Ляльке было непонятно, как это люди могут чего-то не помнить. Она-то ведь всегда все помнит.

Теперь и я вспомнила, что действительно тетю Марго мы поселили неподалеку от маминой каюты. Мы вообще старались сделать все так, чтобы Маргарита Николаевна чувствовала себя по возможности комфортно. Ну настолько, насколько это было возможно в присутствии бывшего мужа и его новой молодой жены.

— Так вот, — заявила я. — Скорее всего Кондраков заходил к своей бывшей жене и ругался именно с ней. И теперь становится понятно, о каком сыне шла речь.



У Маргариты Николаевны и Василия Ивановича Кондраковых имелся общий великовозрастный сынок двадцати девяти годов от роду, нигде не работающий и, кажется, не собирающийся это делать в обозримом будущем. Сам Кондраков-старший со всеми его недостатками и особенностями имел одно значительное достоинство — он был настоящим трудоголиком. И этого у него нельзя было отнять. Он и сам работать умел и других заставить мог. Поэтому фирма его процветала, а сам он богател и богател день ото дня. Маргарита Николаевна, будучи женой богатого бизнесмена, нигде давно не работала и, несмотря на свое университетское образование, карьерой своей не занималась, а занималась исключительно домом, семьей и ребенком. И делала она это с таким рвением и самоотдачей, что умудрилась испортить парня до невозможности. Когда Олежек с горем пополам закончил школу, Маргарита Николаевна, «отмазав» его от армии, пристроила в какой-то модный в то время институт на платное, разумеется, отделение (на бесплатное поступить Олежек все равно бы не смог). Однако его оттуда очень скоро выгнали за пропуски и отсутствие хотя бы каких-то элементарных знаний. Оказывается, даже с платного отделения можно быть выгнанным. После этого Маргарита Николаевна еще дважды определяла сыночка в разные вузы, но результат оказывался прежним. Олежек ни за что не хотел учиться. Правда, и жениться он тоже не хотел. Он вообще ничего не хотел — ни учиться, ни жениться, ни работать. После того, как эпопея с получением высшего образования потерпела крах, Кондраков, старший попробовал взять сына на работу к себе в фирму. Подумал, что если у сынка нет тяги к науке, то, может быть, из него получится неплохой бизнесмен. Кому-то ведь нужно и дело делать. Но нет, никакого дела Олежек делать не хотел. Он хотел только наслаждаться жизнью, и чтобы ему в этом никто по возможности не мешал, особенно родители. Правда, деньги для красивой жизни Олежек просил у этих самых надоедливых родителей регулярно. И если Кондраков, видя, что из сына растет тунеядец, денег ему не давал, то матушка никогда любимому чаду ни в чем не отказывала. Поэтому Кондраковы часто ругались, и Василий Иванович обвинял жену в том, что она испортила сына, а Маргарита Николаевна упрекала мужа в том, что он недостаточно любит Олега. Вот если бы он любил сына, то рассуждал бы совершенно иначе. То есть, когда дело касалось любимого сыночка, тетя Марго из умной рассудительной женщины превращалась в курицу-несушку, квохчущую вокруг своего ненаглядного чада. Ну и результат не заставил себя долго ждать. Теперь Олег превратился в закоренелого эгоиста и тунеядца. Более того, он, кажется, начал пить, и жизнь бедной тети Марго с каждым днем становится все более беспросветной. К тому же Олег обвиняет ее в том, что по ее вине отец ушел из семьи, и теперь из-за нее они остались без средств к существованию. Тут он действительно был прав. Средств к существованию не было. Марго всю жизнь не работала, и начинать делать карьеру к шестидесяти годам было уже поздно. Можно, конечно, было надеяться на сына, но, увы, надеяться на Олежека было нельзя. Он сам, как птенец, все время с раскрытым голодным ртом — просит у мамы денег. А где бедной тете Марго взять денег? Бывший муж оставил им одну только квартиру. Большую, правда, квартиру и даже шикарную и в центре Москвы. И из квартиры ничего не взял, кроме картин. Но больше он им ничего не оставил: ни особняка в Барвихе, ни Хоть какого-нибудь захудалого мерседеса из своих четырех, ни виллы в Испании, ни домика на юге Франции, ни... Короче, ничего. Олежека это приводило в ярость.

— Ты сделала меня нищим, — кричал он Маргарите Николаевне. — Какая же ты после этого мать?

Эти слова я сама лично слышала, совершенно случайно, правда. Тетя Марго гостила у нас на даче в Помосковье, а Олежек приехал к ней за деньгами. Тогда-то они и повздорили, а я стала невольным свидетелем этой гнусной сцены. И если бы я своими ушами не услышала обвинения Олега в адрес матери, то ни за что бы не поверила, что взрослый мужик вообще может быть на такое способен.

Я тогда чуть не вышвырнула его из дома. Только тетю Марго было жалко, и я сдержалась. Но когда этот великовозрастный юнец покидал наш дом, я все-таки догнала его у калитки и высказала ему все, что о нем думала. Ну просто все!

И если принять во внимание беспросветное материальное положение тети Марго и вчерашний скандал в одной из кают на верхней палубе, то можно предположить, что Кондраков был в каюте у тети Марго, и они ругались опять из-за сына и из-за денег. И Кондраков в пылу ссоры даже грозился из-за чего-то убить свою бывшую жену.

Правда, убита при этом почему-то оказалась не бывшая, а настоящая жена.

Мысли метались в моей голове как бешеные, обгоняя одна другую.

Кто же все-таки убил Веронику, Кондраков или не Кондраков? Конечно, может быть, что Кондраков. Не зря же он вчера топиться побежал. Просто так без повода топиться не бегают.

Впрочем, чего это я? Зачем обвинять человека в убийстве раньше времени. Может, это вовсе и не Кондраков. А может, и Кондраков. Может, это у него случайно получилось, в смысле убить. Так сказать, непреднамеренное убийство. А если это все-таки не он, то тогда кто же?

Вдруг мне на ум пришло ужасное предположение. А может быть, это тетя Марго? Если ночью Кондраков из-за чего-то ругался с тетей Марго и даже грозился ее убить, то, может быть, у нее тоже был какой-нибудь мотив для убийства. Может быть, она рассчитывала, что, устранив Веронику, сможет сделать любимого сыночка единственным наследником Кондракова? Надо узнать, из-за чего они ссорились.

От этой кошмарной мысли я даже сама испугалась и схватилась рукой за лоб. Степка заметил это и тихо спросил:

— Ма, ты чего? Еще что-нибудь вспомнила?

Я посмотрела на всех растерянным взглядом и уже собралась было озвучить свое ужасное предположение. Однако, натолкнувшись на насмешливый взгляд Климова (как же ехидно умеет он смотреть), вздернула подбородок и, глядя прямо в его наглые серые глаза, отрицательно помотала головой.

«Ничего больше не скажу, — решила я. — Сама все выведаю, а Климову ничего не скажу. Вот прямо сейчас пойду и узнаю, с кем вчера Кондраков ночью ругался. И главное из-за чего».

Я уже собралась было слезть с кровати и отправиться на проведение собственного расследования, как в дверь громко постучали и даже не постучали, а забарабанили кулаками.

— Что еще за черт? — подхватился со своего места Борька.

Он кинулся к двери, но его опередил Степка.

Он быстро вскочил с пола (они с Димкой как раз сидели возле шкафа у входа) и распахнул дверь. В каюту влетела бледная, как полотно, тетя Марго.

— Убили... — прохрипела она сдавленным голосом. — Убили...

Мы разом повскакивали с мест и кинулись вон из каюты. Где убили? Кого? Никто ничего не мог понять.

А по коридору нам навстречу шли доктор Никольский с женой Ириной Михайловной. Похоже, они направлялись на открытую палубу загорать.

— Что случилось? — спросил Владимир Сергеевич, на которого впопыхах налетел Степка. — Куда вы несетесь?

Он окинул взглядом нашу компанию, и его профессиональный глаз тут же выхватил из толпы трясущуюся, как в лихорадке, тетю Марго.

Страх настолько исказил лицо бедной женщины, что ее трудно было узнать.

Впрочем, возможно, это было из-за черной туши, которую Марго размазала вместе со слезами по своим щекам, и теперь та стекала на лацканы красивого серого пиджака.

Увидев такое безобразие, я инстинктивно подняла руку и стерла черные дорожки с ее лица. Но та не обратила на меня никакого внимания.

«А пиджак теперь уже наверняка будет безнадежно испорчен, — с сожалением подумала я. — А жалко. Красивая была вещь».

Тетю Марго, однако, ее внешний вид абсолютно не интересовал. Более того, вместо того, чтобы аккуратно промокнуть чем-нибудь, хотя бы просто рукой, слезы на щеках и вообще стараться смотреть куда-нибудь вверх, чтобы они не вытекали с такой скоростью и не смывали с ресниц тушь, она взяла да и вытерла кулаком левый глаз. В результате тушь с него вообще слезла и еще больше размазалась по лицу. Просто ужас какой-то. Ей следовало немедленно пойти и умыться.

— Так что случилось, Марго? — нарочито спокойным, но твердым голосом спросил Владимир Сергеевич. — Почему ты дрожишь?

Он взял ее за руку, точнее, за запястье (наверно, заодно решил и пульс пощупать) и, похлопав другой рукой по кисти, стал изображать из себя доброго доктора Айболита.

— Успокойся, дорогая, — приговаривал он, озабоченно оглядываясь по сторонам, — и расскажи нам поскорее, что случилось. И хватит уже плакать.

Он похлопывал и похлопывал ее по руке, а она все плакала и плакала и ничего толком не могла объяснить, а только мычала что-то нечленораздельное.

— Ты носишь вуаль, потому что у тебя безобразное лицо? — наконец решился спросить я, долго мучимый любопытством: зачем ей вуаль? Вуаль была почти прозрачная, но все же не совсем.

Короче, Айболит из доктора Никольского получился никакой, и, поняв это, Владимир Сергеевич поменял тактику. Он взял да и хлопнул Маргариту Николаевну по щеке. Та только головой дернула, но плакать сразу же перестала. Теперь она начала икать.

— Да, тебе покажется, что это так, хотя когда-то я была прекрасна, как твоя мама.

— Ты знаешь мою маму?

Открылась дверь, вошла моя любимая горничная-мексиканка с подносом мороженого и горячих, с пылу-жару, пирожных.

— Съешь-ка одно пирожное, и вот тебе мороженого — совсем немного, но это пока, до ленча. Приходи после ленча, и мы попируем.

Потом она стала говорить, чтобы я не напихивал так много в рот, потому что это плохие манеры, и потому, что это вредно для моего пищеварения.

У меня хорошие манеры, потому что мама все время меня им учит. Я вдруг обозлился. Да так, что соскочил с ее колен. Я внезапно вспомнил, что Джон Эмос обещал рассказать мне что-то про нее. Только я выскочил за дверь, как Джон Эмос оказался тут как тут, таинственно улыбающийся. Он слегка поклонился и передал мне в руки какую-то книгу в красной кожаной обложке:

— Я чувствую, что ты не уверен в себе, — сказал он. Говорил он, шипя, как змея. — Пришло время тебе узнать, кто ты есть. Эта леди, которая просила тебя называть ее бабушкой, и есть твоя настоящая бабушка.

Боже мой, боже мой! Я-то не знал, что у меня есть настоящая бабушка, и она здесь! Я думал, что мои бабушки или умерли, или в сумасшедшем доме.

— Да, Барт, она твоя бабушка, и не только это; когда-то она была замужем за твоим отцом. Твоим настоящим отцом.

Я не знал, что и подумать, но одно могу сказать: я был страшно счастлив, что у меня тоже есть родная бабушка, как у Джори — такая замечательная бабушка; и она не умерла, не в сумасшедшем доме!

— А теперь слушай меня, мальчик, и ты никогда больше не почувствуешь себя слабым и неуверенным. Читай каждый день понемногу из этой книги, и она научит тебя быть таким, как твой великий прадед, Малькольм Нил Фоксворт. Не было еще на земле такого умного человека, как твой собственный прадед — отец твоей бабушки, которая сейчас сидит в том кресле и носит на лице своем черную вуаль.

— Она очень красивая под ней, — поправил я его, потому что мне не понравилось, как он говорит о ней и с каким взглядом. — Я ее не видел, но могу сказать, что она точно красивее тебя!

Он усмехнулся, но потом сменил выражение лица на более приветливое.

— Там-ик, — она указала рукой в конец коридора, — Алик.

Маргарита Николаевна одной рукой ухватилась за горло, а другой прикрыла рот.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Но прочтя эту книгу, которую написал твой прадед, ты поймешь, что женщинам верить нельзя — особенно красивым женщинам. Они хитры и умеют заставить мужчин плясать под их дудку. Когда станешь мужчиной, ты это поймешь сам. Она заставила этого красивого мужчину, каким был твой отец, быть своим рабом, быть своей комнатной собачкой — она заставит и тебя!

— Что? — не понял Владимир Сергеевич. — Что ты сказала?

Но Марго опять вошла в глубокий ступор и выходить из него, кажется, не собиралась, а ударить ее во второй раз Владимир Сергеевич не решился.

Не хочу я быть комнатной собачкой и не буду!

— Я что-то не понял, — сказал он и повернулся к нам. — Что она сказала?

— Он был ее вторым мужем, Бартоломью Уинслоу, и был на восемь лет моложе ее. Он думал, что сможет управлять ею, но вместо этого она вертела им, как хотела. Я хочу спасти тебя от нее, чтобы тебя не постигла участь твоего отца. А знаешь, что постигло его? Смерть.

— Что-то про Алика и Тамика, — подсказала я и посмотрела на бывшую кондраковскую жену. — Правильно я говорю, тетя Марго?

Но та, слава богу, наконец отмерла и энергично замотала головой.

— Не-ик, — запротестовала она, — Алик... — и снова закрыла ладонью рот.

Смерть. В нашей семье почему-то все умирали. Я ничему из его слов не удивился, кроме того, что все женщины такие плохие. Но я всегда подозревал, что они такие. Надо предупредить Джори.

«Тьфу, ты, господи боже мой, — мысленно плюнула я. — Хрен редьки не слаще. То Тамик с Аликом, теперь Алик с Неиком...»

— Если ты хочешь спасти свою вечную душу от адского огня, то прочти эту книгу и станешь сильным и властным, как твой прадед. Тогда женщины не смогут править тобой. Наоборот, ты будешь править ими.

Я взглянул в его длинное, сухое лицо, еще раз с отвращением увидев редкие усы и желтые зубы, через которые он не только шипел при разговоре, но иногда и присвистывал. Он был безобразнее самых некрасивых людей, каких я видел. Но Эмма часто говорила, что красивым человека делают поступки. Поэтому я решил попытаться почитать, о чем пишет мой прадед, хотя почерк был корявым и трудным.

— Да она просто икает, — сказал Климов. — Дайте ей прийти в себя, — и быстро пошел по коридору в ту сторону, куда указывала Марго. Мы поспешили за ним.

Я не слишком любил читать. И редко это делал. Но, проходя мимо сарая со стойлом, в котором скоро будет стоять мой пони, я сел на душистое сено и открыл книгу, которая выглядела страшно старой. Думал я все еще о пони. Неважно, что от него будет плохо пахнуть, и он принесет массу забот. Мне так хотелось пони, что болело сердце.

В конце коридора, куда мы пришли, оказывается, была еще одна лестница, ведущая вниз в трюм, как бы запасная, а может быть, для команды корабля. Я про нее даже и не знала вовсе. Мы-то пользовались главной лестницей, которая располагалась посередине коридора и была более широкой и не такой крутой.

\"Я начинаю этот дневник с самого горького дня в моей жизни: дня, когда моя любимая мать сбежала с другим мужчиной и бросила меня на произвол судьбы. Она бросила также и отца. Я хорошо помню, что я чувствовал, когда он рассказал мне, что случилось; как сильно я плакал, как отчаянно ощущал, что ее нет больше со мной. Каким одиноким я себя чувствовал! Как горько было осознавать, что никто не поцелует меня на ночь, что никто не послушает мои вечерние молитвы. Мне было в то время пять лет. А до этого я всегда знал, что я был самым важным в ее жизни. По крайней мере, она так говорила. Как же она смогла оставить меня, своего единственного сына? Что такое случилось с ней, что она обо всем позабыла?

Я был невинным и ничего не знавшим в жизни человечком. Когда же я подрос и прочитал слова Божьи, то понял, что со времен Евы женщины предавали мужчин то в одном, то в другом; и даже матери… Коррин, Коррин, как я стал ненавидеть это имя…\"

Климов первым вошел в проем и прежде, чем начать спускаться, сначала перегнулся через перила и посмотрел вниз.

Странно. Я ощутил эту странность, подняв глаза от страниц, испещренных мелким, закорючистым почерком, который временами к низу страницы становился размашистее; будто человек, это писавший, хотел четко рассчитать количество страниц, при этом использовав каждый клочок.

— О черт! —донеслось до нас. — Да что же это такое?!

Я так же, как Малькольм, часто мучился страхом, что моя мама уйдет, уедет, покинет меня, просто оттого, что не захочет больше быть со мной. Я останусь с отчимом, думал я, а он не сможет любить меня так сильно, как любил бы родного сына. С Джори всегда все будет в порядке: у него есть танцы, а это все, что ему нужно в жизни.

Я топталась позади всех и за спинами мужчин ничего не видела, что происходит на лестнице.

— Нравится тебе эта книга? — спросил вдруг голос Джона Эмоса.

Я попыталась просунуться с одной стороны, потом с другой, но у меня ничего не получалось. И тогда я дернула за рукав сына.

Он прокрался в стойло и стоял надо мной, сверкая своими маленькими глазками.

— Степанчик, что там происходит? — спросила я. — Я ничего не вижу.

— Да, это хорошая книга, — ответил я, хотя ощутил себя нехорошим оттого, что сказал неправду.

— Я тоже, — ответил Степка и попытался протиснуться чуть вперед.

Мне было страшно в тот момент, страшно, что мама может убежать с каким-нибудь мужчиной — не врачом, потому что она часто желала, чтобы папа не был бы врачом и больше времени проводил дома.

— Но ты же на полголовы меня выше. Как ты можешь не видеть?

— Тогда читай ее каждый день, — Посоветовал Джон Эмос.

— Могу. Потому что у меня глаза, а не перископы, — прошипел Степка. — И перестань толкаться.

Может быть, он любит меня, просто у него такой зловещий вид…

Он попытался протиснуться еще немного вперед, но тут в проеме двери появился Климов, и все тут же подались назад.

— Тогда ты узнаешь все о женщинах, и как держать их в узде, — продолжал он. — И не только женщин, но и всех людей. Эта маленькая красная книжка убережет тебя от многих ошибок, которые совершают мужчины. Вспомни об этом, когда тебе покажется, что книга тебе надоела. Вспомни, что воля Бога была в том, чтобы мужчина превосходил женщину, которая глупа и слаба.

— Что там, Игорь? — первым спросил Борька.

X-м, я не думал, что мама глупа и слаба. Я всегда считал, что она сильная и замечательная. И что бабушка щедрая и добрая… и даже лучше, чем мама, которая вечно занята и не обращает на меня внимания.

— Что?! — Это уже выдохнули хором мы.

— Малькольму люди подчинялись, Барт, его уважали и боялись. Когда ты внушаешь такое почитание другим, они смотрят на тебя, как на Бога. Но не говори ничего бабушке об этой книге. Лучше было бы, если бы ты, как прежде, изображал, что любишь ее. Никогда не позволяй женщине проникнуть в свои мысли. Держи свои честные мысли про себя.

Климов окинул нас растерянным взглядом. Первый раз я видела у него такие глаза. Обычно он смотрит на всех уверенно, чуть насмешливо и так, как будто бы все про всех знает. Тут же всю его уверенность, как корова языком слизала.

Наверное, он прав. Если я дочитаю эту книгу до конца, я стану мудрее, чем Джори, и весь мир будет смотреть на меня с восхищением.

— Там, кажется, ваша аспирантка... — Он посмотрел на отца и снова скрылся на лестнице.

Я улыбался ночью во сне, прижимая крепко к сердцу дневник Малькольма. У меня в руках было великое средство, чтобы стать богатейшим человеком в мире, как Малькольм Нил Фоксворт, который жил давным-давно где-то далеко, в месте, которое называется Фоксворт Холл.

— Кто?! Алла?!

Теперь у меня двое друзей: моя бабушка в черном и Джон Эмос, который разговаривал со мной больше, чем папа когда-нибудь. Странно, что совсем чужие люди давали мне больше, чем мои собственные родители.

Отец опрометью кинулся вслед за Борькиным телохранителем, но тот сразу же его осадил.

СЛАДОСТЬ И ГОРЕЧЬ

— Осторожнее, Викентий Павлович! Здесь очень крутая лестница. Шею можно сломать, как нечего делать.

И тут снизу до нас донеслись чьи-то испуганные голоса. Наверно, кто-то из корабельной команды появился. Кричали что-то неразборчивое и, кажется, звали на помощь.

Мама приняла руководство балетной школой, которая все еще носила имя ее основательницы. Она оставила это название: Школа балета Мари Дюбуа. И все студенты полагали, что мама и есть Мари Дюбуа. Позже она объяснила нам с Бартом, что это было легче и престижнее, чем переименовывать школу. Папа молча с ней соглашался.

А мы вместо того, чтобы прийти им на помощь, суетливо толпились возле узкой лестницы, толкались и только мешали друг другу. И поскольку я стояла в самом конце этой толпы, до меня очередь дошла бы не скоро, а ждать уже просто нервов не хватало.

И тогда я сообразила, что в трюм можно спуститься и по главной лестнице, и это будет, пожалуй, даже быстрее, чем ждать своей очереди, стоя здесь позади всех.

Ее школа находилась на вершине холма Сан Рафаэль, недалеко от госпиталя папы. Они часто вместе ездили на ленч или ходили вечером на балет, в кино в Сан-Франциско; чтобы не ездить долго по темным дорогам, там и проводили ночь. С нами оставалась Эмма: мы с Бартом не возражали, разве что мне было несколько досадно видеть, какими счастливыми и сияющими они возвращались. Это наводило меня на мысль, что мы для них менее важны, чем мы сами думали.

Я развернулась и ринулась назад по коридору. Но оказалось, что не одна я такая умная. Впереди меня уже бежали Димка и Степка. И когда только они успели мимо меня прошмыгнуть?

За одно мгновение мы слетели вниз по лестнице, пронеслись по коридору до конца и... уперлись в глухую стену. Очевидно, вторая лестница вовсе не соединяла коридоры спальных этажей, то есть верхней палубы и трюма, а была предназначена для каких-то иных целей. Скорее всего ею пользовалась команда, и она вела в рабочие помещения.

Однажды ночью, когда я долго не мог заснуть, я тихонько пробирался на кухню с единственной целью — чего-нибудь перекусить. Проходя по коридору мимо гостиной, я услышал родительские голоса. Они сердились, спорили друг с другом, хотя я почти никогда не слышал раздражения при их обычном общении. Я не знал, как поступить: остаться или вернуться в комнату. Вспомнив о том, как я подслушивал на чердаке, я решил остаться для собственного блага и для блага Барта: выяснить все же, что за тайна нас окружает.

— Назад! — скомандовал Димка, и мы снова побежали на верхнюю палубу, только теперь уже в обратном порядке.

Мама была все в том же красивом голубом платье, в котором ездила в город.

Первой теперь бежала я, за мной — Степка, а последним несся Димка.

— Я не понимаю, отчего ты так упорен! — Мама ходила туда-обратно, бросая на папу сердитые взгляды. — Ты же понимаешь положение Николь, и ты прекрасно знаешь, что она не выкарабкается. А когда Николь похоронят, власти штата будут иметь полную опеку над девочкой, и нам придется с огромными трудами разыскивать ее и удочерять. Давай что-то предпримем сейчас. Крис, пожалуйста, прими решение!

— Нет, — холодно ответил папа. — У нас есть двое детей, и этого достаточно. Найдутся другие пары, помоложе, которые удочерят Синди. Те люди, которые ничего не потеряют, если Агентство по опеке начнет расследовать, кто мы…

— Интересно, — пыхтел он сзади, — куда же ведет эта лестница?

Мама взметнула в досаде руки:

Мне это тоже было интересно.

— Так это как раз то, в чем я хочу тебя убедить! Если мы удочерим Синди до того, как Николь будет погребена, Агентство ничего не станет расследовать. Я сегодня же поеду и расскажу обо всем Николь. Я уверена, что она согласится и подпишет все необходимые документы.

Обратно на верхний этаж мы прибежали как раз вовремя. Все уже благополучно спустились по лестнице, и она была свободна. Я тут же хотела было ринуться вниз, но Димка меня остановил и чуть ли не за шкирку оттащил от перил.

— Кэтрин, — твердым голосом проговорил папа. — Ты не имеешь права делать все, что тебе заблагорассудится. Николь вполне может пойти на поправку, и даже если, допустим, она останется разбита параличом, ребенок ей все равно нужен.

— Куда разлетелась? — прошипел он. — Шею себе хочешь свернуть? Не видишь, какая крутизна? — И первым не спеша начал спускаться по лестнице.

— Но как она будет воспитывать ребенка в таком случае?

Мне ничего не оставалось делать, как тоже осторожно переступать со ступеньки на ступеньку и черепашьими темпами спускаться следом за ним. При этом сверху надо мной нависал и толкался Степан, а внизу толпились и галдели чуть ли не все обитатели нашего корабля. И когда они только успели сюда понабежать? Впрочем, на самом деле это мне только так сверху показалось. Понабежали всего только два матроса, кок и помощник капитана, а остальные были все те же — наши. Они сгрудились под лестницей и, толкая друг друга, рассматривали что-то на полу.

— Это не наше дело.

Из середины толпы раздался голос Никольского.

— Она не поправится. Ты знаешь это, и я знаю это Теперь я могу признаться, что на самом деле уже съездила к Николь и поговорила с ней. Она хочет, чтобы я удочерила ее дочь. Она уже поставила подписи, а Симон Дотри, нотариус, заверил их. Так что ты уже ничему не сможешь помешать.

— Дайте какую-нибудь простыню или одеяло. И перенесите ее подальше отсюда, к стене. Да не толпитесь вы, как стадо баранов!

Папа, казалось, был в шоке. Он закрыл лицо ладонями, а мама все говорила и говорила:

Судя по всему, Владимир Сергеевич был чрезвычайно взволнован и даже огорчен, иначе он не позволил бы себе такого грубого выражения про баранов, тем более при дамах. Обычно он выражается очень корректно и вежливо. Но сегодня его что-то сильно вывело из равновесия. И я уже догадывалась — что.

— Перестань теперь прятать лицо, Кристофер. Посмотри правде в глаза. В ту ночь, когда родился Барт, ты ведь сказал мне, Крис, что я не стану жить с Полом… что ты отвоюешь меня; ты так умоляюще смотрел на меня! Если бы не твои умоляющие глаза, то я бы не позволила уговорить себя на стерилизацию и не подписала бы те бумаги… И я бы родила еще одного ребенка, даже если бы это стоило мне жизни. Но ты же просил меня, и я сдалась — ради тебя, черт возьми! Ради тебя!

Ввинтившись в толпу и протиснувшись между отцом и Димкой, я влезла в самую середину и увидела Аллочку Переверзеву. Она лежала на полу в неестественной позе со странно вывернутой шеей. Лицо и обнаженные руки были в ссадинах и царапинах, а светло-голубые джинсы порваны в нескольких местах.

Рыдая, она упала на ковер и свернулась, как от боли, царапая тонкими пальцами ворс. Ее длинные светлые волосы растрепались, образуя золотой веер. Она плакала и упрекала вслух себя и его за то, что они делают.

— Господи, — прошептала я в ужасе, — кто это ее так?

Что такое они делают?

То, что бедная Аллочка была мертва, и дураку было понятно. С такой неестественно вывернутой шеей долго не проживешь. Но тетя Марго тем не менее спросила у Владимира Сергеевича:

Потом она перекатилась на спину и проговорила.

— Володя, она жива?

— Ты прав, Кристофер! Ты, как всегда, прав. Я была права лишь однажды, но этот единственный раз и мог бы спасти Кори жизнь.

Стоящий рядом со мной Борька только зыркнул на нее неодобрительным взглядом и, достав из нагрудного кармана рубашки телефон, отошел в сторону.

Папа, глубоко расстроенный, опустился возле нее на колени и попытался обнять ее, но она его оттолкнула.

«Наверно, все-таки в милицию решил позвонить, — подумала я, одобрив Борькины действия. — Давно пора было. Вот если бы раньше позвонил, может, тогда второго убийства и не случилось бы».

— И тогда ты был прав, когда отговаривал меня выходить замуж за Джулиана! Я уверена: ты внутренне торжествовал, когда наш брак оказался ужасной ошибкой. Я клянусь, что ты был рад тому. Ты был рад, что Иоланда Ланж встала на нашем пути и уничтожила все, что было между нами. Потому что все произошло именно так, как ты предсказывал. Потом в огне Фок-сворт Холла погиб Барт. Ты был рад избавиться от него? Неужели думал, что я побегу в твои объятия и позабуду все, чем я была обязана Полу? Неужели ты сомневался, что я его любила? — Ее голос возвысился до крика. — Я никогда не ощущала, что он стар, покаты не начал без конца говорить о его возрасте. Возможно, я даже не придала бы особого значения словам Аманды, если бы ты не говорил об этом. О том, что я не должна была выходить замуж за человека на двадцать пять лет старше, чем я.

Я почему-то сразу решила, что Аллочку именно убили, а не она сама умерла.

Меня охватил стыд: что она говорит? Я прирос к полу. Мама будто долго копила все это, прежде чем бросить ему в лицо — и вот теперь час настал. Он не мог отразить ее яростную атаку.

Впрочем, я ошиблась. Нет, не по поводу Аллочки, а насчет Борьки. Оказалось, что он звонил вовсе не в милицию, а куда-то еще. Он бросил в трубку несколько малопонятных отрывистых фраз, из коих я поняла только то, что что-то удвоилось или, наоборот, что-то надо удвоить. Ну то, что за последние двенадцать, часов трупов на корабле стало в два раза больше, — это точно. Но вот что надо было еще удвоить, я не поняла.

— Помнишь день, когда мы с Полом поженились?! — кричала она. — Помнишь? Подумай о моменте, когда ты передавал ему кольцо, чтобы Пол надел его мне на палец. Ты тогда так неприлично долго тянул, что тебе стали шептать со всех сторон. И все это время ты смотрел на меня умоляющими глазами. Я тогда воспротивилась твоим желаниям, как мне следовало бы поступить и после смерти Пола. А не хотел ли ты его смерти, чтобы настал твой час? Ты всегда добиваешься того, что хочешь! Ты способен долго оставаться в тени, ты выжидаешь удобного момента, чтобы вновь вмешаться в мою жизнь! Ну что ж, ты добился, чего хотел: вот я в твоей кровати, там, где ты и хотел меня иметь! Вот я и твоя жена. Теперь ты доволен? Доволен?! — Она всхлипнула и ударила его по щеке.

Впрочем, это выяснилось очень скоро. Как Климов нам и обещал, в Ярославле нас поджидал хоть и не вертолет с омоновцами (да его бы все равно на пристань не пустили), но целых три бравых молодца — высоких, крепких и наверняка при оружии. И хотя одеты они все были в цивильную и даже модную одежду, но и непосвященному было понятно, что это либо спецназовцы, вызванные Борькой с целью обеспечения нашей дополнительной охраны, либо еще кто-то в том же духе.

Он не сказал ни слова в ответ. Но она и тогда не остановилась:

Правда, один из мужчин вызывал кое-какое сомнение. Он и ростом был пониже, и держался не так уверенно. Я повнимательнее пригляделась к этому третьему и ахнула:

— Неужели ты не понимаешь, что если бы ты не встал между Полом и мною, я не стала бы уводить у матери Барта? Неужели ты не осознаешь, что мой стыд возрастал по мере того, как ты все крутился и крутился возле меня, и за стыд этот я возложила ответственность на мать?! Отнять у нее Барта — для меня это было един-ственным способом отомстить ей за то, что она сделала с нами. А теперь, после того, как мы были приняты, подняты на ноги Полом, у тебя не хватает щедрости души для маленькой девочки, которой суждено стать сиротой. Даже после того, как я приняла все меры чтобы власти не предприняли расследования в отношении нас. И теперь ты думаешь только о своих интересах, желая всеми силами сохранить меня для себя.

— Ба, — толкнула я локтем стоявшего рядом Димку и кивнула в сторону пристани, — ты только посмотри, кто там стоит. Не зря говорят, что беда не приходит одна.

— Кэти, пожалуйста… — слабо проговорил он. Она ударила его кулачком и прокричала:

— Что? — не понял Димка. — Кто не приходит?

— Может, ты даже планировал то, что сексуальная жизнь спровоцирует новый сердечный приступ у Пола!

Я со смятением посмотрела в сторону кормы. Там, у самых перил, стояли мама с Альбиной Александровной и отец, который с увлечением что-то рассказывал дамам и совершенно не чувствовал приближения беды.

Пала будто застыл от этих слов. А мама молча в испуге, едва дыша, глядела на него. Слезы катились по ее щекам.

А между тем по трапу на борт «Пирамиды» третьим молодцем поднимался не кто иной, как мамин новый муж Поль Ардан собственной персоной. В синих джинсах и светло-зеленой спортивной рубашке поло он выглядел моложе и стройнее, чем в своих обычных офисных костюмах и смокингах. К тому же он успел уже где-то сильно загореть (наверно, ездил в командировку в какие-нибудь жаркие страны), и это ему тоже очень шло.

Мне хотелось плакать, плакать за всех: за него, за нее, за Барта — и за себя. И все же я ничего не понимал.

Папа начал дрожать, будто в комнате внезапно наступила зима.

— Вот это номер, — ахнул Димка, узнав наконец маминого французского мужа. — А этот-то откуда взялся?

Неужели мама права, и папа является невольным виновником всех этих смертей? Мне стало страшно потому что я любил его.

Поль ступил на палубу «Пирамиды» и, увидев меня и Димку, прямиком направлялся в нашу сторону.

— О, Мария-Анна! — на французский манер выкрикнул он мое имя и, раскинув в приветственном жесте руки, радостно добавил, — здравия желаю!

— Господи Боже мой, Кэтрин, — сказал он, поднимаясь и направляясь в спальню, — я сложу вещи и уеду менее чем через час, если это все, чего ты желаешь. И,. надеюсь, теперь ты довольна. Теперь ты победила!

Поль неплохо говорит по-русски — за четыре года совместной жизни мама кое-чему его научила. Однако, прекрасно владея несколькими европейскими языками (Поль — профессиональный переводчик), он все время путается в русских фразах и постоянно употребляет их не к месту. Вот и теперь вместо обычного приветствия ему на ум почему-то пришло армейское «здравия желаю». Но я уже к этому давно привыкла и не обращаю внимания.

Она грациозно вскочила и побежала вслед. Она схватила его за руку и повернула к себе, прижавшись к нему.

Я тоже сделала радостное лицо и пошла навстречу заморскому родственнику.

— Крис! — закричала она. — Прости меня. Я так виновата! Я не хотела этого сказать. Я не это имела в виду. Это было жестоко, я знаю. Я люблю тебя, я всегда тебя любила. Я лгу, я болтаю ерунду, и все для того, чтобы настоять на своем. Я обвиняю всех, всех, кроме себя. Я не вынесу этой вины. Не гляди так, будто я тебя предала. Ты прав: мне нельзя брать ребенка, потому что несчастье постигает всех, кого я люблю. Я уничтожаю все лучшее на своем пути. Я могла бы найти необходимые слова для Кэрри и для Джулиана, но я не сделала этого.

— Господи, Поль, какими судьбами? — я обняла и поцеловала маминого мужа. — Как ты здесь оказался? И откуда узнал, что мы плывем на яхте?

Она прижималась к нему, а он стоял, как столб, не возвращая ей ее страстных слов и поцелуев. Она схватила его безвольно повисшую руку и попыталась ею ударить себя по лицу, но ничего не вышло.

Я улыбалась, сыпала вопросами, а сама с беспокойством поглядывала в сторону кормы. Как там отец? Уже узрел прибытие своего соперника или все еще пребывает в счастливом неведении.

— Крис, ну ударь меня, Крис! Бог видит, я это заслужила. И не надо мне Синди, у меня есть ты и мои сыновья.

Однако отца на корме уже почему-то не было — он куда-то исчез, а вот мама, увидев рядом со мной своего законного супруга, вытаращила от удивления глаза и поспешила в нашу сторону. При этом она даже не улыбнулась, а только несколько раз оглянулась назад, очевидно, ища глазами своего бывшего мужа. Она, как и я, заранее предвидела реакцию отца на появление Поля. Всем известно, что отец на дух не переносит Поля Ардана. И не потому, что Поль — плохой человек и раздражает его чем-то конкретным. Нет, это вовсе не так. Если бы между ними не стояла их обоюдная любовь к мамочке, то очень может быть, что они могли бы даже подружиться. У них было много общего. У обоих был живой веселый нрав, широкий кругозор и увлеченность работой. Да и женщины, как выяснилось, им нравились одни и те же.

Я бы сказал, что папа пребывал в полнейшей растерянности. Мне было ясно, что она применяет какую-то хорошо испытанную тактику. Но он медлил, и она снова закричала:

Впрочем, не женщины, а женщина, то есть одна женщина — наша мамочка. И в этом-то как раз и была загвоздка. Обычно интеллигентный, выдержанный и абсолютно разумный во всех ситуациях отец при виде Поля просто сатанел и выходил из себя. Куда только девались его хорошее воспитание и манеры? Отец весь просто-таки кипел от злости и возмущения и вел себя порой не лучше, а даже хуже, чем Фира. На того хоть можно было прикрикнуть и приструнить, а с отцом такие номера не проходили. Если кто-то пытался его урезонить и образумить, он только еще больше расходился. Поэтому мы всегда старались избегать всяческих столкновений отца с Полем. Даже в гости в Москву мама приезжала, как правило, одна, без мужа.

— В чем дело, Кристофер? Ты ничего не отвечаешь, значит, ты судишь меня с точки зрения собственных моральных понятий. Так считаешь, что у меня нет никаких понятий о морали! Ты полагаешь, что я — актриса, играющая роль, как играла когда-то наша мать. Даже так хорошо меня зная, ты не можешь понять, когда я играю, а когда нет? А знаешь, почему? — Ее голос стал незнакомым, выражение лица циничным. — Я отвечу за тебя. Кристофер, ты боишься взглянуть на меня честным взглядом. Ты не желаешь знать, что я на самом деле такое. Теперь я не играю: вот она я, какая есть перед тобой. Ты не хочешь признать, что ты любишь своей беззаветной любовью женщину безжалостную, сумасбродную и чрезвычайно корыстную. Смотри, смотри правде в глаза! Я не ангел и никогда им не была — и не буду! Крис, ты так и прожил дураком всю свою взрослую жизнь, стараясь превратить меня в то, чем я никогда не буду; поэтому ты — тоже лжец. Разве не так? — Она засмеялась. — Посмотри на меня, Кристофер. Кого я тебе напоминаю?

Подойдя к нам, мама еще раз оглянулась и поцеловала Поля.

— Откуда ты здесь взялся, дорогой? — удивленно спросила она. — С неба, что ли, свалился? — Она снова оглянулась назад, а потом с беспокойством посмотрела на меня.

Она отодвинулась от него и дала ему время на раздумье, но так как он не отвечал, она продолжала:

Мне ее взгляд был понятен. На яхте находились посторонние люди, и не просто посторонние, а коллеги отца по университету, и совершенно ни к чему было, чтобы они стали свидетелями скандала между двумя немолодыми людьми, которые сварятся из-за женщины. Глупо и смешно. Но это только со стороны выглядит смешно. Нам же теперь было вовсе не до смеха. Мало того, что по кораблю разгуливает маньяк, так теперь еще и Поль свалился нам на головы. Ну зачем он только приехал? И как он, кстати, вообще сюда попал?

— А я и правда с неба свалился, — радостно сообщил нам Поль. — На вертолете прилетел. — И он указал на стоявших неподалеку парней, прибывших вместе с ним на «Пирамиду». Те с серьезными минами шушукались о чем-то с Борисом, и никакого вертолета рядом с ними не было.

— Ну, смелее — я ведь ее копия, не правда ли? Я помню последнюю ночь в Фоксворт Холле, когда гости веселились у елки, а в библиотеке она заламывала руки, как я сейчас. Она рыдала, что отец избивал ее и принуждал сделать то, что она сделала. Жаль, что тебя там не было! Так что не стесняйся, ударь меня, Крис! Закричи на меня, но покажи, что ты тоже человек!

— Я скучал по тебе, Натали, — проникновенным голосом сообщил Поль и, взяв мамочку за руку, с чувством уставился ей в глаза. — А когда узнал, что у вас случилось несчастье, сразу же прилетел на помощь.

Я видел, что у него кончается терпение. Я трепетал: что сейчас произойдет? Я хотел подбежать к ним, потому что, если только он поднимет на нее руку — я стану защищать ее. Я не позволю ему бить мою мать.

«Интересное дело, — подумала я, — как это он, будучи в Париже, мог узнать, что у нас случилось несчастье? Не всевидящий же он наконец. Или же ему мама обо всем сообщила?»

Может, она услышала мои мольбы? Она отпустила его и снова сползла на ковер.

Я посмотрела на маму — сообщала она или нет? Но судя по выражению ее лица, кажется, не сообщала. Более того, она тоже была сильно удивлена осведомленностью собственного мужа.

— А откуда же ты узнал про несчастье? — спросила она. — Кто тебе об этом сказал? — И она строго посмотрела на Димку.

Мне было стыдно за них. Что произошло в Фоксворт Холле, и кто ее мать, которая заламывала руки? И где же был тогда дядя Пол? Тогда, когда мама еще не встретила Криса — его младшего брата? По крайней мере, нам так говорили. Или родители лгут?

Может быть, это он позвонил Полю и обо всем сообщил? И теперь к двум убийствам и одному маньяку у нас прибавится еще и грандиозный скандал.

Но Димка тут же отрицательно замотал головой.

Он опять опустился на колени возле нее и нежно обнял. На этот раз она не оттолкнула его. Он покрыл ее лицо поцелуями.

— Да что я самурай, что ли? — начал отнекиваться он, очевидно, имея в виду камикадзе. — Что я не понимаю, что ли? — И толкнул меня в бок, призывая в свидетели.

— Крис, как ты можешь любить такую суку? Как ты можешь прощать мои дикие выходки? Я такая же сука, как и она, но я отдам всю свою жизнь, чтобы исправить то зло, что она натворила.

Я согласно кивнула.

Они замолчали, глядя друг на друга и тяжело дыша. Страсть была в их взглядах. Она долго скрывалась при людях, но теперь полыхнула огнем, что обожгло и меня.

Да, действительно из нашей семейки никто на такую глупость был не способен. Даже Фира. А где, кстати, он? Что-то давно его не было видно.

Я стыдливо прокрался обратно в свою комнату. Я и так увидел слишком много: они катались по полу гостиной, оба дикие, стягивая друг с друга одежду. Неужели женщина сама начинает любовную игру, расстегивая мужчине брюки, думал я против своей воли. Даже если она и жена?

Я с беспокойством завертела головой в поисках старика. Когда беды приходят одна за другой, не хватало только, чтобы еще и Фира выкинул какой-нибудь фортель. А он на это дело — мастак. И за ним постоянно нужен глаз да глаз.

Поль жестом пресек наши препирательства, улыбнулся и кивнул в сторону Бориса.

Я побежал в сад. Там, возле обнаженных мраморных статуй, белеющих во мраке, я упал на траву и зарыдал. Первое, что я увидел, подняв голову — была статуя Родена «Поцелуй». Хотя это всего лишь копия, но мне она о многом говорила.

— Это мне Борис сообщил, — сказал он и махнул Борьке рукой. Тот махнул Полю в ответ. — Я звонил ему, чтобы узнать про ваши дела. Ты же никогда не скажешь, если у тебя какие-нибудь неприятности. А я беспокоился.

Ребенком я думал, что связь моих родителей неразрывна, а их любовь — это гладкая красивая ткань. Теперь она была порядком запятнана. Может быть, мы просто не слышим их споров? Я старался вспомнить и не мог, кроме коротких стычек, которые вскоре разрешались.

Мы с Димкой хмыкнули — беспокоился он, как же! Да ревновал просто, вот и все его беспокойство. Поэтому и с Борькой связь держал. Небось все выведывал, какие там у мамы с отцом отношения. Смех один с этими ревнивцами, да и только!

— А когда к вам полетел вертолет, — продолжал Поль, — я полетел вместе с ним.

Ты слишком взрослый, чтобы плакать, упрекнул я себя самого. Четырнадцать — это уже почти мужчина. У меня уже начинали расти усы. Все еще всхлипывая, я побежал к стене и забрался на дерево. Там, в своей любимой развилке, я уселся и стал смотреть на особняк, призрачно белеющий в лунном свете. Я думал о том, кто был отцом Барта. Почему Барта не назвали именем его отца? Это было бы так естественно. Почему Барт, а не Пол?

— Вместе с вертолетом? — уточнила я.

Пока я сидел, с моря начал подбираться туман, вскоре скрывший особняк из глаз. Все вокруг плавало в густом сером тумане: пугающе, таинственно, нереально.

— Да-да, вместе с вертолетом. — Поль не понял моей иронии и радостно закивал головой.

Вдруг со стороны особняка послышались сдавленные звуки. Будто кто-то плакал. Вздохи, всхлипы перемежались молитвами и мольбами о прощении.

— Из Москвы? — снова уточнила я. — А как же ты в ней оказался? Ты же ведь, кажется, был в Париже.

О, Боже! Неужели та женщина в черном плачет тоже? Слишком много слез… Что же она могла совершить? Неужели всем взрослым приходится скрывать какое-то постыдное прошлое? Неужели и мне, когда я вырасту?

Тут Поль по-настоящему смутился и начал мямлить что-то про какие-то переговоры, на которые его якобы срочно вызвали из Парижа и, дескать, только поэтому он и оказался в Москве и так далее и тому подобное... Короче, врал, как сивый мерин, и при этом почти не краснел. Почти.

— Кристофер… — послышался ее вздох.

Мы с Димкой с пониманием переглянулись. Все понятно. Ревнует Поль мамочку к бывшему мужу, забеспокоился, как бы чего не вышло. Ох, любовь, любовь.

Я отпрянул и вглядывался во тьму. Откуда ей известно имя моего папы? Или она о другом Кристофере?

Я с умилением взирала на Поля и мамочку, которые, держась за руки, смотрели друг другу в глаза, и прозевала момент, когда на горизонте появился отец.

Я понимал только одно: что-то угрожало спокойствию всех нас. Барт стал еще более странным, чем всегда. Что-то или кто-то на него влияло. Я готов был дать голову на отсечение, что это так. Но, как бы там ни было, если уж я не мог ничего понять из разговора мамы с папой, то Барт и подавно.

Он был еще не в курсе дела, что на «Пирамиде» появился его злейший враг, то есть «человек, укравший у него жену». Это отец так называл Поля. По его словам выходило, что будто бы это Поль во всем виноват. Что это, дескать, он разрушил их с мамочкой семейное счастье и украл у него жену. А то, что папашка на протяжении долгих лет жизни постоянно изменял своей любимой жене и заводил бесконечные романы и романчики со всякими разными аспирантками и ассистентками, слава богу, хоть не со студентками (кодекс чести отец чтил свято, со студентками — ни-ни!), так вот про это он как-то забывал.

Что-то происходило с Бартом, что-то — с моими родителями. Я чувствовал непомерную тяжесть на своих плечах. А они не были еще вполне крепкими.

Однако надо было что-то срочно предпринимать. Нельзя было допускать, чтобы эти двое встретились без подготовки на глазах у изумленной публики. Мало ли что сгоряча может выкинуть отец — сплетен потом в университете не оберешься.

Однажды днем я намеренно пришел из балетной школы пораньше. Мне хотелось узнать, что делает Барт, когда меня нет дома. Его не было дома, его не было в саду; следовательно, оставалось одно: он — в том доме по соседству.

И я ринулась ему наперерез.

— Папа, -— я схватила отца за руку и, развернув на сто восемьдесят градусов, потащила назад подальше от Поля, — ты знаешь, что вертолет прилетел?

Я легко отыскал его. Но, к моему удивлению, он сидел на коленях у этой леди, вечно одетой только в черное. Я задохнулся от возмущения: каков мошенник! Я тихонько подошел к окну зала, который она любила больше остальных. Она пела ему, а он, уютно свернувшись, смотрел снизу вверх в ее покрытое вуалью лицо. Его большие темные глаза были совершенно невинны. Но вдруг выражение их изменилось на лукавое, и он спросил странным тоном:

Отец хотел было от меня вырваться, но, услышав про вертолет, тут же остановился.

— Ты ведь не любишь меня на самом деле?

— Это который за трупами, что ли? — тихо спросил он и с опаской оглянулся по сторонам — как бы его никто не услышал. — Уже прилетел? Быстро. А как же мы... ну это... как же мы будем... это делать? Ну ты понимаешь... Люди же кругом.

— Люблю, люблю, — мягко проговорила она. — Я люблю тебя больше, чем кого-либо любила прежде в своей жизни.

— Больше, чем могла бы любить Джори?

Отец интересовался, как же мы будем перегружать трупы с яхты на вертолет на глазах у всего честного народа. Мы же договорились сохранять конспирацию, чтобы гости, не дай бог, ни о чем не догадались и ничего не узнали и чтобы эта речная прогулка не была омрачена для них никакими убийствами. Меня этот вопрос, честно говоря, тоже интересовал. Действительно, как же мы будем перегружать трупы, когда почти что все гости находятся сейчас на палубе, и мимо них так просто с трупом наперевес не прошмыгнешь.

А какого дьявола она станет любить меня?

— А давай пойдем у Бориса спросим, — предложила я. — Может, он знает?

Она засомневалась, отвела взгляд, потом проговорила:

Я по-прежнему старалась отвлечь внимание отца от Поля и мамочки, которые до сих пор, как назло, все еще торчали на верхней палубе, а Димка, олух царя небесного, не удосужился увести их куда-нибудь подальше с отцовых глаз, как будто бы не понимал, что, чем позже Поль попадется отцу на глаза, тем меньше у нас будет неприятностей. Ну просто зла на него не хватало! Наконец он сообразил-таки, что с палубы нужно уходить, и вся троица, к моему большому облегчению, исчезла в дверях спального отсека.

— Да, ты для меня — особенный…

— А ты будешь всегда любить меня больше других?

— Ну слава богу! — выдохнула я, проводив глазами спину Поля. Хоть на какое-то время встреча двух соперников откладывалась.

— Всегда, всегда…

Но рано я успокоилась. Не успели еще в дверях исчезнуть Поль и мама, как на палубе появилась «по-утреннему» расфуфыренная Лялька. Судя по сменившемуся прикиду, она уже успела заскочить в свою каюту и переодеться. Теперь на ней красовался бледно-зелененький льняной костюмчик то ли от Лагерфельда, то ли от Юдашкина. Впрочем, конечно же, не от Юдашкина. Лялька в одежде страшный сноб, и в этом вопросе пророков в своем отечестве для нее не существует. Но суть не в этом. А в том, что завидев нас, Лялька не спеша приблизилась и, несмотря на то, что никто ее за язык не тянул, взяла да и брякнула:

— И ты мне подаришь все, что я хочу?

— Да, Викентий Павлович, — противно растягивая слова, сказала она, — уж если что с самого начала не заладится, то и дальше ничего хорошего не жди.

— Все, все… Барт, как только ты придешь ко мне в следующий раз, ты найдешь здесь свое заветное желание, ожидающее тебя…

Она скользнула по мне взглядом и, никак не отреагировав на мои телепатические посылы, ничего пока отцу не говорить, как ни в чем не бывало продолжила:

— Так бы давно! — проговорил он вдруг жестким наглым тоном.

— Вы уже, наверно видели Поля Ардана? Неплохо, кстати, выглядит и. загорел так...

Меня это удивило, хотя Барт всегда на глазах менял выражения, походку, тон… Играет, вечно играет. Сейчас голос его звучал так, будто за него говорил кто-то многими годами старше.

Отец не понял, о чем это Лялька говорит, и уставился на нее с недоумением.

Надо пойти рассказать маме и папе. Барту необходимы друзья его возраста, а не престарелая леди. Нездорово для мальчишки быть в одиночестве. И я опять вспомнил о том, почему это наши родители никогда не приглашают в дом своих взрослых друзей с детьми, как это делают другие родители. Мы живем совершенно изолированно, и вот приезжает эта мусульманка, или кто она там, и завоевывает потихоньку любовь Барта. Мне бы радоваться за брата, но странно: меня это очень беспокоило.

— О чем ты, Лерочка? — спросил он. — При чем здесь этот французишка?

Барт встал и проговорил:

Я в последний раз сделала Ляльке страшные глаза и дернула ее сзади за лагерфельдовский жакетик.

— До свидания, бабушка.

— Молчи, несчастная, — шепнула я ей на ухо.

Он сказал это вполне обычным своим мальчишеским голосом.

Однако и это не возымело действия. Более того, высоко задрав свои выщипанные брови, Лялька удивленно молвила:

Черт возьми, что он разумел под словом бабушка?

— Что-то я вас не понимаю. К чему эта позиция страуса? — Лялька вернула брови на место. — Уж если Поль оказался на «Пирамиде», то никуда от этого не денешься, и, как правду ни скрывай, она все равно наружу вылезет.

Я терпеливо выждал, пока Барт перелезет через стену, обогнул особняк и постучал в ее дверь. Я думал, что мне откроет тот старый дворецкий, но открыла сама старая леди, посмотрев в глазок и спросив, кто там. Я гордо назвался полным именем, как сделал бы мой отец.

Отец во все глаза пялился на Ляльку и никак не мог понять, о чем это она толкует. При чем здесь Поль? Как он мог оказаться на яхте? И он потребовал у меня разъяснений.

— Джори, — прошептала она и сейчас же открыла дверь. — Входи.

— Марьяша, в чем дело? — В его голосе послышались нервные нотки. — Объясни мне, пожалуйста...

По всему было видно, что она была счастлива видеть меня. Я прошел, в сумраке холла заметив промелькнувшую и скрывшуюся фигуру.

Я бросила на Ляльку злобный взгляд и, тяжело вздохнув, сообщила отцу про внезапный приезд, а точнее прилет, его заклятого врага Поля Ардана.

— Я так счастлива, что ты пришел. Твой брат был здесь и уплел все мороженое, но я могу предложить тебе напиток с содовой и печенье.

— Ума не приложу, зачем его сюда принесло, — ради солидарности добавила я. — И без него проблем хватает.

Ничего удивительного после этого, что Барт не ест вкуснейшие кушанья Эммы. С такой роскошью они не могли поспорить.

Последние слова я произнесла непроизвольно и тут же об этом пожалела. Услышав про проблемы, отец сразу же вскинулся и завелся с полуоборота.

, — Кто вы? — зло спросил я. — Вы не имеете права кормить моего брата.