— Я слышу тебя, Кол, но он ничего дурного не сделал. Дай мне один день, и, если я ничего не найду, мы передадим его Брэкстону.

— Ну и ладно, — надулся Кол.

— Вот еще что, — сказала я, когда мы вернулись на склад ковров. — Дядя Майкрофт вернулся в виде призрака.

— Бывает, — пожал плечами Кол. — Он казался материальным?

— Как мы с тобой.

— Сколько длилось воплощение?

— Минут семь.

— Тогда ты застала его первое появление. Первопризраки самые плотные.

— Может, и так, но я хотела бы знать, зачем он появился.

— Царство мертвых мне кое-чем обязано, — небрежно отозвался Кол, — так что я выясню. Кстати, ты уже рассказала Лондэну про все это ТИПА-безумие?

— Расскажу сегодня вечером.

— Не сомневаюсь.



Я дошла до своего кабинета, заперла дверь и сменила дурацкую униформу «Акме» на более удобную одежду. Придется побеседовать с Аорнидой насчет Феликса-8, хотя она меня, скорее всего, пошлет — в конце концов, по моей милости ее запетлевали на тридцать лет, семь из которых она уже оттрубила, и вряд ли ее злобная душонка преисполнилась сердечного благоволения в мой адрес.

Я дошнуровала ботинки, наполнила бутылку водой и сунула ее в сумку на плече. «Ковры Акме» служили прикрытием для моей подпольной ТИПА-деятельности, но сама она служила прикрытием еще для одной работы, о чем знал только Безотказэн. Если Лондэн проведает про ТИПА, он расстроится; если выяснит про беллетрицию — рехнется. Вскоре после нападения Минотавра во время Суперкольца-88 мы с Лондэном имели разговор по душам, в ходе которого я пообещала ему бросить беллетрицию: мой первейший долг — быть женой и матерью. На том и порешили. К сожалению, другой первейший долг был перед литературой — вымыслом.

Не в силах примирить эти два долга, я следовала обоим и слегка привирала — ну, на самом деле изрядно врала, — чтобы зашпаклевать зияющую трещину между моими привязанностями. Делалось это отнюдь не с легким сердцем, но исправно работало последние четырнадцать лет. В беллетриции я не получала ни пенни, а работа была опасна и абсолютно непредсказуема. А еще я любила ее за то, что она позволяла мне максимально приблизиться к повествованию. Проще было отобрать легальную головку сыра у гурмана, привыкшего есть лимбургский сыр пять раз в день, чем отвадить меня от литературы. Но, черт подери, я же справлялась!



Я села, глубоко вздохнула и открыла хранившийся в сумке Путеводитель. Его выдала мне миссис Накадзима много лет назад, и он служил мне пропуском в мир по ту сторону печатной страницы. Я опустила голову, очистила сознание, насколько сумела, и начала читать. Слова эхом отдавались вокруг, словно музыка ветра, и казались тысячью светлячков. Комната вокруг подернулась рябью и поплыла, затем с чпоканьем вернулась на место, в «Ковры Акме». Проклятье. Последнее время это случалось все чаще. Некогда я была прирожденным книгопрыгуном, но с годами навык утратился. Я набрала побольше воздуха и попробовала еще раз. Музыка ветра и светлячки вернулись, комната снова исказилась и вытянулась вокруг меня бочонком, затем пропала из виду и сменилась калейдоскопом картинок, звуков и эмоций, когда я пересекла границу между реальным и написанным, настоящим и вымышленным. С шумом, подобным отдаленному водопаду, и теплым ощущением, как от летнего дождя и котят, я перенеслась из «Ковров Акме» в Суиндоне в прихожую большого загородного дома времен короля Георга.

Глава 4

Беллетриция


Беллетрицией называется полицейское агентство, действующее внутри книг. Опираясь на совокупную интеллектуальную мощь Главного текстораспределительного управления, оперативники прозоресурса беллетриции без устали трудятся для поддержания целостности повествования на страницах всех когда-либо написанных книг — неблагодарное порой занятие. При этом агенты беллетриции ухитряются как-то изворачиваться в попытках примирить изначальный авторский замысел и читательские ожидания с набором строгих и в основном бессмысленных бюрократических правил, налагаемых Советом жанров.


Прихожая была просторная, с широкими венецианскими окнами, за которыми открывался прекрасный вид на обширные парковые угодья по ту сторону усыпанной гравием подъездной дорожки и безупречно спланированных цветочных клумб. Стены прихожей были обиты изысканными шелками, деревянная отделка сияла, а мраморный пол был отполирован так тщательно, что я видела в нем свое отражение. Я торопливо залила в себя пол-литра воды (в последнее время процесс книгопрыгания вызывал у меня опасную степень обезвоженности) и набрала на мобильном комментофоне номер «Трансжанровых перевозок», чтобы вызвать такси на время через полчаса, ибо они всегда заняты и лучше заказывать заранее. Затем осторожно огляделась — не с целью засечь надвигающуюся опасность, ведь это была мирная предыстория остиновской «Гордости и предубеждения». Нет, я хотела убедиться, что поблизости не видно моего нынешнего беллетрицейского курсанта. Больше всего мне хотелось, чтобы не пришлось иметь с ней дела до окончания летучки.

— Доброе утро, мэм! — выпалила она, возникнув передо мной так внезапно, что я едва не вскрикнула.

Речь ее отличалась избыточным воодушевлением, свойственным неизлечимо здоровым людям, — черта, начавшая меня раздражать вскоре после того, как двадцать четыре часа назад я согласилась оценить ее профпригодность.

— Обязательно впрыгивать так резко? — возмутилась я. — Ты меня чуть до инфаркта не довела!

— Ой! Простите. А я вам завтрак принесла.

— Ну, в таком случае… — Я заглянула в протянутый мне пакет и нахмурилась. — Погоди минутку, это не похоже на сэндвич с беконом!

— Так и есть. Это хрустящая чечевичная лепешка на соевом молоке и с соевым творогом. Способствует очистке организма от шлаков. От бекона у вас точно будет инфаркт.

— Как предусмотрительно с твоей стороны, — ядовито заметила я. — Тело есть храм, да?

— Именно. И кофе я вам не принесла, потому что от него давление поднимается. Вот, энергетический напиток из свекольного сока и сока эдельвейса.

— А что случилось с осьминожьими чернилами и молоком гиппопотама?

— Кончились.

— Слушай, — сказала я, возвращая соевый корм для животных и пойло, — завтра третий и последний день твоей стажировки, а я еще ничего не решила. Ты хочешь стать агентом беллетриции?

— Больше всего на свете.

— Хорошо. Тогда, если ты хочешь, чтобы я подписала направление на дальнейшее обучение, тебе придется делать то, что тебе говорят. Если это значит убить граммазита, изловить неправильный глагол, одеть Квазимодо или даже нечто столь несложное, как принести мне кофе и булочку с беконом, значит, именно это ты и будешь делать. Понятно?

— Извините, — прошептала она и, подумав, добавила: — Тогда, наверное, это вам тоже не нужно? — Она продемонстрировала мне кусочек хрусталя.

— И что мне с ним делать?

— Носить. Он поможет настроить вашу систему энергетических вибраций.

— Единственная энергетическая система, в которой я нуждаюсь в данный момент, — это булочка с беконом. Может, ты и вегетарианка, но я-то нет. Я не ты — это ты версия меня. Ты можешь увлекаться таро, и йогуртом, и витаминами, и стоянием посреди кругов на полях голышом с закрытыми глазами и развернутыми к небу ладонями, но это все не ко мне, договорились?

Она понурилась, и я вздохнула. В конце концов, до какой-то степени я сама виновата. С тех пор как я попала в печать, мне, естественно, было любопытно познакомиться с вымышленной собой, но я и подумать не могла, что ей захочется поступить в беллетрицию. Однако вот она — Четверг Нонетот из «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа». Поначалу мне было немного не по себе: она не просто походила на меня как близнец, но была физически неотличима. Что еще страннее, хотя описанные в «Фиаско Пеписа» события имели место шесть лет назад, она выглядела ровно на мои пятьдесят два года. Каждая трещинка и морщинка, даже ниточки седины, которые меня якобы не волновали, — она во всех отношениях была мной. Но только лицом — это я должна подчеркнуть особо. Она вела себя и одевалась не как я: она предпочитала более простые и ноские вещи. Вместо обычных джинсов, блузки и куртки она носила окрашенную натуральными красителями хлопковую юбку и пуловер домашней вязки. Войлочная торба заменяла ей сумку фирмы «Биллингем», а вместо стянутого алой резинкой хвоста у нее на голове красовался переплетенный холщовой ленточкой аккуратный пучок. И не случайно. Вытерпев ничем не оправданную агрессивность первых четырех книг про Четверг, я настояла на том, чтобы пятая отражала более трепетную часть моей натуры. К несчастью, мои пожелания были восприняты серьезнее, чем следовало, и в результате возникла Четверг-5. Она получилась чувствительной, заботливой, сострадательной, доброй, вдумчивой — и совершенно нечитабельной. Роман «Великое фиаско Сэмюэла Пеписа» продавался настолько плохо, что остатки тиража через полгода уценили, а до издания в бумажной обложке дело так и не дошло, чему я втайне радовалась. Четверг-5 могла бы себе жить-поживать в отставке по нечитабельности, если бы не ее внезапное желание поступить в беллетрицию и «внести свою лепту», как она это называла. Письменный экзамен и начальную подготовку она прошла, и теперь мне дали ее на трехдневную стажировку.

Дело продвигалось туго: ей придется совершить нечто воистину исключительное, чтобы реабилитироваться.

— Кстати, — сказала я, как будто меня только что осенило, — ты умеешь вязать?

— Это часть моей стажировки?

— Достаточно просто «да» или «нет».

— Да.

Я вручила ей наполовину связанный джемпер Пиквик.

— Можешь закончить его. Мерки вот на этом клочке бумаги. Это чехол для домашнего животного, — добавила я, когда Четверг-5 вытаращилась на полосатое вязание странной формы.

— Вы держите дома покалеченную медузу?

— Это для Пиквик.

— Ой! — воскликнула Четверг-5.— С удовольствием! У меня тоже дронт, ее зовут Пиквик-пять.

— Да ну!

— Ага… А как ваша потеряла хохолок?

— Это длинная история, в которой замешана соседская кошка.

— У моих соседей тоже кошка. Ее зовут… зовут…

— Соседская кошка-пять? — предположила я.

— Точно, — выдохнула она, потрясенная моими детективными способностями. — Вы с ней знакомы, да?

Я проигнорировала вопрос и толкнула двери в бальный зал. Мы пришли вовремя. Ежедневная летучка у Глашатая как раз начиналась.



Офис беллетриции помещался в заброшенном бальном зале Норленд-парка — резиденции Дэшвудов, надежно упрятанной в предыстории романа Джейн Остин «Разум и чувство». Досужие и, возможно, завистливые языки болтали, что это «по особой протекции», но мне лично никто никаких особых услуг не оказывал. Комната была выкрашена в нежно-голубой цвет, и там, где стены не украшала изящная лепнина, висели роскошные зеркала в золоченых рамах. Здесь и работала полицейская служба, функционировавшая внутри книг для поддержания порядка в опасно гибкой повествовательной среде. Мы называли эту службу беллетрицией.

Беллетриция давно окопалась в Норленде. Наш офис много лет не использовался для балов. Все пространство пола было заставлено столами, стульями, каталожными шкафами и завалено стопками документов. На каждом столе стоял отдельный комментофон с бронзовой трубкой, печатная машинка и лоток для входящих бумаг, который всегда казался больше, чем его предназначенный для исходящих собрат. Хотя в реальном мире электроника прочно вошла в повседневную жизнь, здесь, внутри вымысла, не было ни единого механизма, чье описание не уложилось бы в одну-две строки из-за его сложности. В документальной литературе дело обстояло иначе, у них передовые технологии из ушей лезли, но мы в какой-то мере гордились, что, вполовину уступая им по мощностям, работаем в восемь раз эффективнее. Я на мгновение замерла. Входя в офис беллетриции, я всегда чувствовала легкое головокружение, даже после шестнадцати лет работы. Глупо, ей богу, но я ничего не могла с собой поделать.

— Как раз вовремя! — рявкнул командор Брэдшоу, стоявший на столе, чтобы его лучше было видно.

Самый старый сотрудник беллетриции в прошлом был главным героем «Командора Брэдшоу», цикла захватывающих повестей для мальчиков про приключения в колониях. В наши дни эта морально устаревшая ура-патриотическая ветвь имперской британской литературы окончательно растеряла читателей, что было невеликой потерей (командор первый это признавал) и позволило ему занять пост главы беллетриции, Глашатая, каковой он занимал дважды — уникальный случай! Супруги Брэдшоу были моими лучшими друзьями. Жена командора, Мелани, нянчила и Пятницу, и Вторник, и хотя Дженни исполнилось десять и за ней уже не требовалось постоянно присматривать, Мел по-прежнему оставалась с нами. Она любила наших детей, будто собственных. Своих они с Брэдшоу не завели, и это неудивительно, ведь Мелани была гориллой.

— Все здесь? — спросил командор, окидывая внимательным взглядом кучку агентов.

— Гамлет разбирается с потенциально разрушительным всплеском разумного поведения в «Отелло», — доложил мистер Файнсет, мужчина средних лет, одетый в поношенную форму торгового флота. — Он еще говорил, что ему надо зачем-то повидаться с Яго.

— Это насчет их побочной шекспировской пьесы «Яго против Гамлета», — вставила Красная Королева, которая на самом деле была вовсе не настоящая королева, а очеловеченная игральная карта из «Алисы в Стране чудес». — Он что, всерьез надеется убедить Совет жанров согласиться на тридцать девятую пьесу Шекспира?

— Случались и более странные вещи, — вздохнул Брэдшоу. — Где Питер и Джейн?[11]

— У новой кисоньки из «Тигра, который пришел на чай»[12] приступ страха перед публикой, — сказала леди Кавендиш, — а потом им надо еще разобраться с непослушным вагоном в «Паровозах-близнецах».[13]

— Очень хорошо. — Брэдшоу позвонил в колокольчик. — Заседание беллетриции номер сорок три тысячи триста шестьдесят девять объявляю открытым. Пункт первый: число персонажей, пытающихся сбежать в реальный мир, в этом месяце выросло. У нас было семь попыток, все они пресечены. Совет жанров предельно ясно дал понять, что это недопустимо без Транзитного письма, а любой пойманный при пересечении или попытке пересечения границы будет сведен к тексту на месте.

Повисло молчание. Я единственная регулярно пересекала границу, но никому не нравилась идея сведения кого-либо к тексту, независимо от того, заслуженно или нет. Это было необратимо и ближе всего к смерти в вымышленном мире.

— Я не говорю, что вы обязаны это делать, — продолжал Брэдшоу, — и хочу, чтобы вы использовали все прочие способы, прежде чем применить крайнюю меру. Но если это окажется единственным вариантом, вам придется прибегнуть к нему. Пункт второй: прошло уже шесть месяцев, а никаких признаков двух последних томов «Бравого солдата Швейка» так и не обнаружено. Если вестей и дальше не будет, мы просто сложим четыре тома в один и неохотно закроем дело. Четверг, тебе в Кладезе не попадалось ничего наводящего на мысли о краже с целью разборки на запчасти?

— Не попадалось, — ответила я, — но я говорила с нашим коллегой из чешской беллетриции, и он сказал, что у них эти два тома тоже пропали.

— Чудесная новость! — выдохнул Брэдшоу с явным облегчением.

— То есть как?

— А так: это теперь не наша проблема. Пункт третий: необъяснимое исчезновение комизма из романов Томаса Харди по-прежнему вызывает большую озабоченность.

— Я думал, мы положили этому конец, — заметил император Зарк.

— Ничего подобного, — возразил Брэдшоу. — Мы пытались заменить вытекшие комические элементы, привнеся свежие извне, но поскольку уныние заложено в самой природе романов уэссекского цикла, оно постепенно начинает преобладать. Трудно поверить, что «Джуд Незаметный» некогда являлся одним из самых уморительно-смешных романов в англоязычной литературе!

Я подняла руку.

— Да, Четверг?

— А вам не кажется, что жанр комедии может подкапывать книги с целью извлечения смеха? Вы же знаете, с какой легкостью эти ребята тащат и переиначивают все и отовсюду ради самого завалящего «хи-хи».

— Возможно, но нам нужны весомые улики. Кто хочет прочесать комедию на предмет юмора из Томаса Харди для сбора доказательств?

— Я, — опередила меня Красная Королева.

— Тогда за дело. Если они действительно высасывают комическое из «Джуда», то времени у нас немного. Теперь, когда фарс, блестящие остроты и эксцентричные ремарки убраны, дальнейшее вымывание резервов беспечности из романа доведет книгу до состояния отрицательного комизма. Она станет невыносимо мрачной — просто жалкой.

Мы на минуту представили это себе. Всего тридцать лет назад все романы Харди были действительно очень смешны — практически бездумно легкомысленны. В настоящий момент дошло до того, что в поисках хоть намека на хеппи-энд настоятельно рекомендовалось читать книги Харди задом наперед.

— Пункт четвертый, — продолжал Брэдшоу. — Кое-какие жанровые перегруппировки.

Послышался отчетливый вздох, и несколько агентов утратили интерес к происходящему. Это был один из тех скучных, но важных моментов, которые, имея весьма отдаленное отношение к обсуждаемой книге, слегка изменяли методы работы с ней. Мы должны были знать, к какому жанру принадлежит роман, — порой это оказывалось не вполне очевидно, а когда книга захватывала два или больше жанров, мог завариться такой беллетрицейский компот, что нам грозило бы увязнуть в нем на годы. Все полезли за блокнотами и карандашами, пока Брэдшоу изучал список.

— «Колесницы богов» Эриха фон Дэникена переведены из документальных в художественные, — начал он и сделал паузу, чтобы мы успели записать, — а оруэлловский «1984» более не является чистым вымыслом, поэтому переведен в документалистику. Воннегутовские «Сирены Титана» теперь не научная фантастика, а философия.

Вот это и впрямь хорошая новость: я уже много лет считала так же.

— Поджанр литературной непристойности наконец распущен после перевода «Фанни Хилл» и «Молл Фландерс»[14] в разряд бульварных романов, а «Любовника леди Чаттерлей»[15] — в социальную драму.

Мы прилежно все это записали, и Брэдшоу продолжил:

— «История Тома Джонса» теперь романтическая комедия, «История О»[16] переходит в жанр эротического романа, так же как «Лолита» и «Автобиография блохи». В результате пересмотра отдельных жанров оруэлловский «Скотный двор» теперь относится не только к аллегорическому и политическому жанрам, но также распространяется на драму о животных и произведения для детей и юношества.

— Четыре жанра плохо, два хорошо, — пробормотал мистер Файнсет.

— Извините?

— Ничего.

— Хорошо, — сказал Брэдшоу, поглаживая большой белый ус. — Пункт пятый: все произведения Джейн Остин отправлены на ремонт. Все потусторонние прочтения мы переадресуем на подарочное издание книжного клуба, и я хочу, чтобы кто-нибудь патрулировал ее творчество, пока оригиналы не вернутся в строй. Добровольцы есть?

— Я пойду, — сказала я.

— У тебя курсант на стажировке, Четверг. Еще кто-нибудь?

Леди Маргарет Кавендиш подняла руку. Некогда она была реальным человеком, что необычно для литературного персонажа. Блестящая аристократка семнадцатого века, весьма сведущая в поэзии, женских вопросах и саморекламе, наша леди Кавендиш вышла из тенденциозной биографии. Раздраженная оскорбительными намеками, столь часто выпадающими на долю оклеветанных мертвецов, она сбежала оттуда на яркие огни беллетриции, где весьма преуспела, особенно в жанре поэзии, с которым остальные не особенно любили возиться.

— Что нужно делать?

— В сущности ничего — просто поддерживать присутствие, чтобы какой-нибудь шаловливый персонаж-дублер дважды подумал, прежде чем вставить собственный диалог или попытаться что-нибудь «улучшить».

Леди Кавендиш пожала плечами и кивнула в знак согласия.

— Пункт шестой, — произнес Брэдшоу, снова сверяясь со списком. — Падение Потусторонних рейтингов чтения.

Он взглянул на нас поверх очков. Мы все знали о проблеме, но рассматривали ее скорее как системные затруднения, нежели как нечто такое, на что можно повлиять на уровне внутрикнижной полицейской работы.

— Потусторонний читательский индекс по-прежнему падает, тысяча семьсот восемьдесят второй день подряд, — доложил Брэдшоу, — и хотя определенные книги читать будут всегда, все чаще и чаще малые классики и масса художественных произведений вообще подолгу простаивают, даже не будучи открываемы. Из-за этого Главное текстораспределительное управление беспокоится, как бы заскучавшие персонажи менее значительных книг не попытались перебраться на работу в более популярные романы, что, несомненно, вызовет трения.

Мы дружно молчали. Выводы были очевидны для всех: литературные персонажи в Книгомирье — народ неуравновешенный, и немного надо, чтобы вспыхнул бунт.

— На данный момент больше ничего сказать не могу, — заключил Брэдшоу, — поскольку это лишь потенциальная проблема, но отдавайте себе отчет в происходящем. Последнее, что нам сейчас надо, — это банда рассерженных книгомирян, осаждающих Совет жанров с требованиями права быть прочитанными. Ладно, пункт седьмой: вирус ПАТОКа-15Х снова всплыл в Диккенсе, конкретно в сцене смерти Маленькой Нелл, которая теперь настолько невыносимо приторна, что даже наша дорогая, нежная, терпеливая, благородная Нелл пожаловалась. Надо связаться с Подразделением по борьбе с текстовыми инфекциями, чтобы они с этим разобрались. Добровольцы есть?

Фойл неохотно поднял руку. Работа на ПБТИ никогда не пользовалась популярностью, ибо по ее завершении приходилось долго сидеть в карантине. Большая часть викторианских мелодрам была в той или иной степени заражена ПАТОКой-15Х, и вину за это нередко возлагали на несоблюдающих гигиену агентов беллетриции.

— Пункт восьмой: набор в беллетрицию. Процент новобранцев, достигающих статуса полноправного агента, на данный момент составляет восемь из ста, по сравнению с двадцатью двумя процентами три года назад. Я не говорю о необходимости снизить требования, но сенатор Жлобсворт пригрозил навязать нам агентов, если мы сами не в состоянии их набрать, а нам этого не надо.

В ответ все согласно закивали. Совсем недавно несколько очередных курсантов выказали полную несостоятельность. Никому не улыбалось пахать за десятерых, но и наводнять контору дуболомами тоже не хотелось.

— Итак, — продолжил Брэдшоу, — исходя из того, что плохой курсант есть результат плохого обучения, я хочу, чтобы все вы постарались уделить им чуть больше своего времени. — Он положил папку. — На сегодня все. Старайтесь изо всех сил, держите меня в курсе дела, а что касается техники безопасности, у нас хорошие новости: можно пропустить занятия по ТБ ради экономии времени, но доделать все документы нужно обязательно. Удачи всем, и… берегите себя.

Все тут же заговорили между собой, а я, велев Четверг-5 ждать меня у стола, стала пробираться сквозь небольшую толпу, чтобы поговорить с Брэдшоу. Я поймала его на пути к его собственному рабочему месту.

— Вы хотите, чтобы я представила отчет по ремонту Джейн Остин? — спросила я. — На то есть особые причины?

Брэдшоу одевался, как и следует ожидать от колониального белого охотника: костюм-сафари с шортами, пробковый шлем и револьвер в кожаной кобуре. Необходимость в таком наряде, разумеется, давно отпала, но командор был человеком привычки.

— Это в основном для отвода глаз, — заявил он. — Я и впрямь хочу, чтобы ты взглянула на это, но есть еще кое-что, насчет чего мне интересно твое мнение, — нечто, о чем я не хочу сообщать сенатору Жлобсворту, по крайней мере пока.

Сенатор Жлобсворт возглавлял Совет жанров и являлся могущественной фигурой. Внутренняя политика беллетриции порой складывалась непросто, а в отношении Жлобсворта мне следовало проявлять особую дипломатичность — я часто спорила с ним в дискуссионной палате. От меня как от единственного настоящего человека в Книгомирье нередко требовали совета, но редко бывали ему рады.

— Что нужно сделать?

Брэдшоу задумчиво потеребил усы.

— Нам доложили кое о чем, похоже транслитеральном.

— Опять?

Так называлось все, что попадало сюда из реального мира — с Той Стороны. Я, разумеется, тоже являлась транслитералом, но этот термин, как правило, употреблялся применительно к кому-либо или чему-либо, пересекшему границу неожиданно.

Брэдшоу вручил мне клочок бумаги с заголовком книги.

— По мне, лучше тебе этим заняться, ты ведь потусторонница. Ценю женщин из настоящей плоти и крови. Кстати, как дела у Четверг-пять?

— Никак, — ответила я. — Робость ее в конце концов погубит. Разбираясь с очками в «Повелителе мух»,[17] мы наткнулись на граммазита, так она решила оправдать вербизоида за недостаточностью улик и крепко обняла его.

— Какого типа вербизоид? Непереходный?

Я печально помотала головой:

— Дваждыпереходный.[18]

Брэдшоу негромко присвистнул. Он не шутил насчет проблем набора и заинтересованности сенатора Жлобсворта в этом вопросе. Даже я знала, что имеются минимум три совершенно негодные кандидатуры, которые Жлобсворт настоятельно рекомендует «пересмотреть».

— Ей повезло, что в ее теле остался хоть один глагол, — помолчав, произнес Брэдшоу. — Дай ей три полных дня, прежде чем выгнать, ладно? Если она вздумает подать на нас жалобу, пусть все будет по закону.

Я заверила его, что так и сделаю, и направилась обратно к своему столу, где Четверг-5 сидела на полу в позе лотоса. Я быстро перебрала гору папок с делами, высившуюся у меня на столе. В какой-то безрассудный момент я вызвалась просмотреть беллетрицейские «глухари», полагая, что их окажется штуки три-четыре. Как выяснилось, накопилось более сотни всевозможных нарушений, начиная от случайных флуктуаций сюжета до необъяснимой и безвременной кончины Чарльза Диккенса, некогда прожившего достаточно долго, чтобы закончить «Эдвина Друда». Я обрабатывала, сколько успевала, а это получалось немного.

— Так, — сказала я, натягивая куртку и хватая сумку, — отчаливаем. Не отставай и делай в точности как я скажу, даже если это означает убийство граммазитов. Либо они, либо мы.

— Либо они, либо мы, — без воодушевления повторила Четверг-5, закидывая свою войлочную сумку на плечо в точности как я.

Тут я замерла и уставилась на стол. Все было переложено по-другому.

— Четверг, — раздраженно заметила я, — ты опять устроила у меня на столе фэн-шуй?

— На самом деле это гармонизация, — с некоторой робостью ответила она.

— Ладно, больше так не делай.

— Почему?

— Просто… просто не делай, и все.

Глава 5

Учебный день


Книгомирье для непосвященного — что минное поле, поэтому ученичество необходимо. Недостаточная подготовка унесла больше агентских жизней, чем граммазиты. Один неверный шаг в воображаемо-запутанном мире вымысла — и неопытный курсант беллетриции может оказаться написан с орфографической ошибкой, спряжен или сведен к тексту. Моей наставницей была первая мисс Хэвишем, и мне нравится думать, что это ее мудрые советы позволили мне прожить так долго. Многим курсантам не удалось. Средний срок жизни необстрелянного новобранца в Книгомирье составлял около сорока семи глав.


Мы вышли из-под колоннады парадного входа в Норленд-парк и окунулись в тепло и солнечный свет. Повествование давно переместилось вместе с семейством Дэшвудов в Девон, и в нашем, незадействованном уголке «Разума и чувства» было тихо. С одной стороны томно прислонилась к дереву оседланная лошадь, совсем рядом с ней на земле сидел пес. В кронах деревьев пели птицы, в вышине медленно ползли облака. Все они были, разумеется, одинаковые, и солнце не перемещалось по небу, как дома, и коли уж на то пошло, птичья трель повторялась каждые двадцать секунд. Все это были проявления так называемой сюжетной экономии, минимального описания, достаточного для создания антуража. Таково Книгомирье — в основном упорядоченное, без сочной фактуры, придаваемой реальному миру естественной хаотичностью.

Несколько минут мы молча сидели в ожидании моего такси. Я думала о практически лысой Пиквик, Пятницыной ознакомительной встрече с Хроностражей, возвращении Феликса-8 и своем вероломстве по отношению к Лондэну. Четверг-5 не ведала таких печалей — она читала астрологический раздел в главной газете Книгомирья «Слово». Спустя какое-то время она сказала:

— У меня сегодня день рождения.

— Знаю.

— Знаете? Откуда?

— Неважно.

— Послушайте, что говорится в гороскопе: «Если у вас сегодня день рождения, возможно увеличение количества почты. Ожидайте подарков, дружеских поздравлений от людей и сюрпризов по случаю. Вероятен торт». Это так таинственно… Интересно, сбудется ли что-нибудь из этого?

— Понятия не имею. Ты обратила внимание на количество миссис Дэнверс, попадавшихся тебе на глаза в последние дни?

Я упомянула об этом, потому что две из них были замечены в Норленд-парке в то утро. Они становились привычной деталью литературного пейзажа, с вороватым видом околачивались в популярных книгах вне читательского поля зрения и недобро зыркали на любого, кто интересовался, чем это они заняты. Избыток миссис Дэнверс к Книгомирье объяснялся просто. Генератов, будущих персонажей, создают лишенными каких бы то ни было отличительных черт, без характера и пола, а затем расквартировывают по книгам, пока не вызовут на обучение в школе персонажей. Оттуда их посылают либо населить книги, находящиеся в процессе сборки, либо занять место персонажей, подлежащих отставке или замене. Загвоздка в том, что генераты имеют хамелеонское обыкновение уподобляться сильному ведущему персонажу, и когда шесть тысяч впечатлительных генератов поселили в «Ребекке», все, кроме восьми, сделались миссис Дэнверс, зловещей домоправительницей Мандерли.

Поскольку зловещие домоправительницы нынче не особенно востребованы, их в основном использовали в качестве одноразовых беспилотных снарядов для Антиочепяточной группы быстрого реагирования или даже для усмирения мятежей и других общественных беспорядков. Нас, беллетрицию, беспокоило их превращение в новый уровень полицейского воздействия, подотчетный только Совету жанров, что упорно отрицалось.

— Миссис Дэнверс? — переспросила Четверг, изучая универсальное руководство по гаданию на чаинках. — У меня в книгах водятся одна-две, но я думала, так полагается.

— Скажи, — продолжала я для поддержания разговора, — с какой стороной Книгомирья тебе хотелось бы ознакомиться, пока ты под моим началом?

— Ну, — изрекла она, помолчав, — мне хотелось бы посмотреть, как все происходит в повествовании в момент изложения в устной традиции. Я слышала, там реально голова кругом идет.

Она не ошибалась. Это изматывало, как живая импровизация в театре: произойти могло все, что угодно.

— Не вариант, — отрезала я, — и если услышу, что ты хоть близко подошла к ТрадУст, больше шагу из «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа» не ступишь. Там не как в книгах, где все распланировано и упорядочено. Ты не представляешь, насколько устная традиция динамична. Измени в ней что-нибудь — и у рассказчика случится инсульт, в прямом смысле.

— Что случится?

— Мозговое кровоизлияние. То же самое можно сказать и о поэзии. Нечего и думать соваться туда без ясной головы на плечах.

— Почему?

— Она как большая эмоциональная лупа. Все чувства обострены до опасной степени. Ты можешь узнать о себе такое, чего в жизни не знала — и никогда не хотела знать. У нас есть поговорка: «В прозе можно потеряться, но в поэзии — найтись». Это как увидеть себя со стороны пьяной.

— Ах-ха, — тихонько отозвалась она.

Последовала пауза.

— Ты что, никогда не напивалась?

Она помотала головой.

— Думаете, мне следует попробовать?

— Оно того не стоит.

Тут меня осенило.

— Ты когда-нибудь бывала в Совете жанров?

— Нет.

— Печальное упущение. Туда-то мы для начала и отправимся.

Я вытащила мобильный комментофон, чтобы позвонить в «Трансжанровые перевозки» и выяснить, куда запропастилось мое такси. Причина вызова машины была не вполне очевидна для Четверг-5, которая, как и большинство обитателей Книгомирья, могла перепрыгнуть в любую ранее посещенную книгу с раздражающей легкостью. Прыгать внутри литературы у меня получалось в двадцать раз лучше, нежели в нее, но все равно довольно скверно. Чтобы попасть внутрь, мне требовалось прочесть целый абзац, а если нужного отрывка в Путеводителе не оказывалось, то приходилось топать пешком через Великую библиотеку или брать такси — ежели таковое имелось.

— А разве не быстрее просто книгопрыгнуть? — спросила Четверг-5 с досадной прямотой.

— Вы, молодежь, всегда торопитесь, — проворчала я. — Кроме того, ходить солиднее, и обзор, как правило, лучше. Однако, — добавила я, не выдержав характера, — раз такси до сих пор нет, придется прыгать.

Я вынула Путеводитель, нашла нужную страницу и прыгнула из «Разума и чувства» в Великую библиотеку.

Глава 6

Великая библиотека и Совет жанров


Текстуальное сито придумано и создано литтехом, технологическим подразделением беллетриции. Текстуальное сито — фантастически полезное и совершенно необъяснимое устройство, позволяющее пользователю просеивать и процеживать текст с целью выделить определенную цепочку знаков. Бесконечно изменчивое, хорошо настроенное текстуальное сито в режиме «полной непрозрачности» способно отразить книгу целиком, а в «тонком» режиме — аккуратно извлечь паутинку из романа на полмиллиона слов.


Я очутилась в обшитом деревянными панелями длинном темном коридоре, по обе стороны которого, от устланного толстым ковром пола до сводчатого потолка, высились книжные полки. Ковер был покрыт изящным узором, потолок украшен богатой лепниной с изображением сцен из классики, и на каждом карнизе красовался мраморный бюст писателя. Высоко надо мной через равные промежутки располагались изысканно отделанные круглые проемы, пропускавшие свет, который, отражаясь от полированного дерева, усиливал особую атмосферу библиотеки. По центру коридора тянулся длинный ряд читальных столов, на каждом стояла бронзовая лампа с зеленым абажуром. Оба конца коридора терялись во тьме.

Впервые я попала в Великую библиотеку шестнадцать лет назад, и с тех пор ни единого слова не изменилось в ее описании. Сотни миль стеллажей содержали не только все написанные книги, но и все издания всех книг. Все когда-либо опубликованное в реальном мире имело двойника, хранившегося в бесконечных коридорах.

Четверг-5 присоединилась ко мне, и мы двинулись по коридору к перекрестку в самом сердце Библиотеки. Надо, однако, понимать, что Библиотека не являлась реальной ни в каком смысле этого слова, как и все остальное Книгомирье. Библиотека была так же условна, как и хранившиеся в ней книги; ее облик определялся не только базовым описанием, но и моей интерпретацией того, как могла бы выглядеть Великая библиотека. По этой причине Библиотека слегка изменялась в зависимости от моего настроения, была то темной и мрачной, то светлой и полной воздуха. Я давно усвоила, что чтение — такой же творческий процесс, как и писание, а порой и больше. Когда мы читаем об умирающих лучах заходящего солнца или громе и шипении приливной волны, наша заслуга не меньше авторской. В конце концов, всю работу делает читатель — писатель, может, вообще давно умер.

Мы приблизились к другому коридору, пересекавшему наш под прямым углом. В середине перекрестка зиял большой круглый провал, огражденный коваными чугунными перилами, с надежно закрепленной на одной стороне винтовой лестницей. Мы подошли к перилам и заглянули вниз. Не более чем в тридцати футах под нами я разглядела следующий этаж, в точности такой же, как наш. В середине этого этажа виднелся такой же круглый проем, сквозь который я видела еще один этаж, и еще, и еще, и так до самых глубин Библиотеки. То же самое было над нами.

— Тридцать три этажа опубликованных произведений, — ответила Четверг-5, когда я перехватила ее взгляд и вопросительно подняла бровь, — и тридцать три подвальных, где и создаются на самом деле книги, — Кладезь Погибших Сюжетов.

Я поманила ее к изысканно украшенным кованым дверям лифта и нажала кнопку вызова. Мы вошли в лифт, я с лязгом захлопнула створки, и электрический мотор с гудением понес нас наверх. Поскольку авторов, чьи фамилии начинаются на Ы, Ь и Ъ, исчезающе мало, двадцать восьмой, двадцать девятый и тридцатый этажи пустовали и, таким образом, были свободны для наших целей. На двадцать восьмом располагалась Антиочепяточная группа быстрого реагирования, двадцать девятый превратили, по сути, в склад, а тридцатый занимал законодательный орган, управлявший всем Книгомирьем, — Совет жанров.

Этот этаж не походил на все остальные этажи Великой библиотеки. Темное дерево, лепные потолки и бюсты давно почивших авторов уступали здесь место светлому, наполненному воздухом рабочему пространству, сквозь прозрачную крышу которого, поддерживаемую изогнутыми коваными стропилами, виднелись небо и облака. Я поманила Четверг-5 к большому видовому окну на дальней стороне коридора. Возле него в беспорядке стояли несколько стульев, образуя зону отдыха, устроенную для того, чтобы перетрудившиеся служащие Совета жанров могли на минутку расслабиться. Здесь я стояла со своей наставницей, первой мисс Хэвишем, почти шестнадцать лет назад.

— Снаружи Великая библиотека кажется меньше, — заметила Четверг-5, вглядываясь в поливаемое дождем заоконное пространство.

Она не ошиблась. Библиотечные коридоры внизу тянулись на две сотни миль в обе стороны и могли по мере необходимости увеличиваться, однако снаружи библиотека больше напоминала небоскреб «Крайслер», но только меньше двухсот ярдов в ширину и щедро украшенный скульптурами из нержавеющей стали. И хотя мы были всего лишь на тридцатом этаже, казалось, что мы находимся гораздо выше. Мне однажды довелось побывать на верхушке стодвадцатиэтажной башни «Голиафа» в Голиафополисе, и здесь казалось не ниже, чем там.

— А что это за башни? — спросила она, не отрываясь от окна.

Далеко внизу проступали из тумана кроны дремучего леса, а вокруг на разном расстоянии от нас были разбросаны другие башни, подобные нашей.

— Ближайшая — немецкая, — пояснила я. — Дальше французская и испанская. Сразу за ними арабская… а вон там — валлийская.

— Ой, — выдохнула Четверг-5, глядя на зеленую листву внизу.

— Совет жанров заботится о книгомирном законодательстве, — рассказывала я, направляясь по коридору к главному залу заседаний.

С момента нашего прибытия здесь стало более оживленно, всевозможные клерки сновали туда-сюда с папками, отчетами и так далее. Я думала, что в реальном мире слишком много бюрократии, но в бумажном она была всем. С годами я пришла к выводу, что во всех творениях человечества изначально заложены ошибка, зло и бюрократический официоз, и вымышленный мир ничем не отличается от реального.

— Совет управляет драматическими условностями, строго контролирует использование иронии, законодательно регулирует словоупотребление и через посредство Книжной инспекции решает, какие книги публиковать, а какие пустить на запчасти.

Мы вышли на смотровую галерею над главной дискуссионной палатой — просторным беломраморным залом со сводчатой крышей, поддерживаемой клепаными чугунными стропилами. В дальней части поднималось возвышение с резным креслом посередине и четырьмя поменьше с каждой стороны. Перед ними помещалась кафедра для выступающих, повернутая к выстроившимся в форме подковы столам для представителей различных жанров. Дальнюю стену палаты украшала огромная мозаика, изображавшая умозрительную расстановку жанров, висящих в Ничто. Единственным примечательным объектом в дискуссионной палате, помимо этого, являлся Читометр, отражавший неустанно обновляющееся число книг, прочитанных в мире за последние двадцать четыре часа. Этот прибор служил постоянным напоминанием о падении рейтинга чтения, беспокоившем Книгомирье последние пять лет, и когда цифры менялись — а это происходило каждые пять секунд, — число уменьшалось. Порой удручающе сильно. На кафедре кто-то разливался соловьем, а дискуссионная палата была заполнена едва ли на треть.

— Основные жанры сидят впереди, — объясняла я, — а поджанры расходятся от них радиусами, в порядке значимости и размера. Хотя Совет жанров занимается общими законодательными вопросами, каждый отдельный жанр может принимать собственные решения на местном уровне. Все они выдвигают сенатора для представительства перед Советом и отстаивания их собственных интересов. Порой дискуссионная палата куда больше напоминает обычный старомодный базар, нежели оплот демократии.

— А кто сейчас выступает? — спросила Четверг-5, когда на возвышение поднялся новый персонаж.

Он выглядел так, будто с утра не расчесывался; красивое лицо казалось глуповатым; босые ноги и расстегнутая до пояса рубаха довершали облик.

— Это Торопыга Глушак, сенатор от жанра бульварного романа, хотя, подозреваю, это не его настоящее имя.

— У них есть сенатор?

— Разумеется. У каждого жанра есть как минимум один, а в зависимости от популярности поджанров их может быть и несколько. У триллера, приходящегося поджанром политическому, шпионскому и приключенческому романам, их трое. У комедии, по последним подсчетам, шестеро, у криминального романа — двенадцать.

— Понятно. Так в чем же проблема бульварного романа?

— Это пограничный спор. Хотя каждая книга существует сама по себе и дрейфует в межжанровом пространстве, известном как Ничто, книги, принадлежащие к одному жанру, сбиваются в кучки для взаимной защиты, свободного обмена идеями и облегчения передвижения персонажей.

— Улавливаю. Рыбак рыбака видит издалека, да?

— Именно. Триллер благоразумно разместили рядом с Криминальным романом, который, в свою очередь, граничит с Социальной драмой, — прекрасный образец вдохновенной жанрографии к вящему взаимоулучшению обоих.

— А Бульварный роман?

— Какой-то идиот безрассудно поместил его между Богословием и Феминистской прозой, с крохотным княжеством Эротики далеко на севере и буферной зоной Комедии на юге, включающей в себя переходный жанр Альковного фарса. С Комедией и Эротикой Бульварный роман вполне ладит, но богословы и феминистки считают, что бульварники вообще не заслуживают отдельного жанра, и нередко стреляют через границу залпами велеречивых интеллектуальных возражений, что могло бы причинить значительный ущерб, будь хоть кто-то в Бульварном романе способен их понять. Со своей стороны, бульварники засылают к соседям диверсионные группы в мини, что отнюдь не радует феминисток, а уж богословов и подавно… или наоборот? В любом случае, вся эта история грозит перейти во всеобщую жанровую войну, если Совет жанров не вмешается и не вызовется стать посредником в мирном урегулировании конфликта. Совет жанров гарантирует бульварникам независимость при условии, что те согласятся на определенные… санкции.

— Какие?

— Запрет на импорт метафор, характеристик и пространных описаний. Торопыга Глушак страдает легкой манией величия, поэтому феминистки и богословы полагают, что сдерживание лучше, чем тотальное противостояние. К сожалению, Бульварный роман заявляет, что это хуже медленной изнурительной войны, ибо подобные санкции перекроют им путь возможного литературного развития за пределы ограниченного поля их деятельности.

— Не могу сказать, что особенно сочувствую им в этом деле.

— Это не важно. Твоя роль в беллетриции — всего лишь защищать статус…

Я оборвала фразу — похоже, в дискуссионной палате что-то происходило. В прекрасно срежиссированном отступлении от протокола делегаты швырялись бюллетенями, а Торопыга Глушак пытался перекричать глумливые вопли и свист. Я грустно покачала головой.

— Что это?

— То, чем бульварники угрожали уже некоторое время: они заявляют, что разработали и испытали… грязную бомбу.

— Грязную бомбу?

— Это плотно упакованная масса неуместных эпизодов, откровенных предложений и решительно ничем не обусловленных постельных сцен. «Грязные» элементы бомбы разлетаются в заранее установленное время и прикрепляются к любой незащищенной прозе. Учитывая избранную мишень, потенциальный ущерб неизмерим. Продуманно расположенная грязная бомба может разбросать плохо описанные сцены прелюбодеяния по всему пространству нудных богословских прений или забросить совершенно неоправданную сцену садомазохистского толка прямо в середину «Миссис Дэллоуэй».[19]

Даже Четверг-5 стало ясно, что в этом нет ничего хорошего.

— А он на это способен?

— Вполне. Сенатор Глушак безумен, как свора мартовских зайцев, а включение бульварного романа в изданный Советом жанров перечень «Ось нечитабельности» наряду с занудными мемуарами и псевдоинтеллектуальной болтовней отнюдь не помогло делу. К ночи все Книгомирье будет в курсе, попомни мои слова! Пресса обожает бряцание оружием и тому подобный воинственный вздор.

— Мисс Нонетот! — донесся противный высокий голос.

Обернувшись, я увидела скользкого типа с остренькими чертами лица, облаченного в мантию. За спиной у него толпилась свита напыщенных ассистентов.

— Доброе утро, сенатор, — приветствовала я его поклоном, как того требовал этикет. — Позвольте представить вам мою ученицу, Четверг-пять. Четверг-пять, это сенатор Жлобсворт, председатель Совета жанров и глава Организации объединенных жанров.

Четверг-5 что-то нечленораздельно булькнула, пытаясь сделать книксен и поклониться одновременно. Сенатор кивнул в ее сторону, затем отпустил всех и отозвал меня к большому видовому окну.

— Мисс Нонетот, — произнес он негромко, — как дела в беллетриции?

— Бюджет трещит по швам, как обычно, — ответила я, давно привыкшая к манипуляторским приемчикам Жлобсворта.

— Это не дело, — отозвался он. — Если бы я мог рассчитывать на вашу поддержку в направлении политики в ближайшем будущем, уверен, мы могли бы исправить ситуацию.

— Вы очень добры, — парировала я, — но в своих решениях я буду исходить из того, что лучше для Книгомирья в целом, а не для отдела, где я работаю.

Глаза его сердито сверкнули. Он был главой Совета, но политические решения все же полагалось принимать большинством голосов, и это его страшно бесило.

— Учитывая, что Потусторонние рейтинги чтения практически перешли в стадию свободного падения, — заговорил он, и в тоне его прорезался рык, — мне казалось, вы охотно пойдете на компромисс по поводу этих ваших драгоценных сомнений.

— Я не иду на компромиссы, — решительно ответила я. — Мои решения основываются на том, что будет лучше для Книгомирья.

— Ладно, — неискренне улыбнулся Жлобсворт, — будем надеяться, что вы не пожалеете ни об одном из своих решений. Всего доброго.

И он удалился в сопровождении свиты. Угрозы его меня не пугали: он грозил — а я игнорировала — почти столько же, сколько мы знали друг друга.

— Я и не думала, что вы так близко знакомы с сенатором Жлобсвортом, — выпалила Четверг-5, едва присоединившись ко мне.

— Я присутствую на заседаниях высшего политического руководства как официальный ПБЗС. Будучи потусторонницей, я обладаю такими способностями к абстрактному мышлению и долгосрочному планированию, какие большинству литературных персонажей и не снились. Дело в том, что я редко следую правилам, и сенатору Жлобсворту это не нравится.



— Можно вопрос? — спросила Четверг-5, когда мы спускались на лифте обратно в Великую библиотеку.

— Конечно.

— Мне не совсем понятно, как работает технология вымыслопередачи в целом. То есть как получается, что книги, находящиеся здесь, читают там.

Я вздохнула. Курсантам полагалось попадать ко мне в ученики, предварительно усвоив азы. Эта же была зеленая, как «Брайтонский леденец».[20] Лифт остановился на третьем этаже, и я распахнула створки. Мы вышли в один из бесконечных коридоров Великой библиотеки, и я махнула рукой в сторону полок.

— Хорошо. Вымыслопередача. Кто-нибудь из наставников объяснял тебе, хотя бы в общих чертах, как на самом деле работает связка «писатель — читатель»?

— По-моему, у меня в то утро живот болел.

Я приблизилась к полкам и поманила ее следом. Уже в ярде от книг я чувствовала, как их влияние согревает меня, словно горячая батарея. Но я ощущала не физический жар, а тепло хорошей истории, отлично рассказанной, — беспорядочную смесь сюжетов, витающую над книгами, словно утренняя дымка над озером. Я реально ощущала эмоции, слышала обрывки разговоров и видела образы, на мгновение преодолевшие притяжение, удерживающее их внутри повествования.

— Чувствуешь? — шепнула я.

— Что чувствую?

Я вздохнула. Книжный народ куда в меньшей степени настроен на восприятие повествования; здесь крайне редко кто-либо читает книги — разве что этого требует сюжет.

— Мягко положи руки на корешки.

Она сделала, как я велела, мгновение смотрела озадаченно, а потом улыбнулась.

— Я слышу голоса, — прошептала она в ответ, боясь разрушить очарование момента, — и водопад. И радость, предательство, смех… Молодой человек потерял шляпу…

— Ты чувствуешь сырую энергию вымыслопередачи, метод, благодаря которому все книги рассеиваются в воображении читателя. У нас По Ту Сторону книги походят на здешние не больше, чем фотография на оригинал. Эти книги живые, каждая сама по себе является маленькой вселенной, и за счет перекачивания энного количества этой энергии от них к их двойникам в реальном мире мы можем передавать повествование напрямую читателю.

Четверг-5 убрала руку от книг и решила проверить, как далеко она сможет отойти, не потеряв связи с ними, — всего на несколько дюймов.

— Перекачивание? Это не здесь вступают в действие текстуальные сита?

— Нет. Мне надо посмотреть кое-что для Брэдшоу, поэтому мы проверим смыслонакопитель — это краеугольный камень технологии вымыслопередачи.

Мы прошли еще несколько ярдов по коридору, и, тщательно сверившись с запиской Брэдшоу, я выбрала книгу из сбивающей с толку шеренги тезок, представлявших произведение во всем многообразии его воплощений. Я открыла том и взглянула на страницу статистики, где мигали в реальном времени цифры, отражающие Потусторонний рейтинг чтения, общее число существующих изданных экземпляров и еще много данных помимо того.

— Роскошное клубное издание двадцать девятого года в кожаном переплете, девять экземпляров из двух тысяч пятисот по-прежнему на руках, — объяснила я, — при этом на самом деле никто их не читает. Идеальный вариант для небольшого урока.

Я порылась в сумке и извлекла нечто вроде крупнокалиберного сигнального пистолета.

— Вы ожидаете неприятностей?

— Я всегда ожидаю неприятностей.

— Это не текстовыделитель? — спросила она с понятным замешательством, так как официально он оружием вовсе не являлся.

В основном текстовыделители использовались для выделения текста изнутри, чтобы находящегося там агента можно было срочно эвакуировать. Некогда важная часть экипировки, они использовались все реже и реже: с внедрением мобильных комментофонов подобные устройства становились излишни.

— Бывший, — ответила я, переламывая кургузое оружие и вынимая из кожаного мешочка один-единственный латунный патрон, — но я его переделала под ластиковую пулю.

Я дослала патрон в ствол, защелкнула пистолет и убрала в сумку. Ластиковые пули принадлежали к обширному семейству абстрактных технологий, разработанных для нас литтехом. Предназначенные для рассечения связей между буквами и словом, они были смертельны для любого существа текстового происхождения: единственное попадание такой пули — и несчастный превращался в кучу перемешанных букв и голубоватый дымок. Их использование строго контролировалось — только агенты беллетриции имели право их применять.

— Мамочки, — выдохнула Четверг-5, выслушав объяснение, — я вообще не ношу оружия.

— Была бы счастлива, если бы мне не приходилось этого делать, — проворчала я и, поскольку такси по-прежнему не наблюдалось, протянула томик ей. — На, давай посмотрим, как у тебя получается переносить в книги пассажиров.

Она без возражений взяла книгу, открыла ее и начала читать. У нее оказался хорошо поставленный голос, сочный и выразительный, и она быстро начала растворяться в воздухе. Я ухватила ее за рукав, чтобы не отстать, и она моментально обрела плотность — теперь таяла и расплывалась Библиотека. Еще несколько слов, и мы очутились в выбранной книге. Первое, что я увидела по прибытии, — это пылающие пятки главного героя. Что еще хуже, он этого не замечал.

Глава 7

Зонд в «Пиноккио»


Идея использовать сноски в качестве средства связи была предложена доктором Фаустом еще в 1622 году, но первая рабочая модель комментофона появилась только в 1856-м. Первая трансжанровая линия между социальной драмой и криминальным романом открылась в 1915 году, и с тех пор сеть расширялась и совершенствовалась. Впрочем, система далека от завершения: во многих книгах до сих пор только один платный комментофон, а множество произведений на внешних окраинах известного Книгомирья вовсе лишены связи.


Это был, разумеется, Пиноккио — его нос я узнаю везде. Когда мы прыгнули в игрушечную мастерскую на двадцать шестой странице, деревянная кукла — творение Джеппетто или Коллоди, в зависимости от точки зрения, — спала, задрав ноги на край жаровни. В мастерской было чисто и прибрано. Все доступное пространство заполняли незаконченные деревянные игрушки, а все столярные инструменты аккуратно висели на стене. В одном углу стояла койка, в другом буфет, а пол покрывали завитки стружек, но никаких тебе опилок или грязи. Таков вымышленный мир: разновидность сюжетной стенографии, исключающая убогое безобразие и фактуру, придающие сочность реальному миру.

Пиноккио громко храпел. Почти комично. Ступни у него дымились, а через несколько строк наступит утро, и у него вместо ног останутся обугленные обрубки. Он был не один. На буфете два сверчка смотрели по походному телевизору однодневные международные соревнования. Один, в смокинге и цилиндре из пробки от аптечного пузырька, держал сигарету в серебряном мундштуке, а у другого был сломанный усик, подбитый глаз и одна лапка на перевязи.