Стивен Кинг

Рожать придётся дома

Принимая во внимание, что, по-видимому, приближался конец света, Мэдди Пейс считала, что неплохо справляется со своими делами. Говоря по правде, ей казалось, что она преодолевает трудности, связанные с Концом Всего, лучше кого-нибудь другого на Земле. И она была абсолютно убеждена, что справляется со своими делами лучше всякой другой беременной женщины в мире.

Справляется с делами.

Мэдди Пейс, представьте себе.

Та самая Мэдди Пейс, которая иногда не могла уснуть, если после посещения священника Джонсона замечала крошку под обеденным столом. Мэдди Пейс, которая, еще будучи Мэдди Салливэн, сводила с ума своего жениха Джека, когда, уткнувшись в ресторанное меню, по полчаса выбирала каждое блюдо.

— Мэдди, почему бы тебе просто не подбросить монету — орел или решка? — спросил он ее однажды после того, как ей удалось сократить выбор до двух блюд — тушеной телятины и бараньих отбивных, — но продвинуться дальше она никак не могла. — Послушай, я уже выпил пять бутылок этого проклятого немецкого пива, и если ты в ближайшее время не примешь решение, еще до того как что-нибудь принесут, у тебя под столом окажется вдребезги пьяный ловец омаров. Она смущенно улыбнулась, заказала тушеную телятину и почти весь путь домой думала о том, не вкуснее ли оказались бы бараньи биточки и не их ли следовало заказать, несмотря на чуть более высокую цену.

Однако она безо всяких затруднений справилась с предложением Джека выйти за него замуж, приняла это предложение — и Джека вместе с ним — быстро, не раздумывая с чувством огромного облегчения. После смерти отца Мэдди и ее мать вели бесцельную мрачную жизнь на острове Литл-Талл, неподалеку от берегов штата Мэн.

«Не будь меня рядом, чтобы сказать этим жeнщинa, когда присесть и навалиться на колесо, — говаривал Джордж Салливэн, выпив пару стаканчиков в компании своих друзей в таверне Фаджи или в задней комнате парикмахерской Праута, — не знаю, что бы они делали, черт побери».

Когда отец умер от инфаркта, Мэдди было девятнадцать лет. Она работала по вечерам в городской библиотеке, получая четырнадцать с половиной долларов в неделю. Ее мать вела домашнее хозяйство, если Джордж напоминал ей об этом (иногда приличной оплеухой), приговаривая, что за домом следует присматривать.

Когда им сообщили о его смерти, женщины обменялись молчаливыми взглядами, словно, впав в панику, спрашивали друг друга: «Что же нам теперь делать?» Обе не знали этого, но чувствовали, причем очень остро, что он был прав в своей оценке ситуации: без него они как без рук. Они были всего лишь женщинами, которым необходимо, чтобы мужчина говорил им не только что делать, но и как. Они не обсуждали это, потому что такие разговоры смущали их, но положение от этого не менялось. Они не имели ни малейшего понятия о том, что будет дальше, и им даже не приходила в голову мысль, что они пленницы узколобых представлений и намерений. Они не были глупы, но родились и жили на островах.

У них не было затруднений с деньгами. Джордж страстно верил в страхование, и когда он упал замертво в финальной игре в кегли, проводимой в Маркиасе, его вдове досталось больше ста тысяч долларов. К тому ж жизнь на острове была дешевой, если у вас был свой дом, свой огород и вы знали, как убирать овощи с наступлением осени. Дело заключалось в том, что теперь им н на чем было сосредоточиться. Казалось, когда Джордж рухнул на пол в своей спортивной рубашке «Остро Амоко» как раз через штрафную линию девятнадцатой дорожки, и к тому же сумел в последний момент забит последнее очко, требовавшееся его команде для победы, их жизнь утратила смысл. После смерти Джорджа потянулась мрачная вереница бесцельных дней.

«Как будто я оказалась затерянной в густом тумане, — иногда думала Мэдди. — Только вместо поисков дороги или дома, или деревни, или какого-нибудь другого примечательного ориентира вроде сосны, расщепленной молнией, стараюсь найти колесо. Если удастся найти его, может быть, я смогу убедить себя наклониться и упереться в него плечом».

И вот наконец она нашла свое колесо: им оказался Джек Пейс. Женщины выходят замуж за своих отцов, а мужчины женятся на матерях (не буквально, разумеется, — имеется в виду соответствующее сходство). Хотя такое вольное заявление вряд ли может быть справедливым во всех случаях, в случае с Мэдди оно было близким к истине. Друзья и товарищи ее отца смотрели на него со страхом и восхищением. «Не связывайтесь с Джорджем Салливэном, приятель, — говорили они. — Стоит на него всего лишь не так посмотреть, как он челюсть тебе свернет».

И дома он был таким же. Он безраздельно властвовал в семье и время от времени утверждал эту власть кулаками. Он также умел добиваться вещей, к которым стремился и которые были ему нужны, вроде пикапа «форд», бензопилы или тех двух акров земли, которые граничили с их участком на юге. Земля папы Кука. Все знали, что Джордж Салливэн называл папу Кука старым вонючим ублюдком, но запах, исходящий от старика, отнюдь не менял то обстоятельство, что на этих двух акрах все еще оставалось немало хорошей твердой древесины. Папа Кук не знал этого, потому что еще в 1987 году переехал на материк, когда артрит совсем доконал старика. И Джордж громогласно заявил на острове Литл-Талл, что если этот ублюдок папа Кук чего-то не знает, из-за этого он не расстроится. Более того, он, Джордж Салливэн, оторвет руки и ноги тому мужчине (или женщине), который (или которая) прольет свет на тьму невежества папы Кука. После такого предупреждения все решили не вмешиваться, и в конце концов Салливэн заполучил этот участок и растущий на нем лес. Разумеется, не прошло и трех лет, как вся хорошая древесина была вывезена с участка, однако Джордж заявил, что это не имеет никакого значения: в конце концов земля сама расплатится за себя. Именно так сказал Джордж, и они верили ему, верили в него и работали, все трое. Он сказал: нужно упереться плечом в колесо и толкать сукина сына изо всех сил, толкать как следует, потому что легко его с места не сдвинешь. И они старались.

В то время у матери Мэдди был киоск на дороге из Ист-Хеда, где всегда проезжало мимо много туристов, покупавших овощи, которые она выращивала в своем огороде (Джордж говорил ей, разумеется, что именно нужно выращивать). Хотя им так и не удалось достичь благополучия «семьи Котрок», как выражалась мать, жили они достаточно хорошо. Даже в те годы, когда ловля омаров шла плохо им приходилось сберегать каждый пенс, чтобы выплачивать банку взносы за купленные в рассрочку два акра папы Кук, они не бедствовали.

Джек Пейс был более мягким человеком, чем Джордж Салливэн, но даже его мягкий характер имел свой предел. Мэдди подозревала, что он может со временем заняться тем, что иногда называлось «домашним воспитанием» — вывернутая рука, когда на стол подан холодный ужин, время от времени шлепок, а то и просто порка — не сразу, а когда, так сказать, лепестки опадают с розы. В душе она даже, казалось, ожидала и предвкушала это. В журналах для женщин говорилось, что семейная жизнь, когда муж был властелином в семье, отошла в прошлое. Теперь, если муж жестоко обращается с женой, нужно требовать его ареста, пусть он даже законный муж своей жены. Мэдди иногда читала подобные статьи в дамской парикмахерской, но весьма сомневалась, что женщины, пишущие эти статьи, имеют хотя бы малейшее представление о том, что существуют остров у побережья Новой Англии, и о жизни на них. На острове Литл-Талл выросла одна писательница, это верно — Селен Сейнт-Джордж, — но она писала главным образом о пoлитике и не бывала на острове, за исключением обеда однажды в День благодарения, много лет назад.

— Я не собираюсь всю жизнь заниматься ловлей омаров, Мэдди, — сказал ей Джек за неделю до свадьбы, и она поверила ему. Годом раньше он впервые назначил ей свидание. Она сказала «да» еще до того, как он успел договорить до конца, и покраснела до корней волос из-за своей очевидной поспешности. Тогда он признался ей: «Я не собираюсь провести всю жизнь за ловлей омаров». Небольшая, казалось бы, разница в словах, но для Мэдди это был земля и небо. Три раза в неделю он отправлялся на пароме «Принцесса островов» на континент в вечернюю школу и возвращался обратно поздно вечером. Он ужасно уставал после того, как целый день поднимал ловушки для омаров, но, несмотря на это, спешил к старому парому, едва успев смыть под душем сильный запах омаров и соленой воды и запив чашкой кофе две таблетки возбуждающего, которое не позволяло ему уснуть. Через некоторое время, когда она поняла, что Джек действительно намерен окончить вечернюю школу, Мэдди начала готовить ему горячий суп, который он выпивал во время переправы на пароме. В противном случае он оставался голодным или давился этими отвратительными красными хот-догами, что продавали в буфете «Принцессы».

Она вспомнила, как мучилась над выбором консервированных супов в лавке — их было так много! Может быть, ему нравится томатный? Но кому-то он не нравится. Говоря по правде, некоторые терпеть не могут томатный суп, даже если варить его с молоком, а не на воде. Овощной суп? Суп из индейки? Может быть, куриный бульон? Она беспомощно шарила глазами по полкам почти десять минут, пока Чарлен Недо не спросила ее, не нуждается ли Мэдди в помощи. Чарлен задала свой вопрос не без сарказма, и Мэдди поняла, что завтра она обо всем расскажет своим подругам в школе, и они будут хихикать над ней в женском туалете: бедная маленькая Мэдди, так похожая на мышку, не может решить, какой ей выбрать суп на обед. Как она отважилась принять предложение Джека Пейса — это просто чудо из чудес. Впрочем, они, конечно, ничего не знали о колесе, которое нужно найти, и после того как вы его найдете, кто-нибудь должен сказать вам, в каком месте наклониться и где точно толкать эту проклятую вещь.

Мэдди ушла из лавки с пустыми руками и со страшной головной болью.

Когда она набралась смелости и спросила Джека, какой суп он любит больше всего, он ответил:

— Куриную лапшу. Ту, что продают в консервных банках.

— Может быть, тебе нравится еще какой-нибудь суп?

Джек ответил: нет, только куриная лапша — та, которую продают в банках. Это был единственный в жизни вид супа для Джека Пейса и самый исчерпывающий ответ, который Мэдди требовался в ее жизни (по крайней мере по этому вопросу).

Легкими шагами и с ликующим сердцем Мэдди поднялась на следующий день по покосившимся ступенькам лавки и купила четыре банки куриного бульона с лапшой, которые стояли на полке. Когда она спросила Боба Недо, есть ли у него еще такие консервы, тот ответил, что в кладовке хранится целый ящик этого куриного супа, чтоб его черт побрал.

Мэдди купила весь ящик и так его этим ошеломила, что он сам отнес ящик в машину. К тому же он забыл спросить, зачем ей понадобилось столько, — упущение, за которое ему пришлось немало вытерпеть этим вечером от своих излишне любопытных жены и дочери.

— Запомни это раз и навсегда, я буду кем-то большим, чем простой ловец омаров, — сказал Джек в тот раз незадолго до того, как они завязали две свои жизни в один узел (она сразу поверила ему и никогда об этом не забывала). — Отец сказал мне, что у меня дерьмо вместо мозгов. Он думает, что если ловля омаров была достаточно хорошим занятием для его отца и не менее хорошим занятием для отца его отца — послушать его, так все предки до сада Эдема занимались ловлей омаров, — то и для меня это хорошее занятие. Но это не так — то есть, я хочу сказать, это не так, — и я добьюсь лучшего. — Его взгляд упал на нее, суровый взгляд, полный решимости, но одновременно это был и любящий взгляд, полный надежды и уверенности. — Я собираюсь стать кем-то более значительным, чем ловец омаров, а ты станешь кем-то большим, чем жена простого ловца омаров. У тебя будет дом на континенте.

— Да, Джек.

— И я не собираюсь ездить в этом чертовом «шевроле». — Он глубоко вздохнул и взял ее за руки. — У меня будет «олдсмобил». — Он уставился ей в глаза, словно ожидая насмешливой улыбки в ответ на такой в высшей степени честолюбивый план. Мэдди, разумеется, не сделала этого. Она ответила «да, Джек» в третий или четвертый раз за этот вечер. Мэдди отвечала ему так тысячи раз весь год, когда он ухаживал за ней. Она не сомневалась, что произнесет эти слова еще миллион раз, прежде чем смерть положит конец их семейной жизни, забрав одного из них или — еще лучше — обоих вместе. «Да, Джек» — да разве когда-нибудь за всю историю мира звучали любые два слова так прекрасно, когда их произносили одно вместе с другим?

— Не каким-то паршивым ловцом омаров, что бы ни думал мой старик и сколько бы ни смеялся. Я добьюсь своего, и знаешь, кто поможет мне в этом?

— Да, — спокойно отвечала Мэдди. — Я.

Тогда он смеялся и заключал ее в свои объятия.

— Ну конечно, ты, моя любимая крошка, — говорил он ей.

И они поженились, как говорится в сказках. Для Мэдди первые несколько месяцев — когда их почти повсюду встречали веселыми криками: «А вот и молодожены!» — были настоящей сказкой. Она могла положиться на Джека, Джек помогал ей принимать решения, и это было самым лучшим. В первый год самой трудной задачей по дому было выбрать занавески для гостиной — в каталоге так много фасонов и расцветок, а полагаться на помощь матери, ясное дело, не приходилось. Еще бы, мать сама не могла выбрать сорт туалетной бумаги, который устраивал бы ее больше всего.

Пол Андерсон

А в остальном этот год был временем, полным радости и ощущения безопасности — радости любовных объятий с Джеком в их широкой кровати, когда зимний ветер проносился над островом, соскребая все подобно лезвию ножа с доски, на которой режут хлеб. У нее родилось чувство безопасности, потому что она могла положиться на Джека всякий раз, когда у нее возникали сомнения, и он говорил ей, что им нужно и как они это сделают. Наслаждение от любви было поразительным — таким поразительным, что иногда, когда она днем думала о наступающем вечере, ее колени слабели, а по телу пробегала дрожь. Но Джек еще лучше разбирался в таких вещах, и ее постоянно растущее доверие к его природному чутью становилось все сильнее. Короче, в течение некоторого времени это была сказочная жизнь.

На страже времен

Затем Джек погиб, и все стало таким странным. Не только для Мэдди, не только для нее одной.

Для всех.

1

* * *

Незадолго до того, как мир охватил необъяснимый кошмар, Мэдди поняла, что она находится в состоянии, которое ее мать обычно называла «бер» — короткое слово, похожее на звук, издаваемый человеком, когда ему хочется откашляться, и горло у него заполнено мокротой (так по крайней мере казалось Мэдди). К тому времени они с Джеком перебрались в дом рядом с семьей Палсифер на острове Дженнесолт, который его жители и население расположенного поблизости Литл-Талла называли просто Дженни.


Требуются мужчины: возраст — 21–40, желательно холост., с военным или, техн. образ., в хорошем физич. состоянии, на высокооплачиваемую работу с заграничн. командировками.
Обращаться: Компания технологических исследований 305 Е., 45, с 9 до 10 и с 14 до 18 ч.


Когда Мэдди пропустила вторые месячные, она была в отчаянии и не знала, как поступить. Наконец после четырех бессонных ночей она отправилась на континент к доктору Макэльвейну. Возвращаясь теперь мысленно к прошлому, она вспоминала, как была рада этому. Если бы она ждала, не пропустит ли третьих месячных, у Джека не было бы даже одного месяца счастья, и она не испытала бы его заботу и доброту, которые он проявил к ней за это время.

— Работа, как вы понимаете, несколько необычная, — сказал Гордон. — И строго секретная. Надеюсь, вы умеете хранить тайны?

— Как правило, — сказал Мэне Эверард. — Впрочем, смотря в чем они заключаются.

Оглядываясь назад — теперь, когда она сама справлялась с делами, — ее нерешительность казалась ей смехотворной, но в глубине души она знала, что встреча с доктором потребует от нее невероятного мужества. Мэдди хотелось, чтобы по утрам у нее были более убедительные приступы тошноты, она страстно желала, чтобы рвота пробуждала ее от снов. Она записалась на прием к врачу, когда Джек был в море, и поехала на континент, когда он ушел на работу. Но невозможно было незаметно прокрасться на другой берег на пароме: слишком много людей с обоих островов видели ее. Кто-нибудь обязательно скажет Джеку так, небрежно, в ходе разговора, что он (или она) видел его жену пару дней назад на борту «Принцессы». И тогда Джек захочет узнать, зачем она ездила на континент, и, если окажется, что она ошиблась, он будет считать жену дурочкой. Но она не ошиблась: у них будет ребенок, она «бер» ей было в высшей степени наплевать, что это слово звучало как у простуженного человека, пытающегося очистить горе от накопившейся там слизи). И Джеку Пейсу оставалось ровно двадцать семь дней предвкушать рождение первенца, когда предательская волна подхватила его лодку по имени «Моя любимая», которую он унаследовал от дяди Майка, он упал за борт. Джек хорошо плавал и выскочил на поверхность как пробка, несчастным голосом рассказывал ей Дэйв Имонс. Но как раз в этот момент набежала вторая большая волна, отбросившая лодку Джека, у борта которой плавал ее хозяин, прямо на лодку Дэйва Имонса. Дэйв не говорил, что произошло дальше, но она все поняла — Мэдди родилась и выросла на острове. Более того, она слышала глухой звук, когда лодка с таким предательским именем врезалась в голову ее мужа, разбросав вокруг кровь, осколки костей, волосы может быть, часть мозга человека, который заставлял его: ночам в глубокой теплой кровати раз за разом повторять ее имя, когда он входил в нее.

Одетый в тяжелую парку с капюшоном, утепленные пухом штаны и сапоги, Джек Пейс камнем пошел ко дну. На маленьком кладбище на северном берегу острова Дженни похоронили пустой гроб, и священник Джонсон (на островах Дженни и Литл-Талл с вероисповеданием был выбор — ты мог быть праведным методистом и методистом, впавшим в ересь) прочитал заупокойную над этим пустым гробом, как это делал уже не раз. Служба закончилась, и в двадцать два года Мэдди осталась, образно говоря, с булкой, что пеклась в ее духовке. И уже никто не мог подсказать ей, где находится колесо, не говоря о том, куда нужно упираться и как далеко его толкать.

Гордон улыбнулся. Это была странная улыбка. Эверард и представления не имел, что можно улыбаться, не разжимая губ.

Сначала Мэдди решила было вернуться на Литл-Талл к матери и там ждать, когда наступит срок, но год, проведенный с Джеком, расширил ее представление о жизни. Она видела, что мать находится в таком же замешательстве, как и она сама, — может быть, даже в большем, — и подумала, что вряд ли стоит возвращаться к ней.

«Мэдди, — снова и снова говорил ей Джек (он был мертв для всего мира, но оставался жить у нее в голове), — единственное, на что ты способна, принимая решение, — это не принимать никакого решения». В ее сознании он оставался живым, каким может быть умерший близкий человек — так по крайней мере она думала тогда.

Гордон свободно говорил по-английски с обычным американским акцентом, носил общепринятый деловой костюм, но было в нем что-то иностранное, и не только смуглый цвет лица с гладкими, без намека на бородку щеками и узкие монгольские глаза, совершенно не вязавшиеся с его арийским носом. Трудно было понять, откуда он родом.

И ее мать была ничем не лучше.

— Мы вовсе не шпионы, если именно эта мысль пришла вам в голову, сказал он.

Они говорили по телефону. Мэдди ждала и надеялась, что мать скажет: ей нужно вернуться домой. Однако миссис Салливэн ничего дельного не могла сказать, разве что ребенку не старше десяти лет.

Эверард усмехнулся.

— Может быть, тебе лучше вернуться сюда, — все-таки заметила она однажды в разговоре нерешительным голосом. Мэдди не могла понять, что ее мать имеет в виду: пожалуйста, возвращайся домой или — пожалуйста, не принимай всерьез мое предложение, которое я сделала ради проформы. Мэдди провела бесконечные бессонные ночи, пытаясь решить, что на самом деле хотела сказать мать, и в результате совсем запуталась.

— Простите, только, ради бога, не подумайте, что я поддался всеобщей шпиономании. К тому же у меня никогда не было доступа к секретным данным. Но в вашем объявлении говорится о заграничных командировках, а при теперешней ситуации… Словом, я не хотел бы лишиться своего заграничного паспорта.

Затем начались роковые события, и самым большим утешением оказалось то, что на попечении Дженни было только одно маленькое кладбище, где во многих могилах покоились пустые гробы. То, что раньше казалось ей достойным сожаления, стало теперь настоящим благом, ниспосланным свыше. На Литл-Талле находились два кладбища, и оба относительно большие. Ей начало казаться, что жить на Дженни и ждать дальнейшего развития событий куда безопаснее.

Эверард был высок ростом, широкоплеч, темноволос и коротко пострижен, но на лице его уже проступали следы пережитого.

Здесь Мэдди могла жить и наблюдать, погибнет мир или уцелеет.

Если мир уцелеет, она будет ждать рождения ребенка.

Он положил на стол свои документы: свидетельство об увольнении из армии, справки о работе в различных фирмах в качестве инженера-механика. Гордон вроде и не посмотрел на эти бумаги.

И вот теперь, после жизни в пассивном повиновении и смутных решениях, которые обычно забывались, подобно снам, через час-другой после того, как Мэдди вставала с постели, она наконец начала справляться с делами. Она знала, что это объясняется всего лишь последствиями потрясений, обрушившихся на нее одно за другим, начиная со смерти мужа и кончая одной из последних телевизионных передач, которую она видела по спутниковому телевидению у Палсиферов. У них была установлена новейшая дисковая антенна. И вот на экране появился потрясенный молодой человек, которого убедили поработать репортером для компании Си-эн-эн. Он заявил, что теперь нет никаких сомнений в том, что президент Соединенных Штатов, его жена, государственный секретарь и эмир Кувейта, гость американского президента, а также остальные политические деятели, присутствовавшие на приеме, были заживо съедены в Восточной комнате Белого дома внезапно появившимися зомби.

Кабинет выглядел совсем обычно: стол, несколько стульев, бюро и дверь, ведущая, по-видимому, в другую комнату. Из окна открывался вид на забитую автомобилями нью-йоркскую улицу.

— Я хочу повторить это, — сказал временно оказавшийся в телестудии репортер. Красные прыщи пылали на его лбу и подбородке подобно стигматам, рот и щеки начали дрожать, руки судорожно тряслись. — Я хочу еще раз сообщить, что группа мертвецов только что пообедала президентом, его женой и многими другими политиками, явившимися в Белый дом, чтобы полакомиться лососиной и вишневым пирогом. — Затем юноша принялся хохотать как безумный и вопить изо всех сил:

— Вы независимы, — сказал человек, сидящий за столом. — Мне это нравится. Многие из тех, кто к нам приходят, чуть ли не ползут на брюхе и готовы благодарить даже за пинок в зад. Конечно, с вашими данными вы еще не потеряли надежду и можете получить работу и в другом месте. Кажется, это теперь называется «в порядке временного трудоустройства».

— Вперед, Иель! Була-була!

Наконец он вскочил и исчез с экрана, впервые на памяти Мэдди оставив столик «Новостей Си-эн-эн» без комментатор. Она вместе с Палсиферами молча сидела, потрясенная увиденным. В следующее мгновение столик комментатора исчез, и на его месте появилось рекламное объявление «Бокскар Уилли» — «эта поразительная коллекция не продается ни в одном магазине, и вы можете приобрести ее, только набрав номер 800», который тут же появился в нижней части экрана. Один из маленьких цветных карандашей Чейна Палсифера лежал на столе рядом с креслом Мэдди, и по какому-то странному наитию она взяла его и записала телефонный номер еще до того, как мистер Палсифер встал и молча выключил телевизор.

— Меня интересует работа у вас, — сказал Эверард. — Я много раз бывал за границей, как вы можете видеть по документам, и хотел бы еще поездить, хотя, честно говоря, все еще не понимаю, чем вы занимаетесь.

Мэдди пожелала им спокойной ночи и поблагодарила за то, что ей позволили посмотреть телевизор вместе с ними.

— Ты уверена, Мэдди, что у тебя все в порядке? — уже в пятый раз за вечер спросила Кэнди Палсифер, и Мэдди ответила в пятый раз, что у нее все отлично, что она превосходно справляется со своими делами. Кэнди сказала, что ей это известно, по если Мэдди хочет, она может переночевать в спальне Брайана на втором этаже. Мэдди обняла Кэнди, поцеловала ее в щеку и отклонила предложение с благодарностью. Наконец ей разрешили уйти. Преодолевая сильный ветер, она прошла полмили к своему дому и оказалась па кухне. Лишь там она поняла, что все еще держит в руке клочок бумаги с телефонным номером 800. Мэдди набрала этот номер и не услышала никакого ответа. Ни записанного на магнитную пленку голоса, говорящего ей, что сейчас все каналы связи заняты или нужный ей номер неисправен. Ни ревущей сирены, означающей разрыв линии. Ни щелчков, гудков или звонков. Полная тишина. Вот тогда Мэдди поняла, что конец света уже наступил или вот-вот наступит. Когда нельзя больше набрать номер 800 и заказать коллекцию «Бокскар Уилли», не продающуюся ни в одном магазине, когда впервые в жизни не услышишь голоса оператора, предлагающего ей подождать, сомневаться в конце света не приходилось.

— Мы занимаемся многими вещами. Позвольте, позвольте… вы воевали во Франции и в Германии.

Она чувствовала свой округлившийся живот, стоя у телефона, прикрепленного к стене в кухне, и произнесла вслух, впервые не отдавая себе отчета в том, что она говорит:

Эверард вздрогнул: в документах упоминались все его ордена и медали, но он мог бы поклясться, что Гордон не успел прочитать ни строчки.

— Рожать придется дома. Но в этом нет ничего страшного, если ты наготове и заранее приготовишься, девочка. Нужно только помнить, что другого выхода нет. Ничего не поделаешь, это будут домашние роды.

— Гм… Будьте любезны, положите руки на выступы подлокотников вашего кресла. Благодарю. Скажите, как вы реагируете на физическую опасность?

Мэдди ждала, что ее охватит страх, но страха не было.

— Я отлично с этим справлюсь, — сказала она; и на этот раз она слышала свой голос, и ее успокоил уверенный тон, с которым прозвучали собственные слова.

Эверард весь напрягся.

Ребенок.

— Послушайте…

Когда на свет появится ребенок, никакого конца мира уже не будет.

Глаза Гордона были прикованы к какому-то прибору на столе: это была простая пластмассовая коробка с индикаторной стрелкой и двумя циферблатами.

— Эдем, — произнесла она и улыбнулась. У нее была прелестная улыбка, улыбка мадонны. Не имело значения, сколько гниющих мертвецов таскается по земле (может быть, Бокскар Уилли среди них, кто его знает).

У нее будет ребенок, она родит его дома, и все еще останется вероятность, что наступит Эдем.

— Неважно. Можете не отвечать. Скажите, каковы ваши взгляды на интернационализм?

* * *

Первые сообщения поступили из австралийской деревушки в самой глубинке с памятным названием Фиддл-Ди. Первый американский город, где впервые были обнаружены ходячие мертвецы, имел, возможно, еще более запоминающееся — Тампер note 1, в штате Флорида. Первый отчет о случившемся появился в самой известной в Америке бульварной газете, продаваемой в супермаркетах, — «Взгляд изнутри».

— Послушайте, я…

МЕРТВЕЦЫ ОЖИЛИ В МАЛЕНЬКОМ ГОРОДКЕ ВО ФЛОРИДЕ!

— Коммунизм? Фашизм? Как относитесь к женщинам? Чем еще интересуетесь?.. Это все. Можете не отвечать.

— вопил заголовок. Отчет начался с пересказа краткого содержания кинофильма «Ночь живых мертвецов», который Мэдди не смотрела. Затем упоминался другой фильм — «Любовь Макумбы», который она тоже не видела. Статья сопровождалась тремя фотографиями. Одной из них был кадр из фильма «Ночь живых мертвецов»: люди, похожие на беглецов из сумасшедшего дома, стояли ночью возле одинокой фермы. Другая фотография представляла собой кадр из «Любви Макумбы», где была изображена блондинка, у которой бюстгальтер-бикини поддерживал груди, казалось, размером с тыквы рекордного урожая. Блондинка вытянула перед собой руки и в ужасе кричала, глядя на кого-то, похожего на чернокожего в маске. Третья фотография вроде бы была снята в городе Тампере, Флорида, — расплывчатый зернистый снимок человека неопределенного пола, стоящего перед видеомагазином. В статье говорилось, что фигура была обернута в «погребальные одежды, в которых и вылезла из могилы», но это мог быть просто кто-то в грязной рубашке.

— Какого черта? Что все это значит? — взорвался Эверард.

Ничего впечатляющего. «Снежный человек насилует мальчика из церковного хора» — на прошлой неделе, «мертвецы оживают» — на этой неделе, «карлик — массовый убийца» — на следующей.

Ничего впечатляющего, по крайней мере до тех пор, пока мертвецы не начали оживать и в других местах. Ничего сверхъестественного до того момента, пока по телевидению не показали первый документальный фильм («Попросите детей выйти из комнаты на это время», — мрачным голосом посоветовал комментатор Том Брокау). Фильм показывал разложившиеся чудовища, у которых голые кости выступали сквозь высохшую кожу. Они оказались жертвами дорожных происшествий, с которых в могилах слез грим, наложенный гробовщиками, чтобы скрыть ужасные последствия смерти, и потому разорванные лица и разбитые черепа стали ясно видны. У женщин в забитых могильной землей волосах копошились черви и личинки. Их лица выглядели то пустыми и бессмысленными, то наполненными хитрой и одновременно идиотской расчетливостью. Ничего впечатляющего до тех пор, пока в одном из номеров журнала «Пипл», запечатанном в прозрачный пластик с оранжевой наклейкой «Не для продажи несовершеннолетним», не были опубликованы первые ужасающе откровенные фотографии.

— Небольшой психологический тест. Забудьте об этом. Меня не интересуют ваши взгляды, разве что с точки зрения основных эмоциональных рефлексов.

И вот тогда это стало впечатляющим.

Вы видите снимок разлагающегося человека, все еще одетого в пропитанные грязью остатки костюма от «Брукс бразерс», в котором его похоронили. Он впивается зубами в горло кричащей женщины в майке с надписью «СОБСТВЕННОСТЬ ХЬЮСТОН ОЙЛЕРЗ».

Гордон откинулся на спинку кресла и сомкнул кончики пальцев.

И тогда вы внезапно понимаете, что дело по-настоящему серьезно.

Сразу посыпались взаимные обвинения и угрозы, и в течение трех недель внимание всего мира было отвлечено от мертвецов, вылезающих из могил подобно чудовищным мотылькам, покидающим сгнившие коконы, и приковано к двум великим ядерным державам. Казалось, они двигались навстречу друг другу, готовые столкнуться в смертельной схватке.

— Пока все идет очень хорошо. Теперь я объясню вам, в чем дело. Мы занимаемся, как я уже говорил, очень секретной работой. Мы… Гм… Собираемся устроить небольшой сюрприз нашим конкурентам. — Он усмехнулся. — Если хотите, можете прямо отсюда отправиться в ФБР. Нас уже проверяли и выдали нам, так сказать, полное отпущение грехов. Там вам сообщат, что мы действительно ведем финансовые операции и занимаемся технологическими исследованиями во всех странах мира. Но существует еще один аспект нашей работы, и для нее нам нужны люди. Я заплачу вам Сто долларов, если вы пройдете вон в ту комнату и разрешите себя обследовать. Это займет три часа вашего времени. Если вы нам не подойдете, тем дело и кончится. Если подойдете, мы подпишем с вами контракт, расскажем о работе и начнем вас обучать. Ну как, годится?

В Соединенных Штатах нет никаких зомби китайского происхождения, заявили телевизионные комментаторы коммунистического Китая. Это всего лишь изощренная ложь, целью которой является замаскировать подлое нападение США на Китайскую Народную Республику с помощью химического оружия, что будет намного ужаснее того, что случилось в индийском городе Бхопале. Правительство Китайской Народной Республики предупреждает американское правительство, что, если в течение десяти суток мертвые товарищи, вылезающие сейчас из своих могил, не вернутся в них самым достойным образом, оно будет вынуждено принять весьма серьезные меры. Все американские дипломаты были высланы из Китая, а нескольких американских туристов забили насмерть.

Эверард заколебался. Ему не нравилась эта поспешность. Обычный кабинет и несколько странный человек… За всем этим что-то скрывалось…

Президент США (которому скоро предстояло самому стать лакомым блюдом для зомби), пополневший на пятьдесят фунтов после выборов на второй срок, отозвался так: «Посмотрите-ка лучше на себя! Американское правительство, сообщил он, обращаясь к народу, имеет неопровержимые доказательства, что в Китае ожившие мертвецы были намеренно выпущены из могил. Сколько бы косоглазый главный Панда ни утверждал, что по его стране бродит более восьми тысяч живых трупов в поисках окончательного коллективизма, у нас есть определенные доказательства, что их меньше сорока. Не мы, а китайцы совершили гнусный акт применения химического оружия, оживив преданных своей стране мертвых американцев, заставив их пожирать других, еще живых патриотов Америки. Если эти американцы — некоторые из них были к тому же добрыми демократами — не улягутся через пять дней достойным образом обратно в свои могилы, Красный Китай превратится в дымящуюся груду шлака».

НОРАД — Объединенная система противовоздушной обороны Американского континента — была приведена в боевую готовность, но тут английский астроном Хамфри Дагболт увидел в космосе спутник. Или космический корабль. Или какое-то существо. Или что-то еще, черт его знает что. Дагболт не был даже профессиональным астрономом, а всего лишь любителем, проводившим свободное время, наблюдая за небом в свой телескоп на западе Англии. Можно сказать, он ничем особенным не отличался и тем не менее почти наверняка спас мир от термоядерного столкновения, а может быть, и от всеобщей атомной войны. Совсем неплохо для человека со сдвинутой носовой перегородкой, страдающего чешуйчатым лишаем.

— Я подпишу с вами контракт только после того, как узнаю, в чем заключается работа, — сказал он.

Сначала показалось, что две политические системы зашли так далеко, что просто не хотят верить в наблюдения Дагболта, несмотря на то, что Королевская обсерватория в Лондоне проверила наблюдения и признала фотографии Дагболта подлинными.

— Как угодно. — Гордон пожал плечами. — Тесты покажут, подходи Те ли вы нам. У нас очень совершенная аппаратура.

Наконец крышки пусковых шахт все-таки закрылись, и телескопы всего мира нацелились с неохотой на звезду Полынь.

Меньше чем через три недели после того, как первые фотографии появились на страницах английской газеты «Гардиан», с вершин Ланцхоу взлетела объединенная американо-китайская космическая экспедиция для обследования нежелательного пришельца. На борту космического корабля находился и известный теперь всем астроном-любитель со своей сдвинутой носовой перегородкой и чешуйчатым лишаем. Говоря по правде, было бы трудно не допустить участия Дагболта в экспедиции — он стал всемирным героем, самым знаменитым англичанином после Уинстона Черчилля. Когда за день до взлета один из репортеров спросил Дагболта, не боится ли он, тот рассмеялся необычайно заразительным смехом, потер свой действительно огромный нос и воскликнул:

По крайней мере, это оказалось правдой. Эверард более или менее развирался в методах современной психологии: энцефалография, ассоциативные тесты. Но он никогда в жизни не видел ни одного из тех упрятанных в кожухи приборов, которые жуясжали и мигали вокруг. Вопросы, «вторые ему задавал ассистент — неопределенного возраста человек»; белым, ничего не выражающим лицом и абсолютно лысый, — казались ему беспредметными. И что это за металлический колпак, который ему надели На голову? Куда вели от него многочисленные провода?

— Окаменел от ужаса, мой мальчик! Совсем окаменел!

Он украдкой бросал взгляды на шкалы различных приборов, но таких букв и цифр он раньше никогда не видел. Не английские, не французские, не русские, не греческие, не китайские — такие буквы и цифры вообще не могли существовать в году 1954-м от Рождества Христова. Возможно, уже тогда Эверард начал подозревать истину.

Оказалось, что у него были на это все основания.

И не только у него.

Он с удивлением отметил, что в ходе этих тестов стал узнавать себя все лучше: Мэнсон Эммерт Эверард, 30 лет, лейтенант в отставке, служил в инженерном корпусе вооруженных сил США; работал проектировщиком и производственником в Америке, Швеции, Аравии; все еще холостяк, но все больше завидующий своим женатым друзьям, не имеет своей девушки, никаких других связей, немного библиофил, великолепно играет в покер, любит лошадей, оружие и парусный спорт; в отпуске увлекается рыбалкой и туризмом. Все это он, конечно, о себе знал, но только как отдельные факты. Сейчас же у него возникло особое чувство: он вдруг ощутил себя как единый организм, будто каждая отдельная его черточка стала частью чего-то целого.

Последние шестьдесят одну секунду телевизионной трансляции с китайско-американского корабля «Стопин — Трумэн» правительства всех трех стран, принимавших участие в экспедиции, сочли слишком ужасными для демонстрации публике, и потому не было выпущено официального коммюнике. В том, разумеется, не было никакой необходимости — почти двадцать тысяч операторов-любителей наблюдали за происходящим на борту корабля. По-видимому, девятнадцать тысяч из них вели запись на пленку в тот момент, когда корабль был — есть ли для этого иное слово? — захвачен.

Голос китайца: Черви! Мне кажется, что огромный шар червей…

Голос американца: Боже мой! Осторожнее! Он направляется к нам!

Голос Дагболта: Происходит выдавливание левого иллюминатора…

Голос китайца: Нарушена герметичность корабля! Нарушена герметичность! Всем надеть космические костюмы, друзья! (Бормотание, не поддающееся расшифровке.)

Голос американца: …и мне кажется, что он проедает…

Голос женщины-китаянки (Чинг-Линг Сунг): О, прекратите, прекратите это, глаза…

Он вышел из комнаты очень усталым и насквозь мокрым от пота. Гордон предложил ему сигарету и торопливо пробежал глазами закодированные листки, которые протянул ассистент. Время от времени он бормотал вслух: «Зета-20 кортикальная… здесь недифференцированная оценка… психическая реакция на антитоксин… ослабление центральной координации…».

(Звук взрыва.)

Он перешел в разговоре с ассистентом на незнакомый язык с такой интонацией и чередованием гласных и согласных, которое Эверард, хоть он и знал разнообразнейший английский слэнг и диалекты, никогда в жизни не слышал.

Голос Дагболта: Произошла взрывная декомпрессия. Я вижу три… нет, четыре мертвых тела, и повсюду черви… повсюду черви…

Голос американца: Иллюминатор шлема! Иллюминатор шлема! Иллюминатор шлема!

Прежде чем он оторвался от бумаг, прошло еще полчаса. Эверарда охватило беспокойство, его так и подмывало встать и уйти, но любопытство одержало верх. Наконец Гордон обнажил свои невероятно белые зубы в широкой улыбке:

(Вопль.)

Голос китайца: Где моя мама! Боже мой, помоги мне, мама!

— Ах! Наконец-то! Знаете ли вы, что мне пришлось отклонить уже двадцать четыре кандидатуры? Но вы подойдете. Вы определенно подойдете.

(Вопли. Звуки, похожие на то, как беззубый старик всасывает картофельное пюре.)

— Подойду — для чего?

Голос Дагболта: Кабина корабля наполнена червями — по крайней мере они напоминают червей, — а это значит, что они действительно черви, это становится все ясней. Судя по всему, черви переброшены со спутника — если мы считаем его спутником, — и кабина нашего корабля наполнилась плавающими частями человеческих тел. По-видимому, космические черви выделяют какую-то кислоту… В этот момент включились ракеты-ускорители; продолжительность действия 7,2 секунды. Это могла быть попытка спастись или протаранить спутник. Как бы то ни было, маневр оказался неудачным. По-видимому, дюзы ракет оказались забиты червями, и капитан Лин Янг — или кто там руководил действиями корабля — пришел к выводу, что неизбежен взрыв топливных баков из-за засорения ракетных дюз. Отсюда и выключение двигателей.

Эверард подался вперед, чувствуя, как учащается его пульс.

Голос американца: О всемогущий Господь, они внутри моей головы, пожирают мой мозг…

— Для Патруля. Вы будете вроде как полицейским.

(Атмосферные помехи.)

— И что же? Где именно?

Голос Дагболта: Мне представляется, что в целях предосторожности следует отступить в продовольственный склад. Все остальные погибли, сомневаться в этом не приходится. Жаль. Храбрые люди. Даже этот жирный американец, который постоянно ковырял в носу. Однако, с другой стороны, я считаю…

(Атмосферные помехи.)

— Везде. И во все времена. Приготовьтесь, сейчас вы услышите нечто невероятное. Наша компания, хоть и вполне легальная, всего лишь своего рода ширма и средство для добывания необходимых фондов. Наше настоящее дело — патрулирование времени.

Голос Дагболта: …все-таки мертвые, потому что Чинг-Линг Сунг, вернее, оторванная голова Чинг-Линг Сунг, только что проплыла мимо меня с открытыми и мигающими глазами. Она, по-видимому, узнала меня и…

(Атмосферные помехи.)

Голос Дагоодта: …вокруг меня. Повторяю, меня окружили со всех сторон. Извивающиеся твари. Они… послушайте, кто-нибудь знает, что…

(Дагболт кричит и ругается, потом просто кричит. Снова сосущие звуки беззубого старика.)

2

(Передача закончена.)

* * *

Академия находилась на американском Западе в теплом олигоценовом периоде, когда среди лесов и травянистых полян жалкие предки человека в трепете скрывались, заслышав поступь гигантских млекопитающих Академия была основана тысячи лет назад, должна была просуществовать еще полмиллиона лет — срок вполне достаточный для того, чтобы обучить и выпустить столько патрульных, сколько потребуется Патрулю времени, — и затем быть тщательно уничтожена, чтобы от нее не осталось и следа. Позже настанет ледниковый период и появятся люди, и в году 19352 (7841 год Мореннианской Победы) эти люди откроют способ путешествий во времени и вернутся в олигоценовый период, чтобы основать в нем Академию.

Космический корабль «Сяопин — Трумэн» взорвался через три секунды. Выделение червей из огромного шара, получившего название звезды Полынь, наблюдали с Земли более чем в триста телескопов. Когда наступила шестьдесят первая секунда этой короткой и жалкой схватки, корабль был опутан чем-то действительно похожим на червей. К концу последней передачи он полностью исчез в извивающейся массе, присосавшейся к нему. Через несколько мгновений после взрыва метеорологический спутник сделал снимок разлетающихся остатков, которые порой, несомненно, представляли собой червей, разорванных при взрыве на части. Оторванную человеческую ногу с обрывками китайского космического костюма опознать оказалось легче всего.

Вообще-то говоря, все это не имело большого значения. Ученые и политические деятели обеих стран точно знали, где находится звезда Полынь: прямо над расширяющимся отверстием в озоновом слое. Она посылала что-то вниз, на Землю, и отнюдь не цветы.

Это был комплекс больших низких зданий с округлыми линиями, окрашенных в мягкие цвета и расположенных на травянистых полянах между гигантскими древними деревьями на фоне холмов и лугов, опускавшихся к большой коричневой реке. По ночам иногда слышался рев тираннозавров и далекий рык саблезубого тигра.

Далее звезду Полынь обстреляли ракетами с земной поверхности. Она легко увернулась от них и снова встала над озонной дырой.

На экране телевизора Палсиферов, работающего от спутниковой антенны, было видно, как все больше мертвецов вылезало из могил, но теперь их поведение заметно изменилось. Сначала зомби кусали людей только тогда, когда те подходили слишком близко, но за несколько недель до того, как телевизор Палсиферов — образец высокой технологии «Сони» — начал показывать только широкие белые полосы, мертвецы стали сами приближаться к живым людям. Казалось, они вошли во вкус и им нравилось то, что они кусаются. Последнее и окончательное усилие уничтожить проклятую звезду было предпринято Соединенными Штатами. Президент одобрил попытку уничтожить звезду Полынь с помощью термоядерных бомб, постоянно находящихся на околоземной орбите. Он мужественно забыл все свои предыдущие заявления, в которых говорилось, что Америка никогда не размещала в космосе средства СОИ и не собирается делать этого в будущем. Впрочем, никто не вспомнил о предыдущих заявлениях президента. По-видимому, все молились за успех этой попытки.

Эверард вышел из машины времени — большой, неопределенной формы металлической коробки. В горле у него пересохло. Он чувствовал себя так же, как и в первый день в армии — двенадцать лет назад или, если угодно, от пятнадцати до двадцати миллионов лет в будущем: одиноким и беспомощным; как и тогда, им владела одна только мысль — найти какой-нибудь достаточно благовидный предлог, чтобы удрать домой. Его немного утешило, что из других машин времени вышло около пятидесяти молодых мужчин и женщин. Новоприбывшие сбились в кучу, видимо, чувствуя себя очень неуютно. Вначале они не разговаривали и только глазели друг на друга. Эверард заметил на ком-то воротничок и котелок времени президента Гувера; моды и прически доходили до 1954 года и, по-видимому, представляли более поздний период. Откуда, например, эта девушка в переливчатых, облегающих брюках, с зеленой помадой на губах и фантастически взбитыми желтыми волосами? Нет, из какого времени?

Это была хорошая идея, но, к сожалению, из нее ничего не вышло. Ни одна ракета не вылетела из орбитального устройства. Таким образом, не сработали двадцать четыре стартовые установки из двадцати четырех.

Такова оказалась современная технология.

Рядом с ним очутился мужчина лет двадцати пяти; судя по его худощавому лицу и потертым твидовым брюкам — англичанин. Казалось, под изысканными манерами он скрывает какое-то глубокое горе.

* * *

— Привет, — сказал Эверард. — Давайте хоть покамест познакомимся.

И тогда, после всех потрясений на земле и в небе, возникла проблема одного маленького кладбища на острове Дженни. Но даже это не имело большого значения для Мэдди, потому что на самом деле ее там не было. Поскольку конец цивилизации был так близок, а остров отрезан — к счастью, отрезан, по мнению проживающих па нем, — от остального мира, прежние традиции восстановились с безмолвной, но несомненной силой. К этому моменту все они знали, что должно случиться; дело было только во времени. Итак, встал вопрос времени и готовности к решающему моменту.

Он назвал себя.

Женщин решили не привлекать.

— Чарлз Уиткомб, Лондон, 1947, - смущенно ответил тот. — Только что демобилизовался из Королевского Воздушного флота — и решил податься сюда. Теперь не знаю, может и зря.

Список сторожей выпало составить, разумеется, на долю Боба Даггетта. Это было вполне справедливо, потому что Боб был председателем городской управы на Дженни уже целую тысячу лет. На другой день после смерти президента Боб Даггетт собрал первое в истории города со времен Гражданской войны собрание мужчин. Ни о президенте, ни о его первой леди, бессмысленно бродящих по улицам Вашингтона и обгладывающих человеческие руки и ноги, подобно тому как люди обгладывают куриные ножки на пикниках, не было упомянуто. Это было уж слишком, даже если этот сукин сын и его белокурая жена были демократами. Мэдди не присутствовала на собрании, но слышала о нем. Дэйв Имонс рассказал ей все, что требовалось.

— Вполне понятно, — ответил Эверард, думая о предложенной ему зарплате. Пятнадцать тысяч в год для начала! Интересно, как бни исчисляют время. Очевидно, исходя из фактического срока жизни каждого.

— Вы все здесь мужчины и знакомы с создавшейся ситуацией, — произнес Боб. Он выглядел желтым, словно страдал от желтухи, и присутствующие вспомнили его дочь, единственную из четырех, все еще живущую в своем доме на острове. Остальные трое перебрались в другие места, то есть на континент.

Но, черт побери, если уж речь зашла об этом, у всех есть родственники на материке.

К ним подошел приятного вида молодой человек в ладно сидящей форме, поверх которой был накинут темно-синий плащ, переливающийся так, будто он усыпан звездами. У него было открытое улыбающееся лицо, говорил он без какого-либо выраженного акцента.

— Здесь, на Дженни, у нас только одно кладбище, — продолжал Боб, — и здесь пока еще ничего не случилось, однако это не значит, что так будет и дальше. Ничего не случилось до сих пор во многих местах… Но, судя по всему, когда что-то вроде этого начинает случаться, все происходит чертовски быстро.

— Здорово, ребята! — сказал он приветливо. — Добро пожаловать в Академию. Полагаю, все тут говорят по-английски?

Послышались возгласы одобрения из уст мужчин, собравшихся в гимнастическом зале местной школы — единственном месте, достаточном, чтобы вместить всех. Всего собралось около семидесяти человек самого разного возраста — от восемнадцатилетнего Джонни Крейна до двоюродного дедушки Боба Даггета — Фрэнка, которому стукнуло восемьдесят. У него был один глаз стеклянный, и он жевал табак. В гимнастическом зале, разумеется, не было плевательницы, поэтому Фрэнк Даггетт принес с собой пустую банку из-под майонеза и сплевывал табачный сок в нее. В данный момент он так и поступал.

Эверард заметил какого-то мужчину в потрепанной немецкой военной форме, одного индийца и еще несколько человек из разных стран.

— Приступай к делу и не тяни кота за хвост, Бобби, — сказал он. — Ты не на предвыборном собрании, и у нас мало времени.

— Тогда будем говорить по-английски, пока не выучите темпоральный. — Он встал поудобнее, упершись руками в бока. — Меня зовут Дард Келм. Я родился-… одну минутку… да, в 9573 году от Рождества Христова, но я специализировался как раз на вашем периоде. Кстати, этот период охватывает годы с 1850 по 1975, и каждый из вас родился где-то в промежутке между этими датами. Можете, когда вздумается, поплакаться мне в жилетку, если что не так. Я здесь специально для этого. В нашей Академии учат не совсем так, как вы, может быть, думаете. Мы не обучаем много людей сразу и не требуем школьной или военной дисциплины. Каждый из вас пройдет как индивидуальное, так и общее обучение. Мы не наказываем за неуспеваемость, так как уже предварительное обследование исключило всякую ее возможность и предопределило почти полную гарантию успеха в вашей будущей работе. Каждый из вас обладает высоким умственным потенциалом, исходя из критериев своей эпохи. Однако различие в ваших способностях требует индивидуального обучения, для того чтобы добиться максимума от каждого. Никаких формальностей у нас здесь нет, за исключением, разумеется, правил обычной вежливости. Помимо занятий у вас, естественно, будет и время для отдыха. Мы не собираемся требовать от вас более того, на что вы способны. Мне остается только добавить, что рыбалка и охота здесь хороши даже в двух шагах от здания Академии, а если отъехать на пару сот миль, так это сплошная фантастика. Если нет вопросов, следуйте за мной, и я размещу вас по комнатам.

Снова послышалось одобрительное ворчание, и Боб Даггетт покраснел. Каким-то образом его двоюродному дедушке всегда удавалось выставить его неудачником и к тому же дураком, а больше всего на свете он терпеть не мог, когда из него делали неудачника и дурака. К тому же его называли Бобби. Черт побери, он владел недвижимостью и еще содержал этого старого пердуна, даже покупал ему жевательный табак!

Дард Келм показал им технические приспособления в каждой из стандартных комнат для отдыха и занятий. Такие технические новинки, очевидно, должны были войти в повседневный обиход примерно в 2000 году: непритязательная мебель, послушно принимающая формы того, кто на нее садится, кондиционеры, экраны, способные воспроизводить любую кино- или фонозапись из большой коллекции. А в общем ничего необычайного. Каждый учащийся имел свою комнату в здании, где располагались спальни. Общая столовая помещалась в другом месте, но обед можно было заказать и «на дом», для какой-нибудь вечеринки. Эверард почувствовал, что напряжение постепенно отпускает его.

Но сказать все это вслух Боб Даггетт не решился — глаза старого Фрэнка походили на кусочки льда.

Для новоприбывших был устроен банкет. Блюда подавались более или менее знакомые, но бесшумные машины, подающие их на стол, были совершенно необычны. На столах появилось вино, пиво, сигареты, табак.

— Ну хорошо, — кротко произнес Боб. — Дело обстоит так. Нам нужно по двенадцать человек в каждую смену. Через пару минут я зачитаю список. Каждая смена будет длиться четыре часа.

Может быть, в пищу было что-то подмешано, потому что Эверард, как и все другие, почувствовал приятное возбуждение. Он кончил тем, что принялся барабанить буги-вуги на рояле, в то время как группа молодых людей так же тщетно сотрясала воздух, пытаясь спеть какую-то песню.

— Я могу выдержать и подольше! — заявил Мэтт Арсенолт. Дэйви рассказал потом Мэдди, что после того как собрание закончилось, Боб выразил неудовольствие. По его мнению, такой парень, как Мэтт Арсенолт, который вечно сидит на пособии по безработице, в жизни не осмелился бы сказать такое перед жителями острова, людьми старше его, если бы его собственный дедушка не назвал его Бобби, словно он был мальчишкой, а не мужчиной под пятьдесят.

Только Чарлз Уиткомб сидел в стороне. Дард Келм, смакующий в уголке вино, был достаточно тактичен и не пытался втянуть его в общее веселье.

— Может быть, сможешь, а может, и нет, — ответил Мэтту Арсенолту Боб, — но у нас здесь много людей, готовых послужить обществу, и никто из них не заснет во время дежурства.

Эверард решил, что ему здесь понравится. Но в чем заключается и как будет организована его работа, каковы ее цели, все еще оставалось для него неясным.

— Я не собирался…

— Тебя вообще никто не имел в виду, — прервал его Боб. — Это не детская игра. Сядь и помолчи.

— Путешествие во времени было открыто, когда Хоритская ересь почти распалась, — говорил Келм в лекционном зале. — Подробности вы узнаете позже, а сейчас я просто скажу, что это был бурный век, когда гигантские концерны сражались не на жизнь, а на смерть за коммерческое и генетическое господство, а различные правительства были просто пешками в галактической игре. Эффект времени был побочным продуктом в поисках средств космического гиперперехода, который, как понимают некоторые из вас, требует для своего описания тончайшего математи чес кого аппарата… так же, впрочем, как и путешествие в прошлое. Я сейчас не буду вдаваться в теорию — кое-что об этом вы узнаете впоследствии на занятиях физикой, — а просто скажу, что речь идет о математических зависимостях, выраженных бесконечными величинами в континууме четырехмерного пространства — 4N, где N — общее число частиц во Вселенной. Естественно, группа, обнаружившая этот эффект, так называемая группа Девяти, четко представляла себе последствия своего открытия. Не только коммерческие — в таких отраслях, как торговля, добыча полезных ископаемых и тому подобное, — но и военные: то есть возможность нанесения противнику смертельного удара. Ведь время изменчиво, прошлое можно изменить.

Мэтт Арсенолт открыл было рот, чтобы сказать еще что-то. Потом посмотрел на людей, сидящих вокруг, в том числе и на старого Фрэнка Даггетта, и решил промолчать.

— Если у кого есть ружье, принесите его с собой на дежурство, — продолжал Боб. Теперь, поставив на место Арсенолта, он чувствовал себя уверенней. — Только не берите малокалиберки. А те, у кого ружья меньше двадцать второго калибра, получат оружие здесь.

— Вопрос!

— Я и не знал, что в школе есть такой запас, — заметил Кэл Партридж, и в зале послышался смех.

Это была девушка из 1972 года, Элизабет Грей, в своей эпохе — подающий надежды физик.

— И в школе этого не знали, но запас оружия будет, — сказал Боб, — потому что каждый из вас, у кого больше одного ружья выше двадцать второго калибра, принесет его сюда.

— Да? — вежливо сказал Келм.

— Он посмотрел на Джона Уирли, директора школы.

— Ты не будешь возражать, Джон, если мы станем хранить оружие в твоем кабинете?

— Мне кажется, вы описываете логически невозможную ситуацию.

Уирли кивнул. Позади него священник Джонсон расстроенно потирал руки.

Я, конечно, допускаю путешествие во времени как таковое, раз уж мы находимся здесь, но ни одно событие не могло и произойти, и не произойти.

— Ни хрена у вас из этого не выйдет, — возразил Оррин Кэмпбелл. — У меня дома остаются жена и двое детей. Что они будут делать, если компания трупов явится на ужин в День благодарения, пока я буду на дежурстве? Ведь им нужно чем-то обороняться.

Это — внутреннее противоречие.

— Если мы хорошо исполним свое дело на кладбище, то никто не явится к тебе в дом, — упрямо стоял на своем Боб. — Некоторые из вас имеют револьверы. Нам они не нужны. Подумайте сами, каким женщинам можно доверить оружие и каким нет, и вручите им револьверы. Мы соберем членов семей в группы.

— Только не тогда, когда в основе лежит логика Алеф-суб-Алеф, — сказал Келм. — А происходит вот что: допустим, я отправился назад в прошлое и предотвратил встречу вашего отца с вашей матерью. Вы бы никогда не родились. Этот небольшой эпизод из истории Вселенной выглядел бы совершенно иначе. Оказалось бы, что он с самого начала был иным, несмотря на то, что у меня в памяти сохранилось бы и первоначальное, исходное положение вещей.

— Они там смогут играть в лото, — хихикнул старый Фрэнк, и Боб улыбнулся. Вот это уже будет получше, подумал он.

— Ну хорошо, а как насчет вас самого? — не сдавалась Элизабет. — Вы бы перестали существовать?

— По ночам мы расставим вокруг кладбища грузовики с включенными фарами и ярко осветим его. — Боб посмотрел на Санни Дотсона, заведующего заправочной станцией «Амоко», единственной заправочной станцией на острове. Санни занимался не столько заправкой грузовиков и автомобилей, сколько заправкой лодок для ловли омаров и прогулочных катеров в летние месяцы. Остров был невелик, и потому ездить куда-то особенно не приходилось, да и на материке горючее стоило на десять центов дешевле. — Ты сможешь снабжать их горючим?

— А мне представят квитанции за потраченный бензин?

— Нет, потому что я бы принадлежал к моменту истории, предшествовавшему моему вмешательству. Давайте применим это к вам. Если бы вы вернулись, скажем, в 1946 год и предотвратили брак ваших родителей в 1947 году, вы все же существовали бы в этом году; вы не перестали бы существовать только потому, что оказали влияние на события того времени. То же самое произошло бы, если бы вы пробыли в 1946 году хоть одну микросекунду до того, как убить человека, который, останься он в живых, стал бы вашим отцом.

— Речь идет о том, чтобы спасти твою задницу, Санни, — сказал Боб. — Когда положение снова нормализуется — если оно нормализуется, — думаю, ты компенсируешь свои затраты.

Санни оглянулся вокруг, увидел устремленные на него суровые взгляды и пожал плечами. Он выглядел угрюмым, но, по правде говоря, скорее казался озадаченным, вспоминал на следующий день Дэйви.

— Но тогда бы я существовала, не будучи… не будучи рождена, — запротестовала она. — У меня была бы своя жизнь и воспоминания… и… всякое такое… хотя меня и вовсе не было бы на свете.

— У меня не больше четырехсот галлонов горючего, — предупредил Санни, — главным образом дизельного топлива.

Келм пожал плечами.

— На острове имеется пять генераторов, — заметил Берт Дорфман. — Все они работают на дизельном топливе. Если понадобится, я могу установить осветительные огни. — Когда Берт начинал говорить, все его слушали: он был единственным евреем на острове, его считали одновременно своего рода Дон Кихотом и бесстрашным подобием оракула, работающим половину дня.

В зале послышался тихий шепот. Если Берт сказал, что может сделать что-то, на него можно положиться. Он был не только евреем, но и электриком, а на островах существовало мнение, неофициальное, но твердое, что лучше электриков-евреев в природе не бывает.

— Что с того? Вы настаиваете на том, что закон случайности или, точнее говоря, закон сохранения энергии касается только непрерывных функций. В действительности же вполне возможна и прерывность.

— Нам нужно осветить кладбище ярче сцены, — заметил Боб.

Поднялся Энди Кингсбери.

Он рассмеялся и склонился над кафедрой.

— Я слышал, что если прострелить такому существу голову, оно иногда умирает окончательно, а иногда — нет, — сказал он.

— У нас есть бензопилы, — упрямо произнес Боб, — и если оно не захочет умирать… ну что ж, мы можем позаботиться, чтобы оно не ушло слишком далеко живым.

— Конечно, существуют и вещи невозможные, — сказал он. — Вы, например, не можете стать собственной матерью: этого не допускают законы генетики. Бели бы вы вернулись в прошлое и вышли замуж за своего бывшего отца, дети были бы другими, ни один из них не был бы вами, поскольку у каждого из них оказалась бы только половина ваших хромосом.

На том собрание закрылось, ознакомившись с графиком дежурств.

Он откашлялся.

* * *

— Давайте не отклоняться от темы. Все подробности вы узнаете за время обучения, я же даю вам только основы. Итак, продолжим: группа Девяти разрешила проблему путешествий в прошлое и таким образом добилась возможности либо пресекать действия своих врагов в зародыше, либо вообще помешать их появлению на свет. И вот тогда появились данеллиане.

Прошло шесть дней и шесть ночей, и охранники, расставленные вокруг маленького кладбища на острове Дженни, стали чувствовать себя как-то глупо. («Я вот просто не знаю, стою ли я на страже или ковыряю в носу», — заметил однажды Оррин Кэмпбелл, когда с дюжину часовых у ворот кладбища играли в покер.) Но когда это началось… события стали развиваться весьма стремительно.

Дэйв рассказал потом Мэдди, что он услышал звук, похожий на завывание ветра в трубе в штормовую ночь. И тут же памятник на могиле, где нашел последнее упокоение Майкл, сын мистера и миссис Фурнье, умерший от белокровия в семнадцать лет, упал. Майкл был единственным ребенком в семье, мать с отцом такие приятные люди… Через мгновение изуродованная рука с кольцом Ярмутской академии на указательном пальце, покрытым мхом, поднялась над землей, проткнув жесткий дерн. При этом один из пальцев оторвался.

Впервые он оставил свою свободную, чуть ироничную манеру говорить.

Земля заколебалась (подобно животу беременной женщины, готовящейся выбросить находящегося в чреве ребенка, едва не сказал Дэйв, но тут же передумал), большая волна прокатилась в закрытую бухту. А затем юноша сел, только его трудно было узнать после двухлетнего пребывания в могиле. Мелкие щепки торчали из того, что осталось от его лица, сказал Дэйви, и блестящие голубые нити запутались в космах его волос. «Это от обивки гроба», — пояснил ей Дэйви, глядя на свои нервно сплетенные пальцы.

Перед ними стоял человек, оказавшийся перед непознаваемым. Негромко он продолжал:

Мэдди кивнула.

— Данеллиане — часть будущего, нашего будущего, которое наступит примерно через миллион лет после моей эпохи. Люди там достигли такого развития… что нет слов, чтобьгэто окисать. Вы, вероятно, никогда не встретите ни одного данеллианина. Если же встретите, это будет для вас… большим потрясением. Они не злы и не добры — они стоят настолько же за пределами того, что знаем или чувствуем мы с вами, насколько мы отстоим от тех насекомоядных, которые были нашими предками. Со всем этим лучше не встречаться лицом к лицу. Данеллиане действовали просто в порядке самосохранения. Когда они появились, путешествия во времени уже стали обычным делом. Для глупых, жадных и безумных открылись неисчислимые возможности возвращаться в прошлые времена и перекраивать историю. Данеллиане не хотели запрещать путешествия во времени — это была часть того комплекса явлений, который породил их самих, — но им пришлось регулировать эти путешествия. Группе Девяти не дали возможности осуществить свои планы. И для наблюдения за порядком на трассах времени был создан Патруль.

Часовые в страшном испуге, испытывая отвращение, открыли огонь по ожившему трупу бывшего чемпиона местной школы, подающего второй линии команды «Все звезды», и разнесли его на кусочки. Отдельные пули, выпущенные в панике, откололи осколки от его мраморного памятника. Лишь случайно, когда началась пальба, вооруженные мужчины стояли рассеянной группой; разделились бы стрелки на два крыла, как первоначально планировал Боб Даггетт, они скорее всего перестреляли бы друг друга. А сейчас не пострадал ни один островитянин, хотя Бад Мичум на другое утро обнаружил в рукаве своей рубашки подозрительную дыру.

— Не иначе зацепился о шип ежевики, — указал он. — Там, на том конце острова, такие густые заросли. — Никто не оспаривал это утверждение, но чернота вокруг отверстия заставила его жену подумать, что шип был очень крупного калибра.

Вы будете работать, в основном, в собственных эпохах, если, конечно, не достигнете высокого статуса агента с правом свободных действий. Вы будете жить как обычно, иметь семью и друзей. Тайная сторона вашей жизни обеспечит вас деньгами, защитой, если она понадобится, возможностью ездить в отпуск в очень интересные места и, главное, работой, которая будет приносить вам огромное удовлетворение. Но вы должны быть готовы в любой момент явиться по первому зову. Иногда вам придется помогать путешественникам во времени, попавшим в трудное положение; в другой раз противодействовать конкистадорам, пытающимся захватить власть или получить экономические преимущества и влияние в военных делах; бывает, что Патруль поставлен перед свершившимся фактом какого-нибудь злодеяния в прошлом и вынужден принять необходимые меры в более поздние эпохи, чтобы вернуть историю на ее нормальный путь развития. Желаю вам всем удачи!

Молодой Фурнье рухнул обратно в могилу и не поднимался, только его конечности рефлекторно подергивались… Но к тому времени волны шли уже по всему кладбищу, будто там происходило землетрясение, — но только там, только в одном месте.

Первая часть обучения включала физическую и психологическую подготовку. Эверард раньше даже не мог себе представить, как обкрадывала его жизнь и телесно, и духовно: он был только наполовину тем, кем мог быть. Сначала ему приходилось нелегко, но затем он почувствовал огромную радость от того, что мускулы полностью подчиняются ему, что дисциплина чувств сделала его эмоции намного глубже, а мысль стала точнее, острее и все умственные реакции — осознаннее.

Это началось примерно за час до наступления сумерек.

В процессе обучения ему внушили, что он не должен ничего говорить о Патруле непосвященным, даже намекать на его существование. Для него подобные разговоры стали абсолютно невозможными, такими же невозможными, как и прыжок на Луну. Он также хорошо изучил все аспекты психологии людей двадцатого века.

Берт Дорфман подсоединил сирену к тракторному аккумулятору, и Боб Даггетт щелкнул переключателем. Не прошло и двадцати минут, как большинство горожан явились на островное кладбище.

Темпоральный — искусственный язык, на котором могли говорить патрульные всех эпох, не боясь быть понятыми кем-либо из непосвященных, был чудом логического совершенства и выразительности.

И едва не опоздали, сказал Дэйв Имонс, потому что несколько оживших трупов чуть было не скрылись. Старому Фрэнку Даггетту оставалось еще два часа до сердечного приступа, покончившего с ним как раз в тот момент, когда волнение стало утихать. Он расставил прибежавших на кладбище так, чтобы они не перестреляли друг друга, и последние десять минут кладбище на Дженни напоминало настоящее поле боя. К концу сражения пороховой дым был таким густым, что некоторые просто задыхались. Кислый запах рвоты перебивал запах дыма, только был острее и держался дольше.

* * *

Раньше Эверард считал, что неплохо разбирается в военном деле, но ему пришлось научиться пользоваться боевыми приемами и оружием, которое существовало на протяжении пятидесяти тысяч лет: от меча бронзового века до циклобласта, способного уничтожить целый континент. Вернувшись в свою собственную эпоху, он должен был пользоваться только общепринятым оружием, но не исключалась возможность, что его пошлют с поручением в какое-нибудь другое время, а использование неизвестного в тот период оружия допускалось очень редко., Они изучали разнообразнейшие науки, историю, искусство, философию, различные диалекты и манеры поведения. Впрочем, курс манер охватывал только период с 1850 по 1975 год; если бы потребовалось отправиться в другие времена, то специальное обучение проводилось бы с помощью гипноизлучателя. Именно посредством этих машин все обучение было закончено в три месяца.

И все равно некоторые мертвецы дергались и, словно змеи, ползали со сломанными позвоночниками — большей частью те, кто умер недавно.

— Берт, — спросил Фрэнк Даггетт, — у тебя наготове бензопилы?

Он изучил организацию Патруля. «Впереди» лежала тайна данеллианской цивилизации, но с ней почти не было прямого контакта. Сам Патруль напоминал полувоенную организацию, в которой имелись звания, но не существовало каких-либо особых формальностей.

— Наготове, — ответил Берт. И тут же продолжительный жужжащий звук вырвался у него изо рта, звук, похожий на стрекот цикады, проучивающейся сквозь кору дерева. Он содрогался в приступах рвоты, не отрывая взгляда от ползающих трупов, опрокинутых памятников, зияющих могил, из которых вылезли мертвецы. — Они в кузове грузовика.

Вся история была разбита на периоды в соответствии с географическими ареалами, причем для каждого имелось своё центральное управление, находившееся в каком-нибудь из больших городов в период, охватывающий одно из двадцатилетий века. Эти управления занимались для маскировки какой-либо легальной деятельностью вроде торговли. Кроме того, имелись более мелкие местные отделения.

— Заправлены бензином? — Синие вены выступили на черепе Фрэнка.

В период жизни Эверарда существовало три ареала — Запад, с центром в Лондоне, Россия, с управлением в Москве, и Азия — штаб-квартира в Пекине. Все они размещались в самом спокойном двадцатилетии — с 1890 по 1910 год, — когда маскировка была проще, чем в последующие годы, где приходилось иметь более мелкие отделения. Рядовые агенты жили каждый в свое время и часто выполняли обычную работу. Связь между различными годами и эпохами осуществлялась с помощью небольших хронокапсул, автоматически настраивающихся на нужную дату.

— Да. — Берт закрывал рукой рот. — Извините меня.

Организация в целом была настолько велика, что ему трудно было представить ее себе полностью. Он просто знал, что на его долю выпала удивительная и прекрасная судьба, и старался больше ни о чем не думать… пока.

— Пусть тебя тошнит сколько угодно, — на деловой лад заметил Фрэнк, — только принеси сюда бензопилы. И ты… и ты… ты… и ты. — Последнее «ты» относилось к его внучатому племяннику Бобу.

Наставники его были дружелюбны, готовы в любой момент прийти на помощь. Старый ветеран, учивший Эверарда управлять космическими кораблями, сражался в Марсианской войне 3890 года.

— Я не могу, дядя Фрэнк, — с трудом выдавил Боб. Он оглянулся по сторонам и увидел пять или шесть своих друзей и соседей, распростертых на густой траве. Они были живы — всего лишь упали в обморок. Большинство из них видели, как поднимались из могил их собственные родственники. Бак Харкнесс, лежавший возле осины, только что разнес прицельным огнем свою покойную жену и потерял сознание, увидев, как ее кишащие червями мозги страшным серым потоком вырвались из затылка. — Я не могу. Я… — запинаясь, промямлил Боб.

Рука Фрэнка, искореженная артритом, но твердая, как камень, хлестнула его по лицу.

— Вы, ребята, хорошо соображаете, — сказал он как-то. — Это просто ад учить людей из эпохи до промышленной революции. Мы уже махнули на них рукой и учим только начаткам знаний. Был здесь как-то один римлянин времен Цезаря — вполне толковый парень, только он никак не мог взять в ум, что машину нельзя седлать, как лошадь. А у этих ребят из Вавилона просто не укладывалось в голове, как это можно путешествовать во времени. Пришлось травить им легенду про битвы богов.

— Ты можешь и сделаешь это, приятель, — сказал он.

— А что вы травите нам? — спросил Уиткомб.

Боб отправился за бензопилами вместе с остальными.

Космонавт пристально посмотрел на него.

Фрэнк Даггетт мрачно посмотрел им вслед и потер грудь — изнутри начали накатывать приступы боли, пробегая по левой руке до локтя. Он был стар, но не глуп, он отлично понимал, что означают эти приступы и чем они кончатся.