А как же Майк? — Меня охватило отчаяние, так как я увидел, как Хиггинс тоже спускал на воду плотик. — Вы этого не сделаете. — И я обеими руками ухватился за его весло.

— Не сделаю? — Но в это время над водой разнесся крик о помощи, отчаянный, протяжный. Петч снял с весла мои руки и снова стал грести.

— Если вам это не по душе, можете плыть вот так, как тот бедняга. — Он кивнул головой в направлении, откуда снова раздался крик: «Поо-моо-ги-тее!» Неподалеку от нас над водой показалась голова с прилипшими к лицу волосами. Человек лихорадочно плыл в нашу сторону.

Но Петч продолжал грести, не обращая внимания на крик.

— Это Юлс, — сказал он. — Пусть Хиггинс его подбирает.

— А Майк? — спросил я. — Что будет с Майком?

— Не беспокойтесь. «Гризельда» и не думает тонуть.

Весла опускались в воду и взлетали вверх, опускались и взлетали, и тело Петча двигалось вперед и назад. Я сидел и смотрел, как он уводит плотик от плывущего человека. Я понял, что мое плечо вылетело из сустава, ибо стоило только прикоснуться к нему, как все тело пронизывала острая боль. Я подумал, что, может быть, он прав, говоря о моторке. Ведь у нее повреждена только корма. Передняя часть совсем не пострадала. И тогда Хиггинс подберет Юлса. Он уже спустил на воду плотик и отгребал от «Гризельды». В неверном, расплывчатом свете утра, он походил на крупный экземпляр жука-плавунца. Юлс заметил Хиггинса и перестал колотить руками по воде. Он лег на спину и, перестав звать на помощь, спокойно ждал приближения Хиггинса.

Хиггинс греб быстро, делая широкие размашистые гребки, и с каждым ударом весел у носа плотика вспенивались белые бурунчики воды. Время от времени он поглядывал через плечо, и я понял, что он оглядывается на нас и отнюдь не ищет своего товарища.

— Альф! — крикнул Юлс, подняв из воды руку. — Я здесь! — В туманном спокойствии моря слова его прозвучали очень отчетливо.

И вдруг он снова закричал и, отчаянно работая руками и ногами, поплыл ему навстречу.

Но Хиггинс даже не оглянулся, не сказал ему ни слова, только с ужасающей четкостью заработал веслами, бросившись за нами в погоню. Послышался отчаянный вопль, и все стихло.

Одно время казалось, что Хиггинс отставал от нас ярдов на пятьдесят,[7] и тогда я мог разглядеть его суденышко. Это был довольно крупный металлический плот с парусом, способный выдержать человек пять-шесть.

С каждым гребком Хиггинс слал нам свою отвратительную улыбку. Но расходовал он свою грубую силу нерасчетливо, и потому ему никак не удавалось приблизиться к нам. Один раз Петч сделал передышку и за это время вправил мне плечо, так что спустя некоторое время я передвинулся к центру плотика и взялся за левое весло. Слабость от еще не прошедшей боли как бы сбалансировала усталость Петча, и мы продвигались равномерно, не сбавляя скорости.

Мы гребли всю ночь, держа курс по ручному компасу, установленному в ногах, и время от времени поглядывали на его светящуюся в темноте шкалу. Луна скрылась, и Хиггинс исчез во тьме…

Утром мы позавтракали, съев по три кусочка шоколада, то есть половину того, что у нас было. Мы сильно промокли. Вода заливала дощатый пол плотика. С каждым часом грести становилось все труднее. Соль лезла в глаза, солоно было во рту, даже спина чесалась от соли. Меня охватил предрассветный озноб. На память пришли Майк и наши совместные планы. Теперь будущее мне казалось бесперспективным — «Морская ведьма» затонула, и уже не о чем было думать, кроме как о Минки, к которому мы приближались с каждым дававшимся с огромным трудом гребком весел.

Предрассветное море казалось пустынным. Я мог бы даже поклясться в этом. Я тщательно смотрел окрестности — повсюду пусто. И вдруг, бросив взгляд через плечо Петча, на горизонте, на фоне огромного шара восходящего солнца я заметил плотик и человека с веслами.

Минут через десять море заволокло туманом, и видение исчезло. Но в этот момент мне почудилось, что где-то к востоку от нас я слышу звон колокола, правда, очень слабый. Мы перестали грести, и звук пропал. Остался только шум моря. Потом туман сгустился, стал почти черным. Из тумана выплыла темная масса скалы, похожая на надстройки военного корабля, и исчезла в туманной мути. И тут нас подхватил прилив.

Мы перестали грести. Вокруг нас тихо шумело море. Из завесы тумана выплыл еще один утес, кривой, словно согнутый палец и пропал за кормой, будто плыл он, а не мы. Я понял, что мы достигли Минки. Но его рифы занимали территорию площадью двадцать миль на десять, и точно определить наше местонахождение не представлялось возможности.

— Придется ждать, пока рассеется туман, — предложил Петч. — Продвигаться дальше слишком опасно — почти сплошная мель.

С подветренной стороны какой-то мрачной скалы мы нашли подобие углубления с неподвижной, словно стекло, водой, привязали плотик к каменному выступу и выбрались на сушу. Мы ходили, приседали, размахивали руками, стараясь согреться, но тщетно — влажная одежда липла к телу и обволакивала его, словно ледяной пленкой. Мы съели остатки шоколада и немного поговорили, радуясь звукам собственных голосов.

Я считал, что Петч обязательно заговорит о «Мэри Диар», которая была где-то неподалеку, скрытая от нас туманом. Но он стал говорить о Райсе, а потом перешел к смерти Таггарда. Можно было подумать, что ему нравилась эта тема.

— Бедняга! — прошептал он. — Ради дочери продавал свою душу в каждом дальневосточном порту. Он подорвал свое здоровье, глупо напивался, цеплялся за каждое темное дельце — лишь бы оно давало ему деньги. Поэтому и в Сингапуре им легко удалось втравить его в эту авантюру.

— Выходит, его нанял Гандерсен? — спросил я.

— Очевидно. Я точно не знаю, — он пожал плечами. — Кто бы ни был, но его нашли не вовремя. Старик собирался домой навестить дочь и не намеревался топить судно, да еще в свой последний рейс.

— Значит, это Деллимер отделался от него — так вы думаете? — предположил я.

Он покачал головой.

— Нет, я не думаю, чтобы он намеревался убить его. Я думаю, что он забрал у него спиртное, надеясь, что Таггард смягчится и уступит его предложению. Он не предполагал, что от этого капитан умрет той же ночью. — Петч ухмыльнулся краешком рта. — Но это дела не меняет, не так ли?

Потом Петч внезапно перешел к рассказу о дочери Таггарда… к той фотографии, которая так много значила для него. Ее образ служил ему источником вдохновения, символом всех надежд. А затем произошла их встреча в Сен-Мало, которая явилась ударом, когда Петч осознал, что не может поведать ей всю правду, и она поняла, что он что-то от нее скрывает.

— Вы любите ее, не так ли? — спросил я. Мы ощущали удивительную близость в этой сверхъестественной тишине тумана, окруженные со всех сторон морем.

— Да, — произнес он таким голосом, словно одно воспоминание о ней придавало ему дополнительные силы, поднимало его дух.

— Несмотря на то, что она оскорбила вас в суде?

— А… это! — Он отмахнулся.

В ту ночь в Саутгемптоне она пришла к нему и извинилась. После этого он рассказал ей всю правду — все то, что поведал когда-то ее фотографии — там, на судне.

Спустя некоторое время мы были вынуждены снова забраться на наш плотик, так как начался прилив и торчавшие из воды камни постепенно скрывались под водой. Пора было двигаться.

После пяти часов туман стал редеть. Тени приобретали четкие очертания скал и рифов, и чистой воды становилось все больше и больше. Внезапно над нашими головами показалось небо, необычно синее, туман исчез почти мгновенно, и снова засияло солнце. Мы оказались в сверкающем сине-зеленом мире воды, на поверхности которой распустились причудливые цветки рифов. А далее, к юго-востоку, эти островки образовывали сплошной каменный барьер.

Мы быстро нашли маяк на острове Мэтрес Айл, на 31 фут[8] возвышающийся над водой, и Петч сразу же определился по компасу. Утес, у которого мы расположились, находился на северной оконечности Минки, поэтому Петч предположил, что «Мэри Диар» должна лежать к югу от нас. Я сверился с крупномасштабной картой и убедился, что Петч почти прав. Но от главного массива рифов, где находилось судно, нас отделяло пространство мили в три.

Ветер посвежел, и по поверхности воды побежали небольшие волны, но какой-то неправильной, искаженной формы. Появилась и белая пена, особенно в тех местах, где находились подводные скалы. Я подумал, что нам надо быть поосторожнее, как вдруг увидел Хиггинса. Он стоял на вершине высокого утеса, не далее чем в миле к востоку от нас. И когда Петч указал на него рукой, я заметил, что Хиггинс стал быстро спускаться вниз и сел на свой плотик, синяя окраска которого ярко блестела на солнце. Мы тоже поспешили к своему плотику, быстро забрались на него и оттолкнулись от берега. Теперь у нас не было времени на выработку маршрута. Мы знали только, что прилив идет на запад и дает преимущество Хиггинсу, который мог раньше нас покрыть трехмильное пространство и достичь французского спасательного судна.

Прилив был уже несильным, но он неумолимо тащил нас к основной массе рифов. Ее рассекали два канала, но мы не видели их, и потому Петч направил плот туда, где виднелась чистая вода. Но вдруг он резко изменил курс. Я взглянул на него с недоумением. Он кивнул через плечо и произнес только одно слово: «Хиггинс». Я обернулся и увидел голубой плотик, вынырнувший из-за скалы в двух кабельтовых от нас.

В это время мы находились в широком проходе, отделявшем внешнюю стену рифов от главной ее массы. Укрыться нам было негде. Волны захлестывали нас, и под деревянным настилом пола плескалась вода. Я слышал тяжелое дыхание Петча. Каждый раз, когда я оглядывался назад, мне казалось, что Хиггинс приближался. Его металлический плот высоко подбрасывало волной, и он шел легче нашего. Держась немного к востоку, он отрезал нас от чистой воды и прижимал к рифам.

— Нам придется повернуть к ветру! — крикнул я.

Не прекращая работать веслами, Петч бросил взгляд через плечо и утвердительно кивнул. Стена рифов была теперь совсем рядом.

Но нам еще немного помог прилив, который потащил нас к западу на открытое место, где высота волн достигала 4–5 футов. Однако с каждым взмахом весел нас относило все дальше в залив с пенными бурунами.

— Мы никогда отсюда не выйдем, — крикнул я Петчу.

Он не ответил. Для разговора не хватало дыхания.

Я обернулся назад и увидел, что Хиггинс сократил разрыв до двухсот ярдов. Петч продолжал грести. А затем, бросив взгляд через плечо, я увидел в стене рифов просвет, а за ним — я не поверил своим глазам — блестела чистая вода.

— Посмотрите! — указал я рукой.

Петч бросил взгляд вправо, увидел просвет и направил в него плот. Мы попали в первый из двух каналов, когда ветер, на счастье, дул нам в спину. Плотик плавно переползал с волны на волну и шел легко и свободно. «Теперь мы его обойдем!» — сквозь шум волн и свист ветра долетел до меня полный уверенности голос Петча. Он довольно ухмыльнулся и принялся грести с новой, удвоенной энергией.

Я перебрался к центру, сел рядом с Петчем, взял в руки весло, и мы заработали в унисон. Мы не разговаривали и только изредка посматривали в сторону Хиггинса. Он угодил в круговерть мелких волн и всеми силами пытался выбраться из нее.

Но как только мы вышли на открытую воду, стало происходить что-то странное и пугающее. Вода за кормой внезапно как бы вспухла большим пузырем, который лопнул и швырнул плотик в сторону, едва не перевернув его. Петч крикнул мне, что мы попали на скрытый водой риф. Мы лихорадочно заработали веслами и ушли от опасного места. Оглядевшись по сторонам, я заметил множество подобных пузырей, причем в тех местах, где несколько минут назад их вовсе не было.

— Отлив! — крикнул Петч мне в ухо. — Греби быстрее! Греби, это отлив!

Меня не нужно было подгонять. Я и так схватился обеими руками за весло и лихорадочно заработал им, стараясь поскорее уйти от страшного места. То, что несколько минут назад было чистой водой, теперь бурлило, превратившись в котел с кипящей водой, которая неожиданно оголяла скрытые под ее поверхностью острые рифы.

Я успел только набрать в легкие воздуха, как волна подбросила нас вверх и с треском швырнула на камни. Я упал прямо на позвоночник, и удар болью отозвался в затылке. Вода вокруг нас кипела, а пена в лучах солнца сверкала, словно разноцветные мыльные пузыри. Каменная поверхность рифа на момент обнажалась, а затем набегала новая волна, поднимала нас над рифом и, уходя, снова обрушивалась на него. Одна из волн подбросила наш плотик, проволокла в сторону, дико завертела и наконец бросила на верхушку довольно высокой скалы, покрытой мелким гравием. Здесь вода не бурлила, и потому это место казалось крошечным оазисом в гигантском хаосе волн.

Выбравшись из обломков плотика, мы оказались по колено в воде. Однако одного взгляда на наше судно оказалось достаточно, чтобы осознать, что чинить его уже бесполезно.

— Ну и черт с ним, — крикнул мне Петч. — Все равно нам пришлось бы его оставить. Живей! — Он нагнулся и вынул ручной компас из футляра. — Быстро! — повторил он. — Часть пути пройдем по суше, а потом доберемся вплавь!

Он двинулся на юг, за ним последовал и я, спотыкаясь и проваливаясь в вымоины, промокший, ошеломленный, усталый.

Чувство изоляции, одиночества, заброшенности угнетало. Оно усиливалось от присутствия Хиггинса, который следовал за нами по пятам. Он подошел к оставленному нами плотику поднял его над головой двумя руками и бросил на острый риф, разбив в щепы. Так был уничтожен мой последний контакт с «Морской ведьмой».

Сделав свое дело, Хиггинс снова двинулся следом, по-прежнему волоча за собой плотик. Иногда, теряя почву под ногами, нам приходилось плыть. И все это время меня не оставляла мысль, что мы находимся в двадцати милях от побережья Франции, в месте, которое не отваживаются посещать даже моряки.

Долгое время я не оглядывался назад. Интерес к Хиггинсу пропал. В висках стучало, в ушах стоял неумолчный шум моря. Наконец мы добрались до последней каменной складки. Я остановился и стал наблюдать, как Петч карабкался на ее вершину, а потом, прислонившись плечом к каменному выступу, стал смотреть в южном направлении.

— Ну, вы ее видите? — спросил я, с трудом переводя дыхание.

— Нет, — он покачал головой.

Потом он указал на сверкающие ст солнца рифы, выделяющиеся от других своей компактной массой и высотой.

— Мне кажется, что это Грюн-а-Крок.

Рифы лежали на границе видимости, наполовину скрытые моросящей пеленой. И где-то за этими скалами была «Мэри Диар»…

…Потом снова начался прилив. В это время Хиггинс приближался на своем плотике к ближайшему рифу. Он привязал его и сел на камень, наблюдая за нами, словно хищник, выслеживающий добычу. Он мог себе позволить такое удовольствие, ибо прилив рос с каждой минутой, и наш утес уже наполовину скрылся под водой.

Мы отыскали углубление с нависшим над входом козырьком, которое укрыло нас от ветра и дождя, и откуда можно было следить за действиями Хиггинса и, скрючившись, устроились в нем, пытаясь согреться. А прилив рос, и надвигалась ночь. Если бы только видимость была получше! Если бы можно было видеть «Мэри Диар» и узнать, там ли еще спасатели! Но мы ничего не видели и не слышали.

План наш заключался в том, чтобы за час до того, как прилив достигнет своей высшей точки, незаметно скользнуть в воду и плыть к Грюн-а-Кроку. И хотя Петч потерял компас, мы все же надеялись отыскать этот риф. Приняв план, мы теперь думали только о его осуществлении. Я посмотрел на риф, где сидел Хиггинс — он медленно уходил под воду. Но это не доставило мне радости. Более того, прилив выжил его из укромного местечка, он снова забрался на плотик и заработал веслами. По мере роста прилива Хиггинс отгребал от нас все дальше и дальше. Ночь вступала в свои права, и в сгустившейся тьме я потерял его из виду.

Меня разбудила вода. Она плескалась у самых ног и оказалась теплее моего тела. Ноги окунулись словно в теплую ванну. Потом вода поднялась до уровня лица, и тогда сознание вернулось ко мне. Я толкнул Петча. «Должно быть, прилив достиг высшей точки», — в страхе подумал я.

Мы встали. Действительно ли это высшая точка прилива? Повернул ли прилив обратно? Дождь прекратился. На небе проглянули звезды. На водной поверхности замерцал лунный свет.

— Ну что ж, поплыли? Который сейчас час? — Голос Петча звучал хрипло. — Ради всего святого, сколько времени? Мои часы стали.

Мои остановились тоже. Время узнать было негде, как и невозможно было определить направление прилива.

— Вы готовы?

Петч колебался, и я вдруг понял, что уверенность оставила его.

— Ну живее, — подбодрил я его. — Самое время плыть, держитесь ближе ко мне и не разговаривайте.

Мы плотно надули спасательные жилеты и вместе ступили на край рифа. Погрузившись в воду, теплую, согревающую, мы легли на спины и медленно поплыли, следя, чтобы Полярная звезда была у нас в ногах.

Мы плыли рядом на расстоянии длины двух рук, ровно и не спеша. Волна была пологая, с покатыми склонами и без пенных барашков.





— Надвигается шторм, — шепотом произнес Петч.

Но пока все было спокойно, и вода плавно поднимала нас и опускала, поднимала и опускала. Камень, на котором мы провели ночь, исчез из виду. Исчез точно в направлении наших ног — значит, мы плыли правильно. Прилив мы не упустили. Но тут Петч перестал грести.

— Я не вижу Грюн-а-Крока, — прошептал он, стуча зубами. — Мне думается, надо взять значительно западнее.

Мы изменили направление, и Полярная звезда теперь оказалась слева. Я подумал, сколько времени это может продолжаться. Зубы мои стали выбивать дробь, и море, которое вначале согревало, теперь казалось холодным как лед. Намокшая одежда тянула вниз. Надувные жилеты делали нас неуклюжими и мешали движению. Каждый гребок давался с трудом, но именно он сохранял внутри нас энергию, вернее — последние ее остатки. Не знаю, сколько времени мы плыли, но нам показалось, что целую вечность. Я терял сознание…

— Джон! Джон! — Я открыл глаза. Меня окружала черная ночь. Но постепенно я стал различать звезды и услышал шипение волн. — Джон! — Голос звал откуда-то из темноты.

— Да. Что случилось?

— Скала. Я ее вижу. Я уж начал беспокоиться, что потерял тебя, — снова прозвучал голос. — Я совсем тебя не слышал.

Озабоченность, звучавшая в его голосе, наполнила меня теплым чувством к этому человеку.

— Прости меня, — откликнулся я. — Я задремал. Только и всего. Где этот твой риф?

Я огляделся и ярдах в ста справа заметил темную тень скалы. Я вгляделся в черноту у ее подножия, о которую разбивались необычно блестевшие волны, и подумал, что вижу какую-то плотную массу.

И тут мне пришло в голову, что это, возможно, отражение огней «Мэри Диар». Конечно, огни, ведь на ней же работают спасатели. Я внимательно всмотрелся в темноту, но огней не обнаружил. Возможно, работы осуществляются тайно и они не хотят, чтобы свет был виден.

— Позади скалы что-то есть, — прохрипел из темноты Петч. — Давай посмотрим, а?

— Давай, — согласился я.

Погибнуть в воде все же лучше, чем на богом забытом рифе, решил я и, повернувшись на спину, заработал ногами в воде, которая не только перестала быть теплой, а, напротив, стала ледяной. Передвигался я автоматически, но мой мозг настойчиво сверлила мысль об огнях.

— Там должны быть огни, — произнес я вслух.

— Огни. Там должны быть огни. — Голос Петча слабо прозвучал где-то рядом, словно в раздумье. На некоторое время воцарилось молчание. И вдруг он снова окликнул меня. — Джон! — Голос звучал чуть слышно.

— Да?

— Прости, что я втравил тебя во все это. — Потом он пробормотал что-то насчет яхты и замолчал.

— Как ты себя чувствуешь? — позвал я Петча.

— Посмотри! Ты ее видишь? — прозвучало в ответ.

Я думал, что он рехнулся.

— Проснись! — закричал я. — Мы должны доплыть до скалы, ты слышишь?

Он схватил меня за руку железной хваткой утопающего. Но когда я оторвал его руку, он закричал:

Человек, видимо, смотрел в одну точку, куда-то вниз, в темный угол люка.

— Посмотри! Посмотри же, черт тебя возьми! Ну скажи же, что это не сон!

Он поднял над водой руку и указал в сторону. Я повернул голову и на фоне мерцающих звезд увидел тонкую иглу мачты, а чуть ниже — темную массу палубных надстроек, выхваченную из тьмы фосфоресцирующими брызгами разбившейся о борт волны.

Иногда он весь передергивался, - должно быть вследствие сырости.

Мы поплыли словно наперегонки, забыв про холод и изнеможение. Носовая часть судна была погружена, и через нее перекатывались волны. А дальше, чуть позади, вздымалась шпилька мачты, за нею была видна палуба капитанского мостика, дымовая труба, и далее — очертания задранной вверх кормы.



Иногда, быстро подбросив короткую руку, принимался поскребывать подбородок, как человек, внезапно наталкивающийся на мысль, утешительную в потоке неприятных мыслей.



Порой казалось, что он засыпает. Во всяком случае вдруг начинал он оседать, сползая стеганой своей спиной по филенкам стенки, и оседал до тех пор, пока, ослабев, не размыкались поддерживающие живот руки. Тогда он разом приходил в себя и принимал прежнее положение.



Когда дверь открывалась и входили в аптеку люди, он с чрезвычайной суетливостью бросался навстречу и закрывал за входящими дверь.

Я подплыл к затопленной носовой части. В это время набежавшая волна приподняла меня на своем гребне и перебросила через фальшборт, ударив обо что-то твердое, отчего правый бок прорезала дикая боль. Я схватился рукой за оградительный поручень фальшборта и попытался подняться на ноги, но накатившаяся новая волна оторвала руки от поручня и потащила меня в сторону кормы, почти до самой мачты. Там я удержался и громким высоким голосом стал звать Петча, боясь, что я его потерял. Меня охватила паника — я плавал лучше его, даже специально тренировался в море. Мне следовало бы остаться с ним и удостовериться, что он благополучно достиг цели. Но сейчас у меня не было сил, чтобы вернуться и начать поиски…

Этот человек был нищий.

Я не видел, как он оказался на борту. Я по-прежнему стоял у мачты и выкрикивал его имя, как вдруг он появился возле меня в своем надувном жилете, качаясь как пьяный.

Наступала ночь. Все реже открывалась дверь. В аптеке погасили лишний свет.

— Все в порядке, — сказал он, пытаясь отдышаться. — Я тоже здесь.

Нищий стал проявлять беспокойство. По всей вероятности, он ожидал, что сейчас служащие аптеки обнаружат его пребывание на лестнице, и он лишится убежища.

Он взял мою руку и крепко пожал ее, отчего на душе стало легко и приятно.

Теперь он уже не дремал,

— Здесь должны быть огни, — произнес он наконец. В голосе его слышалось детское разочарование, словно спасательная компания лишила его радости, которую он так долго ждал.

То-и-дело поворачивал он голову в сторону верхней двери и, видимо, поднимаясь на носки, прислушивался.

Мы двинулись на корму, миновали люк трюма № 2, поднялись по трапу на верхнюю палубу. Дверь в надстройке была распахнута настежь. Мы прошли по коридору мимо его бывшей каюты, мимо каюты Деллимера и через заднюю дверь вышли на корму, очутившись позади сорванной и исковерканной дымовой трубы.

Внезапно он хватался за ручку, точно готов был бежать.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? Эй!

Его выгнали. Он очутился на улице.

Но стояла тишина, и хрупкий звук наших голосов затерялся в холодной темной ночи, поглощенный шумом волн, бившихся о носовую часть.

Шел дождь. Улица опустела. Нищий ускорил шаг и затем побежал, помахивая крылышками.

Никаких спасателей не было. Ни одного проблеска света, который бы манил теплом каюты. Мы кричали и кричали, но никто не отзывался. Корабль был мертв, лишен всякой жизни, как и в тот день, когда мы покинули его.

На перекрестке он остановился. Капли стекали с картуза на лицо ему.

— Боже мой, — вздохнул Петч. — Мы первые. Еще никто здесь не побывал. — В голосе слышалось облегчение, и я чувствовал, что все мысли его направлены на то, что скрывалось под кучей угля в бункере левого борта.

Вода журчала под обочиной. Он посмотрел: вода плыла под камнем, как рыба. Чтобы согреться, он стал приплясывать.

— Нужно поискать сухую одежду и поспать, — сказал Петч. — Тогда мы почувствуем себя лучше.

Теперь, при желании посмеяться, можно было вообразить этого человека этаким постаревшим купидоном, потому что, отличаясь округлостью форм и наличием крылышек, был он, кроме того, бос и - как сказано выше - к тому же еще и приплясывал.

Он угадал мои мысли. Но когда мы, миновав черный туннель коридора, добрались до жилых помещений, то обнаружили, что там была вода. Столик в каюте Таггарда был сорван с креплений и валялся в углу, сундучок, где хранилась одежда, был залит водой, а в шкафчике лежала груда просоленных одеял, курток и старой бумаги.

Вот так спокойно, в реалистической маляре, но старинке, хотелось бы мне начать роман \"Нищий\".

Мы снова вернулись на главную палубу, где находились салон и камбуз. Но они были в еще более плачевном состоянии. Везде была вода.

Не знаю, как другие пишут романы.

— Может быть, полуют еще сухой? — неуверенно предположил Петч, и мы стали пробираться туда, всем телом ощущая холод и бесконтрольную дрожь. Господи, сделай так, чтобы там было сухо! Я прислонился плечом к стенке коридора, по которому мы следовали, и вдруг ощутил, что судно шевельнулось. Тело мое вздрогнуло, как от первого толчка землетрясения. И вдруг судно шевельнулось снова.

— Слышишь? — тревожно прозвучал в темноте голос Петча. Но я не слышал ничего, кроме ударов волн о корпус, гулко отдававшихся в пустоте судна. — Оно всплывает, — прошептал он. — Его поднимает прилив.