— Рози, — в третий раз позвал ее сладостный чувственные низкий голос, и было в нем нечто такое, от чего ей захотелось кричать; точно так же у нее временами возникало желание кричать при виде нормановской улыбки.

«Она сумасшедшая. Все остальное, все другие беды — в том числе и пятна на коже — не так важны. Она сумасшедшая».

Сверкнула молния. Прогрохотал гром. И порыв затихающего на минутку, чтобы возобновиться затем с новой силой, ветра, дующего со стороны разрушенного храма у подножия холма, принес на своих крыльях слабый плач младенца.

— Кто ты? — спросила она. — Кто ты, и почему я здесь?

Вместо ответа женщина протянула правую руку и перевернула ее, показывая старое белое колечко шрамов на внутренней стороне предплечья.

— Эта рана долго кровоточила, а потом в нее попала инфекция, и она воспалилась, — произнесла она своим низким чувственным голосом.

Рози взглянула на свою руку. Только на левую, а не на правую; отметины совпадали в точности. Крошечная жуткая мысль прокралась в ее сознание: если бы ей предложили облачиться в короткий хитон маренового цвета, она надела бы его так, чтобы оставить открытым правое плечо, а не левое; если бы у нее был большой золотой браслет, она носила бы его над левым, а не над правым локтем.

Женщина на холме — ее зеркальное отображение. Женщина на холме— …

— Ты — это я, верно? — спросила она. И тут же, заметив, что женщина с заплетенными в косу волосами шевельнулась, закричала дрожащим пронзительным голосом: — Не поворачивайся! Я не хочу тебя видеть!

— Не торопись с выводами, — остановил ее странный терпеливый тон женщины. — Ты — настоящая Рози, ты — Рози Настоящая. Помни об этом даже тогда, когда забудешь все остальное. И не забывай еще одно: я всегда возвращаю долги. Я плачу. Что ты сделаешь для меня, я сделаю для тебя. Вот почему мы встретились. Таково наше равновесие. Таково наше ка.

Молния вспорола небо; гром обрушился на их головы; ветер засвистел в искореженных ветвях оливкового дерева. Светлые волосы, выбившиеся из косы Мареновой Розы, яростно затрепетали. Даже при скудном свете предгрозового неба они походили на золотые нити.

— А теперь иди, — приказала Мареновая Роза. — Иди вниз и принеси мне моего ребенка.

5

Младенческий плач достиг ее слуха, словно звук, доносящийся с другого континента, и Рози со страхом, вспыхнувшим с новой силой, посмотрела на разрушенный храм у подножия холма, который как-то странно и неприятно не вписывался в перспективу. Кроме того, она почувствовала легкое пульсирующее покалывание в грудях, знакомое ощущение, преследовавшее ее на протяжении нескольких месяцев после выкидыша.

Рози открыла рот, еще не зная, что собирается сказать, понимая только, что намерена протестовать, но прежде, чем она успела вымолвить хоть слово, на ее плечо опустилась рука. Повернувшись, она увидела женщину в красном. Та предупреждающе покачала головой, снова постучала пальцем по виску и указала вниз, в сторону храма.

Еще одна рука крепко сжала запястье Рози. Она оглянулась и в последний момент успела сообразить, что женщина в хитоне теперь стоит лицом к ней. Ощутив, что ее мозг заполнили образы Медузы-Горгоны, Рози мгновенно опустила взгляд к своим ногам, чтобы не смотреть ей в лицо. Но увиденное — тыльная сторона руки, сжимавшей ее запястье, — тоже было не из приятных. Руку женщины покрывало темно-серое пятно, напомнившее Рози почему-то затаившегося в глубине океанского хищника. Совершенно черные ногти казались мертвыми. Рози продолжала разглядывать руку и заметила, как из-под одного ногтя выбрался маленький белый червь и свалился на землю.

— Теперь отправляйся, — велела Мареновая Роза. — Сделай для меня то, что я не могу сделать сама. И помни: я всегда возвращаю долги.

— Хорошо, — сказала Рози. Ее охватило кошмарное, извращенное желание поднять голову и посмотреть в лицо женщины. Увидеть, что там. Может быть, свое собственное лицо, плавающее под мертвенно-серыми пятнами недуга, который, съедая тебя заживо, одновременно сводит с ума. — Хорошо, я пойду. Я попытаюсь, только не заставляй меня глядеть тебе в лицо.

Рука разжалась, отпуская ее запястье… но медленно, словно готовая в любой момент схватить снова, если хозяйка почувствует хоть малейшие колебания в душе Рози. Затем рука повернулась, и один мертвенно-серый палец вытянулся, показывая вниз, на основание холма, как Призрак приближающегося Рождества, указывающий Эбенезеру Скруджу нужный могильный камень.

— Тогда иди, — повторила Мареновая Роза. Рози медленно и нерешительно зашагала вниз по склону холма, все еще глядя на свои ноги, которые приминали высокую густую траву. Лишь когда особенно сильный удар грома сотряс почву под ней, она отважилась поднять голову и обнаружила, что женщина в длинном красном одеянии спускается вместе с ней.

— Ты поможешь мне? — спросила Рози.

— Мне нельзя заходить за нее, — проговорила та, кивая на упавшую и разбившуюся колонну. — У меня такая же болячка, как и у нее, правда, только-только начинается.

Она вытянула руку, и Рози увидела аморфную розовую опухоль, расползающуюся по ее плоти — внутри ее плоти — между запястьем и локтем. Точно такое же пятно окрасило середину ее ладони. Это, второе, выглядело почти красивым. Оно напомнило Рози о цветке клевера, который она обнаружила между половицами 9 своей комнате. Та комната, которую она считала убежищем, на которую полагалась, казалась теперь очень далекой. Возможно, то было сном, вся ее предшествующая жизнь— настоящий сон, а это место — единственная реальность.

— Пока только два пятна, больше я не нашла, — продолжала женщина, но и их хватает, чтобы закрыть мне дорогу туда. Бык учует меня, и поминай, как звали. Бросится-то он на меня, но умрем мы обе.

— Какой бык? — озадаченно и испуганно переспросила Рози. Они почти дошли до повалившейся колонны.

— Эринис. Он охраняет храм.

— Какой храм?

— Не трать время на мужские вопросы, женщина.

— О чем ты говоришь? Что значит «мужские вопросы»?

— Те, на которые ты сама знаешь ответ. Иди-ка сюда.

«Уэнди Ярроу» остановилась у покрытого темным мхом обломка колонны и нетерпеливо взглянула на Рози. Храм мрачно возвышался совсем рядом. Рози посмотрела на него, и глазам стало больно, как если смотреть на киноэкран, где раздваивается изображение. Она увидела непонятные выпуклости там, где их не должно быть; заметила неясные тени, которые тут же исчезли, как только она моргнула.

— У Эриниса один глаз, да и тот слепой, но нюх у него очень острый. Сейчас не твое время, подруга?

— Мое… время?

— Время месячных.

Рози отрицательно покачала головой.

— Хорошо, иначе бы он прикончил тебя раньше, чем ты успела бы начать. А у меня не было месячных с тех пор, как появились первые признаки болезни. Жалко, потому что та кровь подошла бы лучше. Ну да ладно..

Оглушительный грохот расколол небо на части прямо у них над головами, и сверху упали первые ледяные капли дождя.

— Надо поторапливаться! — сказала ей «Уэнди Ярроу» — женщина в красном одеянии. — Оторви два куска от своей ночной рубашки — один: чтобы перевязать рану, а второй, побольше, чтобы в него можно было завернуть камень, да еще и завязать потом. Не спорь и не задавай больше дурацких вопросов. Делай, что тебе говорят.

Наклонившись, Роэи подняла край ночной рубашки и оторвала длинную широкую полосу, обнажив левую ногу почти до самого бедра. «При ходьбе я буду похожа на официантку из китайского ресторана», — мелькнуло у нее в голове. Потом она оторвала полоску поменьше, подняла голову и вздрогнула, увидев, что «Уэнди Ярроу» держит в руке длинный зловещий обоюдоострый кинжал Рози не представляла, откуда вдруг появилось оружие, разве что та носила его при себе, привязав к бедру, как героиня одного из приторных романов Пола Шелдона, где всегда всему есть объяснение, каким бы надуманным ни был сюжет.

«Наверное, именно там она и носит его», — подумала Рози. Она понимала, что и ей самой нож не помешал бы, если собирается путешествовать в компании женщины в мареновом хитоне. Она опять вспомнила, как женщина в красном, которая уже сопровождала Мареновую Розу в ее путешествиях, покрутила указательным пальцем у виска и посоветовала Роэи не смотреть на хозяйку и не прикасаться к ней. «Тебе она вреда не причинит. — всплыли в памяти ее слова, — да только она не всегда успевает совладать с собой в последнее время. Что-то с ней не в порядке».

Рози открыла рот, чтобы спросить у женщины, стоящей рядом с упавшей колонной, что та собирается делать с кинжалом… но через секунду передумала. Если мужскими называют те вопросы, на которые ты уже знаешь ответ, то это, несомненно, один из них. «Уэнди» поймала ее взгляд.

— Сначала понадобится большой кусок, — сказала она — Приготовь-ка его.

Прежде, чем Рози успела произнести что-то, «Уэнди» острием кинжала проколола кожу на руке. Затем Прошептала несколько слов, которые Рози не разобрана — возможно, слова молитвы, — и чиркнула кинжалом, разрезая предплечье, которое тут же окрасилось в тон платья. Кожа разошлась в стороны, открывая путь крови, и та превратила тонкий надрез в темную широкую полосу; красные ручейки побежали по руке.

— У-у-у-уффф! Ну и больно же! — застонала женщина, протягивая к Рози руку с зажатым в ней кинжалом. — Давай его сюда. Большой кусок, большой, говорю!

Рози вложила ей в ладонь широкую полосу ткани — испуганная и растерянная, но вид крови не вызывал у нее отвращения. «Уэнди Ярроу» сложила ткань несколько раз, накрыв ею рану, подержала, затем перевернула другой стороной. Как поняла Рози, она не собиралась остановить кровотечение, лишь давала возможность ткани пропитаться кровью. Когда она вернула ей мокрую тряпочку, васильковый цвет хлопковой ночной рубашки, в которой Рози легла спать в комнате на Трентон-стрит, приобрел совершенно иной, более темный оттенок… но знакомый. Алое и голубое слились, образуя мареновый цвет.

— Теперь найди камень и завяжи его в эту тряпку, — велела она Рози. — Когда сделаешь это, сними свою одежку и заверни в нее узелок с камнем.

Рози уставилась на нее широко раскрытыми глазами, потрясенная приказом гораздо сильнее, чем минутой раньше видом крови, стекавшей по руке женщины.

— Я не могу! — запротестовала она. — Под рубашкой больше ничего нет! «Уэнди» мрачно усмехнулась.

— Замолчи и делай, что сказано. И давай быстрее вторую тряпку, пока я не лишилась сознания от потери крови.

Рози протянула ей узкую полоску ткани, еще сохранявшую первоначальный васильковый цвет, и темнокожая женщина принялась быстрыми ловкими движениями бинтовать рану на руке. Слева от них чудовищным фейерверком блеснула молния. Рози услышала, как с протяжным, надрывным треском повалилось дерево. За треском последовала канонада грома. В воздухе появился явственный запах меди, похожий на запах только что вышедших из чеканки монет. Затем, словно молния прожгла дыру в небесном резервуаре с водой, начался дождь. Потоки воды летели почти горизонтально, несомые ураганным ветром. Струи дождя впились в пропитанную кровью тряпку, которую она держала в руке. От нее тут же пошел пар, и через несколько секунд первые розовые ручейки смешавшейся с кровью воды побежали по ее пальцам.

Не раздумывая ни о том, что она делает, ни о том, почему так поступает, Рози подняла руку, нашла ворот рубашки, наклонилась вперед и стащила ее через голову. В тот же миг она почувствовала, что оказалась под самым холодным в мире ливнем; крупные капли иглами вонзались в плечи и голую спину, у нее перехватило дыхание. Кожа сжалась и затем покрылась твердыми пупырышками; судорожная дрожь пробежала от шеи до пяток.

— Аи! — воскликнула она. — Эй! Аи! Холодно же!

Рози прикрыла еще не до конца промокшей рубашкой руку с окровавленной тряпкой, пошарила взглядом по траве и увидела камень размером с лимон, лежавший между двумя обломками упавшей колонны. Она подняла его, опустилась на колени и растянула рубашку над головой и плечами, как обычно делают мужчины, застигнутые врасплох дождем, сооружая укрытие из газет. Под этим ненадежным и временным зонтиком она торопливо завернула камень в пропитанную кровью тряпку, оставив два длинных липких конца, затем завязала их в тугой узел, морщась, когда пальцы выдавливали из ткани кровь «Уэнди». Завязав камень, Рози сдернула с плеч совершенно мокрую ночную рубашку и спрятала в нее камень в соответствии в полученными указаниями. «Все равно большая часть крови вытечет», — подумала она. Это был не дождь и даже не ливень, а настоящий потоп.

— А теперь иди! — приказала ей женщина в красном одеянии. — Ступай прямо в храм! Иди через него и не останавливайся ни в коем случае! Ничего не поднимай, не верь ничему, что увидишь или услышишь. Это обитель привидений, никто не спорит, но даже в Храме Быка не водятся привидения, способные обидеть живую женщину.

Рози охватил страшный озноб, вода заливала глаза, отчего все перед ней двоилось, капли стекали с носа, повисали на мочках ушей, словно экзотические серьги. «Уэнди» с сияющими глазами стояла перед ней; мокрые волосы облепили ее лицо. Теперь ей приходилось кричать, чтобы перекрыть шум дождя и завывания ветра.

— Пройдешь через дверь за алтарем и попадешь в сад, где все растения и цветы погибли! За садом увидишь небольшую рощу, и деревья в ней тоже все погибли — все, кроме одного! Между садом и рощей течет ручей! Не вздумай пить из него, как бы сильно тебе ни хотелось — не вздумай — даже не дотрагивайся до воды! Перейдешь через ручей по камням! Замочишь хоть один палец — забудешь все, что когда-то знала, даже собственное имя!

Электричество прочертило ослепительную ломаную линию между облаками, превращая их нижнюю кромку в лица уродливых, посиневших от удушья гоблинов. Никогда еще Рози не было так холодно, ни разу в жизни она не ощущала подобного странного биения сердца, безуспешно пытавшегося вытолкнуть хоть малую толику внутреннего тепла поближе к заледеневшей коже. И снова ей подумалось: происходящее можно назвать сном точно так же, как потоки льющейся с неба воды — маленьким дождиком.

— Войдешь в рощу! Туда, где мертвые деревья! Единственное живое— помгранатовое дерево! Соберешь семена, которые найдешь в плодах, валяющихся под деревом, но не вздумай попробовать вкус плодов, не подноси ко рту даже пальца той руки, которая прикоснется к семенам! Спустишься вниз по лестнице рядом с деревом в Подземный коридор! Найдешь ребенка и вернешься с ним наверх! Только опасайся быка! Берегись быка Эриниса! А теперь иди! И поторапливайся!

Храм Быка с его странно перекошенными линиями, не вписывающийся в перспективу, внушал ей страх, и потому Рози обрадовалась, почувствовав, что ее отчаянное желание поскорее спрятаться от ливня пересилило все остальные чувства. Ей не терпелось укрыться от грома, от молний, от ветра, и еще она хотела иметь крышу над головой на тот случай, если ливень вдруг решит перерасти в град. Возможность оказаться голой под градом — даже если это все-таки происходит во сне — ничуть ее не прельщала.

Она сделала несколько шагов, затем остановилась и обернулась, чтобы посмотреть на оставшуюся позади женщину. «Уэнди» казалась такой же обнаженной, как и сама Рози, потому что ее тонкое одеяние облепило тело, как краска.

— Кто такой Эринис? — прокричала Рози. — Кто он такой?

Она бросила через плечо осторожный взгляд на храм, как будто опасалась, что ее крик пробудит дремлющее в нем божество. Но не увидела ни божества, ни чего-то иного; лишь сам храм мерцал перед ней в потоках не ослабевающего ливня. Темнокожая женщина закатила глаза.

— До чего же глупо ты себя ведешь, подружка! — закричала она в ответ. — Иди же! Иди, пока еще есть время! — И жестом, похожим на жест ее госпожи, указала на храм.

6

Рози, белая в своей наготе, направилась к храму, прижимая к животу скомканную ночную рубашку, защищая ее насколько возможно. Пять шагов привели ее к тому месту, где в траве валялась упавшая каменная голова. Она вгляделась в нее, ожидая увидеть лицо Нормана. Разумеется, это должен быть Норман, понимала она, ведь именно так происходит в снах.

Только голова принадлежала не Норману. Удаляющаяся к затылку линия волос, мясистые щеки, роскошные усы в стиле Дэвида Кросби принадлежали мужчине, который стоял, прислонившись к косяку двери таверны под названием «Маленький глоток» в тот День, когда Рози заблудилась, разыскивая «Дочерей и Сестер».

«И я опять заблудилась, — подумала она испуганно. — господи, куда же я попала?»

Она прошла мимо упавшей каменной головы с ее пустыми, лишенными зрачков каменными глазами, из которых по каменным щекам текли капли дождя, отчего казалось, что голова плачет; к каменному лбу прилип узкий лист остроконечной травы, похожий на зеленый шрам. Она приближалась к странно изуродованному храму, и ей чудилось, что голова угрожающе шепчет ей вслед: «Эй, малышка, не хочешь поглядеть на него славные титьки, что скажешь, не хочешь проверить, как он работает, мы могли бы поразвлечься, мы сделали бы это по-собачьи, что скажешь?»

Рози поднималась по предательски скользким ступенькам, поросшим мхом и вьющейся травой, и ей казалось, что голова поворачивается на своей каменной шее, выдавливая грязные струйки воды из разбухшей земли, пожирая каменными глазами ее обнаженные ягодицы; она всходила по ступенькам, приближаясь к царившему под сводом храма мраку. «Не думай об этом, не думай об этом, не думай». Она подавила в себе желание перейти на бег — чтобы поскорее скрыться и от ливня, и от воображаемого взгляда — и продолжила путь, обходя места, где каменные ступеньки потрескались, образуя щели с рваными зазубренными краями, о которые запросто можно повредить ногу. Ей пришло в голову, что это не худший вариант; кто знает, какое ядовитое зверье затаилось в этих щелях, готовое броситься на тебя и укусить?

Вода стекала по ее лопаткам, струилась вдоль позвоночника, она замерзла еще сильнее, если только это возможно, и все же поднялась на последнюю, верхнюю ступеньку и посмотрела вверх на барельеф над широким темным входом в храм. На картине она не могла его разглядеть: он прятался в тени нависающего над входом козырька крыши.

Барельеф изображал подростка лет пятнадцати с напряженным детским лицом; парень прислонился к чему-то, похожему на телефонную будку. Челка ниспадала на упрямый лоб, воротник куртки был поднят. К его нижней губе приклеилась сигарета, а нарочито непринужденная поза демонстрировала, что перед вами мистер Плевать-Я-Хотел-На-Всех образца конца семидесятых годов. Что еще говорила его поза? «Эй, крошка, — говорила она. — Эй, малышка, эй, красавица! Не торопись, задержись на минутку! Не хочешь поразвлечься? Может, приляжем? Не хочешь покувыркаться со мной? По-собачьи, что скажешь?»

Это был Норман.

— Нет, — прошептала она, и короткое слово больше походило на стон. — О нет.

О да. Конечно же, это Норман — Норман из того времени, когда его побои и издевательства лишь призраком маячили впереди. Норман, прислонившийся к телефонной будке на углу Стейт-стрит и сорок девятого шоссе в центре Обрейвилля (в центре Обрейвилля, ну не смешно ли?), наблюдающий за проезжающими мимо машинами под звуки песни «Би Джиз»— «Ты должна танцевать» — доносящиеся из распахнутых настежь дверей паба «Финнеган», в котором на полную громкость включен магнитофон.

Ветер на миг поутих, и Рози снова услышала детский плач. Ей не показалось, что ребенок плачет от боли; скорее, так может хныкать голодный младенец. Слабые всхлипывания отвлекли ее от мерзкого барельефа и заставили снова тронуться с места, но перед тем, как ступить босыми ногами в храм, она снова подняла голову… и замерла, потрясенная. Норман-подросток исчез, будто его там никогда и не было. Теперь над входом в храм прямо у нее над головой красовалась лишь императивная надпись: «ПОЦЕЛУЙ МОЙ ЗАРАЖЕННЫЙ СПИДОМ ЧЛЕН».

«В снах все всегда меняется, — подумала она. — Сны — как вода в реке».

Она оглянулась и увидела «Уэнди», которая по-прежнему стояла у колонны; запутавшаяся в паутине своего промокшего длинного одеяния, она представляла жалкое зрелище. Рози подняла руку (свободную, не ту, которой прижимала к животу мокрый комок ночной рубашки) и нерешительно помахала ей. «Уэнди» сделала ответный жест, затем опустила руку и замерла, явно не замечая хлещущего по ней плетью ливня.

Рози миновала широкий мрачный вход в храм и оказалась внутри. Она остановилась, напряженная, готовая в любой момент броситься обратно, если увидит… почувствует… она сама не понимала, что именно. «Уэнди» сказала, что ей не стоит опасаться привидений, но Рози подумала, что женщине в красном легко сохранять хладнокровие; в конце концов, она осталась там, у колонны.

Она догадалась, что внутри теплее, чем снаружи, однако тело ее не ощутило тепла — лишь глубокую морозящую прохладу влажного камня, сырость склепов и мавзолеев, и на секунду ее уверенность поколебалась; ей показалось, что она не сможет заставить себя двинуться дальше по открывшемуся перед ней тенистому проходу между рядами скамеек, заваленному слоем давным-давно засохших осенних листьев. Ей было слишком холодно… и не только потому, что она замерзла. Рози стояла, дрожа и хватая ртом воздух в коротких, похожих на всхлипывания вдохах, изо всех сил прижав к груди окоченевшие руки, и пар тонкими струйками поднимался от ее тела. Кончиком пальца она дотронулась до соска левой груди и совсем не удивилась, обнаружив, что он затвердел, словно каменный.

Лишь мысль о том, что необходимо вернуться назад, к стоящей на вершине холма женщине, заставила ее сделать очередной шаг — она не представляла, как сможет предстать перед Мареновой Розой с пустыми руками. Рози ступила в проход между скамейками, шагая медленно и осторожно, прислушиваясь к далекому плачу ребенка. Казалось детский голос доносится с расстояния в целые мили, достигая ее слуха благодаря невидимой волшебной линии сообщения. «Иди вниз и принеси мне моего ребенка».

Кэролайн.

Имя, которое она собиралась дать своей дочери, имя, которое Норман выбил из нее, — это имя легко и естественно всплыло в сознании Рози. Груди снова начали слабо покалывать. Она прикоснулась к ним и поморщилась. Кожа реагировала резкой болью на малейшее раздражение.

Глаза ее привыкли к темноте, и она вдруг подумала, что Храм Быка почему-то очень похож на странноватую христианскую церковь — более того, он напоминает Первую методистскую церковь в Обрейвилле, которую она посещала дважды в неделю до тех пор, пока не вышла замуж за Нормана. Там же, в Первой методистской церкви, прошла церемония их бракосочетания, из нее же вынесли тела матери, отца и брата, погибших в результате несчастного случая на дороге. По обеим сторонам от прохода вытянулись ряды старых деревянных скамеек. Задние были перевернуты и наполовину засыпаны мертвыми листьями, издававшими пряный запах корицы. Те, что стояли ближе к алтарю, все еще сохраняли стройность рядов. На них через равные промежутки лежали толстые черные книги, которые запросто могли оказаться «Методистским собранием гимнов и песнопений», с которыми выросла Рози.

Следующее, что привлекло ее внимание, — она тем временем продолжала продвигаться по центральному проходу к алтарю, словно странная обнаженная невеста, — это царивший в храме запах. Под пьянящим гниловатым ароматом листьев, нанесенных ветром через открытый вход за долгие, долгие годы, ощущался иной, менее приятный. Что-то в нем напоминало запах плесени, что-то смахивало на смрад сгнившего мяса, а на самом деле не являлось ни тем, ни другим. Может быть, застарелого пота? Да, возможно. И, похоже, к нему примешивался запах других жидкостей. Почему-то она в первую очередь подумала о сперме. Затем о крови.

Вслед за этим пришло новое, почти безошибочно угадываемое чувство, что за ней наблюдают чьи-то зловещие хищные глаза. Она ощутила, как они внимательно и бесстрастно изучают, ощупывают ее наготу, оценивают, вероятно отмечая каждую впадинку, каждый изгиб, запоминая каждое движение мышц под мокрой скользкой кожей.

«Поговорим начистоту. — казалось, вздохнул храм под гулкий барабанный бой ливня по крыше и шуршащие мертвых листьев под ногами. — Мы поговорим с тобой начистоту… но нам не придется беседовать слишком долго, чтобы сказать друг другу все, что нужно. Правда, Рози?»

Она задержалась в передней части храма и взяла на Стоявшей во втором ряду скамейке толстую черную книгу. Рози открыла ее, и в ноздри ударил запах разложения, настолько сильный, что она едва не задохнулась. Картинка на верхней половине страницы, выполненная смелыми черными линиями, никогда не появлялась в сборнике методистских гимнов ее молодости; изображенная на ней женщина стояла на коленях, выполняя fellatio мужчине, ноги которого заканчивались не стопами, а копытами. Лицо мужчины было прорисовано лишь несколькими штрихами; можно сказать, что его практически не существовало, но Рози все же уловила отвратительное сходство… по крайней мере, ей так показалось. Мужчина напоминал первого нормановского напарника Харли Биссингтона, который каждый раз, когда она садилась., не забывал проверить, где заканчивается подол ее платья.

Нижнюю часть страницы заполняли буквы кириллицы, непонятные и тем не менее знакомые. Ей понадобилась лишь секунда, чтобы вспомнить: точно такими же буквами была напечатана газета, которую читал Питер Слоуик, когда она в первый раз подошла к киоску «Помощь путешественникам» и обратилась к нему за помощью.

Затем с умопомрачительной внезапностью картинка пришла в движение, черные линии поползли к ее белым, одеревеневшим от холода пальцам, оставляя за собой липкие следы, похожие на слизь улитки. Картинка ожила. Рози поспешно захлопнула книгу; закрываясь, та издала чавкающий звук, и ее горло судорожно сжалось. Она уронила книгу, и то ли стук увесистого фолианта о деревянную скамейку, то ли ее собственный сдавленный вскрик отвращения спугнул стаю летучих мышей в темной нише, предназначенной, по всей видимости, для церковного хора. Несколько уродливых созданий закружились, делая восьмерки у нее над головой, простирая мерзкие перепончатые крылья, поддерживающие жирные коричневые тельца; летучие мыши бесшумно рассекали промозглый воздух, постепенно успокаиваясь и возвращаясь в нишу. Впереди находился алтарь, и она с облегчением увидела слева от него узкую открытую дверь, а дальше — полоску чистого белого света.

— На-а-а сса-а-а-ммо-о-омм де-е-ле-е-э-э ты — Роо-о-у-узззи-и-и, — прошептал ей безъязыкий голос храма. — Ты-ы-ы Ррро-о-о-у-уээзи-и-и-и На-а-ассстоя-а-а-ащщщая-а-а-а.

Подойди-и-и-и

ко

мне-е-э-э побли-и-и-иж-жже-е… и я-а-а-а тебя-а-а пощщщщу-у-у-упаю-у-у-у.,.

Рози не решилась оглянуться; она не сводила глаз с двери и с полоски дневного света за ней. Ливень поутих, гулкий барабанный бой над головой ослабел, превратив-здись в монотонное низкое бормотание.

— Это только для мужчин, Ро-о-узи-и-и, — прошептал храм и тут же добавил фразу, которую часто произносил Норман, когда не желал отвечать на ее вопросы, однако при этом не злился на нее по-настоящему: — Это мужское дело.

Проходя мимо, она заглянула за алтарь и быстро отвернулась. Он был пуст — ни кафедры для проповедника, ни икон или символов, ни книг с колдовскими заклинаниями, — однако она рассмотрела еще одно зловещее пятно, похожее на осьминога. Ржавый цвет позволял предположить, что это кровь, а размеры свидетельствовали о том, что за прошедшие годы ее было пролито очень и очень много. Очень много.

— Здесь как в Роуч-мотеле, Ро-о-узи-и-и, — прошептал ей алтарь, и мертвая листва под ногами зашевелитесь, шурша, как сухой смех, вырывающийся из беззубого старческого рта. — Сюда можно поселиться, но никто отсюда не съезжает.

Она упорно приближалась к двери, стараясь не замечать голоса, напряженно глядя прямо перед собой. В глубине души Рози ожидала, что дверь захлопнется прямо у нее перед носом, как только она вознамерится пройти через нее, но этого не случилось. И оттуда не выскочило бледное привидение с физиономией Нормана. Она вышла на небольшое крыльцо с каменными ступеньками с наслаждением вдыхая запах освеженной ливнем травы, вышла на воздух, который снова потеплел, несмотря на дождь, все еще продолжающийся. Повсюду журчала и капала вода. Опять пророкотал гром (но теперь в отдалении, она не сомневалась). И младенец, о котором она позабыла на несколько минут, напомнил о себе отдаленным плачем.

Сад — вернее, нечто среднее между лужайкой и огородом — делился на две части: цветы слева, овощи справа; однако ее взгляд не обнаружил ни одного живого растения. Все они погибли в результате таинственного катаклизма, и после буйной сочной зелени, окружавшей вход в Храм Быка, мертвый акр земли казался еще страшнее — как вздувшееся лицо висельника с открытыми глазами и высунутым синим языком. Покоящиеся на желтоватых волокнистых стеблях огромные шляпки подсолнухов с коричневой сердцевиной и свернувшимися увядшими лепестками возвышались над всем остальным, как умершие охранники в тюрьме, где не осталось ни одного живого заключенного. Земли на клумбах почти не было видно под слоем коричневых листьев, и это заставило ее на короткое кошмарное мгновение вспомнить то, что она увидела на кладбище, когда решила навестить могилу родителей через месяц после похорон. Тогда, положив на могилу букет свежих цветов, Рози прошла в дальнюю часть небольшого кладбища, желая собраться с мыслями и успокоиться, и ее едва не стошнило от вида гор гниющих цветов, сваленных в небольшой ров между невысокой каменной оградой и лесом, начинающимся сразу за кладбищем. Ее душил запах разлагающихся цветочных ароматов… и она подумала о том, что происходит с ее отцом, матерью и братом под землей. О том, как они меняются.

Рози поспешно отвела взгляд от цветов, но то, что предстало перед ней в другой части сада, было ничуть не лучше; одну грядку будто полностью залило кровью. Она утерла слезящиеся глаза, посмотрела еще раз и облегченно вздохнула. Не кровь, а помидоры. Двадцатифутовый ряд осыпавшихся гниющих помидор.

— Рози.

В этот раз ее звал не храм. Это голос Нормана, и прозвучал он прямо у нее за спиной, и еще она сообразила, что слышит запах его одеколона. «От всех моих парней пахнет „Инглиш лед ером“, или не пахнет ничем», — вспомнила она, чувствуя, как вверх по позвоночнику ползет ледяной страх. Он у нее за спиной. Совсем рядом. Тянется к ней. «Нет, я не верю в это. Не верю, даже если и верю».

Мысль была откровенно глупой, может настолько глупой, что заслуживала быть занесенной в «Книгу рекордов Гиннесса», однако она почему-то помогла ей успокоиться. Двигаясь медленно — зная, что, ускорив шаг, она мгновенно лишится с таким трудом обретенного хладнокровия. — Рози спустилась по трем каменным ступенькам (еще более запущенным) и очутилась в месте, которое про себя назвала Садом Быка. Дождь продолжал идти, но теперь с неба падали лишь редкие капли, ураганный ветер утих до печальных вздохов. Рози прошла по ряду, образованному двумя грядками коричневых мертвых стеблей кукурузы (ничто в мире не заставило бы ее шагать босиком по гниющим помидорам, чувствуя, как они лопаются под ногами), прислушиваясь к недовольному бормотанию ручья неподалеку. Звук уверенно нарастал, и сразу за грядками с кукурузой, футах в пятнадцати впереди, она увидела этот ручей. Шириной около десяти футов, он, судя по пологим берегам, вряд ли был очень глубоким, но сейчас, после только что прошедшего ливня, вздулся от впадавших в него ручейков.

Вода в ручье оказалась черного, лишенного отблесков цвета. Рози медленно подошла к потоку, смутно чувствуя, что свободной рукой на ходу бессознательным движением отжимает воду из собственных волос. Приблизившись к ручью вплотную, она ощутила исходящий от него своеобразный минеральный запах, тяжелый от обилия металлов и вместе с тем необычайно привлекательный. Она неожиданно почувствовала жажду, невыносимую жажду, ее горло пересохло, как полка над камином.

«Не вздумай пить из него, как бы сильно тебе ни хотелось — не вздумай, — даже не дотрагивайся до воды!»

Да, именно так она сказала ей; женщина в красном предупредила Рози, что если та замочит хоть один палец в воде ручья, то забудет все, что знала, даже свое собственное имя. Но так ли это страшно? Если задуматься над существующим порядком вещей, так ли это страшно— забыть обо всем, тем более что одной из вещей в данном порядке является Норман; она могла бы забыть о Нормане, о том, что он, возможно, все еще разыскивает ее, что он, вероятно, убил человека, пытаясь напасть на ее след.

Она сглотнула и услышала сухой металлический скрежет во рту. И снова, действуя почти автоматически, практически не воспринимая и не осознавая своих поступков, Рози провела рукой вдоль своего бока, погладила выпуклость груди, дотронулась до шеи, собирая не успевшую высохнуть влагу. Она лизнула мокрую ладонь. Это не помогло справиться с жаждой; наоборот, только усилило ее. Густая, непроницаемая для света чернота шевелилась, обтекая несколько брошенных в ручей камней, и Рози казалось, что странный минеральный запах проник в ее голову, пропитал все тело. Она знала, каким окажется вкус воды — приторным, как старый сироп — и мысленно представила, как по горлу в живот поплывут неизвестные соли и бромиды, оставляя на языке привкус беспамятной земли. И тогда она перестанет бояться воспоминаний о том, как миссис Пратт (седая и бледная, как снег, кроме губ, которые приобрели оттенок сока голубики) позвонила в дверь и сообщила, что ее семья, вся ее семья погибла в результате жуткой аварии на шоссе, она перестанет бояться воспоминаний о Нормане с карандашом или Нормане с теннисной ракеткой. В сознании не возникнет образ мужчины, прислонившегося к косяку двери таверны «Маленький глоток», она не вспомнит толстую женщину, обозвавшую обитательниц «Дочерей и сестер» лесбиянками, живущими на государственное пособие. Она больше не увидит во сне, как сидит, сжавшись в комок, в углу гостиной, чувствуя подкатывающую тошноту от боли в почках и напоминая себе, что если ее стошнит, она ни в коем случае не должна испачкать пол — в фартук, только в фартук! Забыть обо всем этом — что может быть лучше? Некоторые вещи заслуживают забытья, другие — то, например, что он сделал с ней с помощью теннисной ракетки, — нуждаются в забытьи… но беда в том, что большинству людей так и не подворачивается возможность достичь желаемого даже во сне.

Рози дрожала всем телом, ее взгляд был прикован к воде, текущей мимо нее, как дорогие шелка, залитые черными чернилами; горло жгло, словно в нем развели костер, глаза пульсировали в глазницах, и она уже представила, как ложится на живот и припадает губами к ручью, а затем погружает в черноту потока всю голову и пьет, пьет, пьет, как лошадь.

«Ты забудешь и Билла, — прошептала Практичность-Благоразумие почти извиняющимся тоном. — Ты забудешь зеленоватый проблеск в его карих глазах, маленький шрам на мочке уха. В последнее время ты испытала нечто, о чем стоит помнить, правда, Рози? Ты же сама об этом знаешь, так ведь?»

Не медля больше ни секунды (она подумала, что если задержится перед ручьем еще немного, то даже мысль о Билле не сможет ее удержать), Рози развела руки в стороны для равновесия и ступила на первый камень. Из мокрой (и тяжелой) ночной рубашки в ручей падали розовые капли, она чувствовала завернутый в полотно, словно косточка персика, обломок скалы. Она встала на первый камень левой ногой, правой опираясь о пологий берег, собирая в кулак все свое мужество, затем перенесла правую ногу на следующий камень. Пока что все нормально. Она подняла левую ногу и шагнула на третий камень. В этот раз равновесие слегка нарушилось, и Рози покачнулась вправо, размахивая левой рукой, а бульканье и журчание странного потока давило на уши. Пожалуй, ручей не такой узкий, как ей показалось вначале, и на мгновение она застыла посередине, слыша лишь бормотание воды под ней и свое испуганное сердцебиение.

Боясь, что, если задержится надолго, решимость покинет ее, Рози переступила на последний камень и спрыгнула на мертвую траву на другом берегу ручья. Пройдя всего три шага в направлении рощи мертвых деревьев, она вдруг сообразила, что жажда прошла, словно ее никогда и не было.

Наверное, когда-то, давным-давно, здесь похоронили живыми сказочных великанов, и те умерли, пытаясь выбраться из-под земли; деревья — это их лишенные плоти руки, безуспешно пытающиеся зацепиться за небо — молчаливые свидетельства убийства. Голые ветви переплетались в странных геометрических узорах. Она увидела тропинку, скрывающуюся в глубине рощи. Начало тропинки охраняла каменная статуя мальчика с огромным возбужденным фаллосом. Мальчик поднял обе руки над головой, как футбольный судья, дающий знак о забитом в ворота противника голе. Когда Рози проходила мимо него, незрячие каменные глаза повернулись, следя за ней. Она не сомневалась в этом.

«Эй, малышка! — сплюнув, произнес каменный мальчик ей вслед: голос его звучал не в ушах, а в сознании. — Не хочешь прилечь со мной? Мы быстро, по-собачьи».

Она попятилась от него, инстинктивно поднимая руки, чтобы защититься, но каменная статуя — всего лишь каменная статуя… если она вообще превращалась во что-то иное, пусть даже на короткий миг. С его карикатурно огромного пениса капала вода. «Тут с эрекцией никаких проблем, — подумала Рози, глядя прямо в лишенные зрачков глаза мальчика, видя его кажущуюся понимающей улыбку (улыбался ли он раньше? Рози попыталась вспомнить и не смогла). — Пожалуй, Норман позавидовал бы ему».

Она поспешила мимо статуи и зашагала по тропинке, борясь с желанием оглянуться, чтобы проверить, не решил ли каменный мальчик последовать за ней, желая применить свое орудие на практике. Она не отважилась оглянуться, боясь, что перенапряженный мозг увидит то, чего на самом деле нет.

Дождь почти прекратился, и Рози вдруг поняла, что давно не слышала плача ребенка. Может, он устал от бесполезного крика и уснул. Может, быку Эринису надоело выслушивать его нытье, и зверь проглотил его, как канапе. Что бы там ни произошло, как она найдет младенца, если он перестал подавать голос?

«Не забегай вперед, Рози, — прошептала Практичность-Благоразумие. — Действуй постепенно, шаг за шагом».

— Тебе легко советовать, — шепотом ответила Рози. Она шла дальше, слыша стук капель дождевой воды, падающих с голых веток, и поняла — с явной неохотой, — что видит на коре лица. Это не было похоже на то, когда лежишь на спине, любуешься облаками, и твое воображение выполняет за тебя девяносто процентов работы; с коры на нее смотрели настоящие лица.

Кричащие лица. Большинство лиц как показалось Рози, принадлежало женщинам. Женщинам, с которыми говорили начистоту.

Пройдя какое-то расстояние, она свернула за поворот и обнаружила, что дальнейший путь перегородило упавшее поперек тропинки дерево, по-видимому сваленное молнией во время грозы. По одной, почерневшей и обуглившейся стороне ствола шел ряд трещин. Несколько все еще дымилось, словно остатки древнего гигантского не до конца потушенного костра, Рози не решилась перебираться через дерево; по всему изуродованному стволу торчали щепки, сучки, вырванные куски древесины.

Она приняла вправо, намереваясь обойти дерево с той стороны, где к небу тянулись вывороченные из земли корни. Рози уже почти вернулась назад на тропинку, когда один корень внезапно дернулся, выпрямился и затем обвился вокруг ее бедра пыльной коричневой змеей.

«Эй, крошка! Давай развлечемся! Не хочешь трахнуться по-собачьи? Что скажешь, сучка?»

Источник призрачного голоса скрывался в сухой яме в земле, которую совсем недавно пронизывали корни дерева. Корень скользнул выше по бедру.

«Не хочешь встать на пол на все четыре кости, Рози? Звучит неплохо, правда? Я буду твоим привратником, я проглочу тебя, как бутерброд с сыром. Или тебе больше хочется поцеловать мой зараженный СПИДом…»

— Отпусти, — тихо приказала Рози и прижала влажный комок ночной рубашки к державшему ее корню. Хватка мгновенно ослабла, и корень отпустил ее. Она торопливо прошла остальную часть пути до тропинки И продолжила идти дальше. Корень сдавил ее ногу достаточно сильно, чтобы на бедре осталось красное кольцо, но отметина быстро бледнела, исчезая. Рози подумала, что, наверное, должна была бы испугаться, что случившееся и произошло-то именно для того, чтобы привести ее в ужас. Если так, то фокус не удался. Она решила, что для человека, прожившего четырнадцать лет в одном доме с Норманом Дэниелсом, этот сад — не более чем неумело сделанная Комната ужасов.

7

Через пять минут ходьбы тропинка закончилась. Она вывела ее на поляну идеально круглой формы, и на поляне росло единственное живое дерево во всей этой пустыне. Ничего подобного Рози за свою жизнь не видела, и на несколько секунд буквально перестала дышать, В детстве она была одной из самых прилежных учениц воскресной методистской школы, и теперь ей вспомнилась история Адама и Евы, начавших свой жизненный путь в Эдеме, и она подумала, что если древо, познания Добра и Зла когда-либо существовало в раю, то оно наверняка походило на то, которое стояло перед ней.

Его украшали густые узкие листья блестящего зеленого цвета, ветви провисли, отягощенные щедрым урожаем пурпурных плодов. Упавшие плоды лежали вокруг ствола мареновым слоем, в точности совпадавшим с цветом короткого хитона женщины на холме, на которую Рози так и не осмелилась взглянуть. Многие плоды на вид казались свежими и сочными; наверное, их только что сбило ветром и ливнем. Даже те, которые валялись под деревом давно и начали портиться, выглядели чрезвычайно соблазнительно; рот Рози наполнился слюной при одной только мысли о том, как она выберет самый сочный плод и вопьется в него зубами. Она подумала, что на вкус он наверняка окажется терпковатым и сладким, чем-то похожим на ревень, сорванный на самом рассвете, или на землянику, собранную за день до того, как ягоды достигнут полной зрелости. Рози продолжала смотреть на дерево, и на ее глазах с согнувшейся ветки сорвался плод (он так же походил на обычный гранат, как на ящик комода), ударился о землю и раскололся, обнажив сочную мареновую мякоть. Она заметила в струйках густого сока зернышки семян.

Рози сделала один шаг к дереву и остановилась в смятении, разрываясь между твердым убеждением рассудка в том, что все происходящее — сон, и не менее твердой уверенностью тела в истинности происходящего, ибо ни один человек на земле не может видеть сон, до такой степени приближенный к реальности. Словно стрелка компаса, застигнутая врасплох на местности, изобилующей магнитными аномалиями, она качнулась в сторону утверждения рассудка. Слева от дерева располагалось небольшое строение, отдаленно напоминающее вход в станцию подземки. Широкие белые ступеньки вели вниз, во мрак. Над входом она прочла одно-единственное написанное на алебастре слово: «ЛАБИРИНТ».

«Честное слово, это уже слишком», — подумала она и все же приблизилась к дереву. Если происходящее действительно сон, то никому не станет хуже, начни она действовать в соответствии с полученными указаниями; более того, это, вероятно, даже приблизит момент, когда она проснется, нащупывая, сонная, безжалостный будильник, чтобы заглушить его самодовольный звон, пока у нее не раскололась голова. С какой радостью она услышит его сигнал в этот раз! Она замерзла, ее ноги испачканы в мокрой грязи, на нее напал корень, пялился каменный мальчик, который, существуй он в правильном мире, был бы, черт возьми, слишком юн для этого. Самое неприятное заключалось в том, что Рози знала: если ей не удастся вернуться в свою комнату в ближайшее время, она сляжет с просто-таки замечательной простудой, а то и подхватит бронхит. Таким образом, сам собой отпадет вопрос о пикнике в субботу, а в дополнение ко всему она пропустит как минимум неделю работы в студии.

Не осознавая абсурдности мысли о том, что человек может заболеть в результате совершенной во сне прогулки на свежем воздухе, Рози опустилась на колени перед только что упавшим с ветки плодом. Она осмотрела его внимательно, все время представляя его вкус (наверняка он не будет похож ни на один их фруктов, которые можно обнаружить в соответствующем отделе супермаркета «А Р»), затем расправила кусок ткани от ночной рубашки, намереваясь оторвать еще одну небольшую полоску, чтобы завернуть в нее семена. Расстелив на земле лоскут (получившийся гораздо больше, чем она хотела), Рози принялась собирать семена и складывать их на него.

«Замечательный план, — подумала она. — Теперь бы только узнать, зачем я это делаю».

Кончики ее пальцев мгновенно онемели, словно в них вогнали тройную дозу новокаина. В то же время она чувствовала, как от удивительного аромата начинает кружиться голова. Сладкий, но не цветочный запах заставил ее вспомнить все пирожки, кексы и сладости, вышедшие из печки бабушки. И еще вызвал в ее памяти нечто иное, удаленное на несколько световых лет от тесной бабушкиной кухни с ее стареньким выцветшим линолеумом на полу и обоями с почти неразличимым рисунком: аромат напомнил ей о тех ощущениях, которые она испытывала, когда бедро Билла случайно касалось ее бедра по дороге к Корн-билдингу.

Она уложила на лоскут пару дюжин семян, помедлила, пожала плечами и добавила еще две дюжины. Хватит ли такого количества? Откуда ей знать, если она вообще не понимает, для чего они ей? Ну да ладно, надо двигаться. Она снова услышала младенческий лепет — но сейчас он походил на слабые затихающие всхлипывания, которые издают дети, засыпая.

Рози сложила квадрат ткани вдвое, затем подогнула углы, сделав конвертик, напомнивший ей пакетики с семенами, которые ее отец регулярно получал от компании «Берпи» в конце каждой зимы в те дни, когда она прилежно посещала воскресную детскую методистскую школу в Обрейвилле. Она уже настолько освоилась со своей наготой, что испытала скорее раздражение, чем стыд: ей требовался карман, чтобы положить сверток с семенами. «Эх, если бы желания были свиньями, магазинные полки ломились бы от бе…»

Практично-благоразумная часть ее сознания сообразила, что намерена сделать Рози со своими перепачканными в мареновый сок пальцами, за долю секунды до того, как они оказались у нее во рту. Она испуганно одернула руку; сердце ее бешено колотилось в груди, голова кружилась от одуряющего сладостно-терпкого аромата. «Не вздумай попробовать вкус плодов, — сказала ей „Уэнди“. — Не подноси даже ко рту пальца той руки, которая прикоснется к семенам!» Здесь полно всяческих ловушек.

Рози поднялась на ноги, глядя на перепачканные и онемевшие пальцы так, словно видела их впервые. Она попятилась от дерева, возвышающегося в кругу осыпавшихся фруктов и семян.

«Это не древо познания Добра и Зла, — подумала Рози. — И не древо жизни. Я думаю, это древо смерти».

Дунул легкий порыв ветра, шевеля сочно-зеленые отполированные длинные узкие листья помгранатового дерева, и они, казалось, зашептали хором, тысячей слабых голосов, с едким сарказмом повторяя ее имя:

— Рози-Рози-Рози-Рози!

Она снова опустилась на колени, выискивая взглядом хотя бы один пучок сухой травы, но, разумеется, ничего живого вокруг не было. Она положила на землю ночную рубашку с завернутым в нее камнем, вырвала клок влажной после дождя мертвой травы и принялась что было сил оттирать пальцы руки, прикасавшейся к семенам. Мареновые пятна побледнели, но не исчезли полностью, оставаясь такими же яркими под ногтями. Они походили на родимые пятна, от которых невозможно избавиться. Тем временем крики ребенка раздавались все реже.

— Ну хорошо, — пробормотала Рози, поднимаясь. — Главное, помнить, что не нужно совать пальцы в рот. Если не забудешь, с тобой ничего не случится.

Она подошла к ступенькам, уходившим в глубину белого каменного входа, и задержалась на несколько секунд у основания лестницы, испытывая непреодолимый страх перед мраком внизу и пытаясь собраться с силами, чтобы отважиться на первый шаг. Алебастровый камень с высеченным на нем словом «ЛАБИРИНТ» теперь совсем не казался ей указывающим на вход в метро; скорее он напоминал надгробие над открытой узкой могилой.

Однако ребенок находился там, внизу, и хныкал, как это делают дети, когда никто не приходит, чтобы успокоить, убаюкать их, как хнычут дети, которые в конце концов понимают, что им придется справляться с проблемой самостоятельно. Именно этот одинокий плач заставил ее сделать первый шаг. В таком жутком месте дети не должны успокаивать себя сами.

Спускаясь, Рози считала ступеньки. На седьмой она прошла под нависавшим над входом в подземелье камнем с надписью. На четырнадцатой оглянулась через плечо на оставленный позади прямоугольник белого света, а когда снова повернулась, он еще несколько секунд стоял перед ее глазами, словно яркое привидение. Она спускалась все ниже и ниже, шлепая босыми ногами по холодным каменным ступеням, понимая, что никакие доводы не смогут рассеять охвативший ее страх, помочь ей примириться с ним. Остается только терпеть его, и если она справится, то одно это станет огромным достижением.

Пятьдесят ступеней. Семьдесят пять. Сто. Она остановилась на сто двадцать пятой, ибо поняла: она снова видит.

«Чушь, — подумала она. — Трюки воображения, Рози, не более».

Но она ошибалась. Рози медленно поднесла руку к лицу. И от руки, и от зажатого в ней маленького узелка с семенами исходило тусклое колдовское свечение. Она подняла другую руку, ту, в которой держала остатки ночной рубашки с завернутым в них камнем. Да, она ее видит. Рози повернула голову сначала влево, потом вправо. Стены лестничного коридора светились мрачным зеленоватым светом. На них возникали, медленно извиваясь, черные тени, как будто стены — это стеклянные стенки аквариума, за которыми всплывали в плавном танце уродливые мертвые тела.

«Рози, прекрати! Перестань думать так!»

Но она была не в силах совладать с собой. Во сне или наяву, паника и желание обратиться в бегство подступили совсем близко.

«Тогда не смотри!»

Хорошее предложение. Замечательное предложение. Рози опустила взгляд к рентгеновским отпечаткам своих ног и возобновила спуск, шепотом продолжая считать ступени. Зеленое свечение становилось все ярче, и, когда она достигла двести двадцатой, последней, ступени, ей показалось, что она вышла на широкую сцену, освещенную включенными на пониженную мощность зелеными прожекторами. Она подняла голову, заранее сцепив зубы, чтобы не закричать при виде того, что может увидеть. Движение влажного, но достаточно свежего воздуха в подземелье при несло с собой запах, который ей совершенно непонравился… Это был запах зоопарка, будто здесь, внизу содержалось какое-то животное. Собственно, почему какое-то? Разумеется, она попала в клетку, где обитает бык Эринис.

Впереди она обнаружила три не доходящие до по толка каменные стены, повернутые к ней торцом и удаляющиеся в полумрак. Каждая стена поднималась над полом примерно на двенадцать футов — слишком высоко, чтобы заглянуть через нее. Они излучали тот же самый зеленоватый свет, и Рози тревожно оглядела четыре образованные стенами прохода. Какой из них. Где-то впереди по-прежнему всхлипывал ребенок… однако его плач затихал. Словно до нее доносились звуки радиоприемника, обладатель которого время от времени уменьшал громкость.

— Плачь! — закричала Рози и тут же сжалась от многократно повторенного эха собственного крика: — Ачь!.. ачь!.. ачь!..

Ничего. Четыре прохода — четыре дороги, ведущие в лабиринт, — молча разверзли перед ней свои вертикальные пасти, как узкие рты с одинаковым выражением испуганного потрясения. Неподалеку от входа во второй коридор справа она заметила какую-то темную кучу.

«Черт возьми, ты же прекрасно знаешь, что это такое, — подумала она. — После четырнадцати лет общения с Норманом, Харли и всеми остальными его приятелями надо быть окончательной дурой, чтобы не узнать кучу дерьма с первого взгляда».

Эта мысль и все связанные с ней воспоминания — о мужчинах, которые сидят в гостиной, говорят о работе, пьют пиво, говорят о работе, курят сигареты, говорят о работе, рассказывают анекдоты о ниггерах, педерастах и наркоманах, после чего еще немного говорят о работе, — вызвали у нее приступ злости. Вместо того, чтобы сдержать свои чувства, Рози плюнула на продолжавшуюся полжизни школу аутотренинга и отдалась во власть нахлынувших эмоций. Злость приносила ей удовольствие, любое чувство, кроме страха, доставило бы ей удовольствие. Она припомнила, что в детстве обладала поистине завидным голосом, оглашая боевым кличем площадки для игр, — высоким пронзительным голосом, от которого дрожали стекла в окнах и едва не лопались барабанные перепонки. Когда ей исполнилось десять, ее принялись стыдить и ругать за этот крик: дескать, не пристало маленькой леди вести себя таким образом, кроме того, подобные упражнения оказывают пагубное воздействие на мозг. Теперь же Рози решила проверить, способна ли еще издавать старый боевой клич. Она набрала полные легкие сырого воздуха подземелья, заполняя грудь до отказа, закрыла глаза и вспомнила, как они играли в крепость на площадке за школой на Эльм-стрит или в техасских рейнджеров на заросшем сорняками грязном заднем дворе за домом Билли Кэлхоуна. На мгновение ей показалось, что она чувствует успокоительный запах любимой фланелевой рубашки, которую носила до тех пор, пока та буквально не расползлась на куски у нее на спине, затем оскалилась и испустила старый добрый улюлюкающий гортанный крик, похожий на пение тирольских горцев.

Ее охватил восторг, почти экстаз, когда он вырвался из горла таким же, как и в былые дни; а кроме того, она ощутила нечто более важное: крик придал ей мужества, позволяя ощутить себя такой же отчаянной и уверенной, как в прежние времена. К тому же, похоже, боевой школьный клич не потерял былой силы; ребенок заплакал громче с первыми его звуками, сотрясшими каменные своды пещеры.

«А теперь поторапливайся, Рози, времени совсем мало. Если малышка устала, ей не удастся долго кричать так громко».

Она сделала пару шагов вперед, переводя взгляд с одного входа в лабиринт на другой, затем прошлась мимо них, внимательно прислушиваясь. Ей почудилось, что плач ребенка доносился чуть-чуть громче из третьего входа. Возможно, это лишь игра воображения, однако с чего-то все-таки нужно начинать. Рози быстро зашагала по этому проходу, шлепая босыми ногами по каменному полу, потом вдруг остановилась, наклонив голову и прикусив нижнюю губу. По всей видимости, старый воинственный клич разбудил не только ребенка. Где-то — насколько далеко и в каком именно месте, определить невозможно из-за эха — по каменному полу застучали копыта. Они грохотали с ленивой неторопливостью, то приближаясь, то удаляясь, а то вдруг совершенно замолкая (почему-то это было страшнее всего). Она услышала низкое влажное посапывание. Потом раздался еще более низкий короткий хрюкающий звук. Затем все смолкло, слышалось только хныканье младенца, чей плач снова начал ослабевать.

Рози обнаружила, что развитое образное мышление ей мешает: она слишком хорошо представляла себе быка — огромного зверя с покрытой язвами шкурой и массивными черными плечами, возвышающимися над низко пригнутой к земле головой. В носу у быка обязательно будет золотое кольцо, как у Минотавра из ее детской книги мифов и легенд, и зеленое свечение, сочащееся, словно пот, из стен подземелья, будет отражаться от кольца тонкими лучиками жидкого света. А сейчас Эринис тихо стоит впереди за одним из поворотов, угрожающе опустив рога. Прислушиваясь к ее шагам. Поджидая ее.

Рози сделала несколько шагов по тусклому коридору, проводя рукой по стене, прислушиваясь к детскому плачу и топоту быка. Краешком глаза она поглядывала под ноги, чтобы не наступить ненароком на кучу бычьего помета, но он пока не попадался. Примерно через три минуты коридор, по которому она шла, вывел ее к Т-образному разветвлению. Плач ребенка чуть громче слышался слева («Или левое ухо у меня более развито, как и левая рука?» — подумала она), поэтому она свернула в левый проход. Сделав всего два шага, Рози остановилась как вкопанная, сообразив вдруг, зачем нужны семена: она как Гретель в подземелье, только без брата, который мог бы поддержать ее в самые отчаянные минуты. Вернувшись к началу развилки, Рози присела и развернула узелок с семенами. Одно зернышко она положила на пол острым концом к проходу, по которому пришла. Слава Богу, подумала она, что здесь нет птиц, которые с удовольствием полакомились бы ее условными знаками.

Поднявшись, Рози продолжила путь по лабиринту. Пять шагов, и она оказалась в новом коридоре. Глянув вперед, она обнаружила, что совсем рядом он расходится на три новых. Она выбрала центральный, пометив его зернышком помгранатового дерева. Через тридцать шагов и два поворота это ответвление привело ее в тупик, заканчивающийся каменной стеной с вырезанными на ней словами: «НЕ ЖЕЛАЕШЬ ТРАХНУТЬСЯ СО МНОЙ ПО-СОБАЧЬИ?»

Вернувшись к развилке, Рози наклонилась, подобрала зернышко и уложила его у начала новой тропы.

8

Рози не знала, сколько времени ей понадобилось, чтобы найти путь к сердцу лабиринта, потому что очень скоро время для нее потеряло всякое значение. Она понимала, что бродила по коридорам не слишком долго, потому что плач ребенка продолжался… хотя к тому времени, когда Рози почувствовала, что приближается к конечной точке странствий по каменным коридорам, плач часто прерывался длительными паузами. Дважды она слышала топот копыт по каменному полу, один раз в отдалении, во второй настолько близко, что она оцепенела, затаив дыхание и прижав руки к груди, ожидая, что бык сейчас появится из-за поворота и бросится на нее.

Всякий раз, когда ей приходилось возвращаться, она подбирала оставленные зернышки, чтобы не запутаться на обратном пути. Рози начала путешествие по лабиринту, имея полсотни семян; когда же, наконец, свернула за поворот и заметила впереди свет, их осталось всего три.

Она дошла до конца коридора и остановилась, глядя на квадратную комнату с каменным полом. Рози бросила короткий взгляд наверх, ожидая увидеть потолок, но там оказалась лишь пещерная чернота, от которой у нее закружилась голова. Она опять посмотрела вниз, заметила несколько новых кусков бычьего помета, разбросанного по всей комнате, затем обратила внимание на центральную часть комнаты. Там на горке одеял лежал пухлый светловолосый младенец. Его глаза покраснели от плача, щеки еще не высохли от слез, но он молчал — наступила очередная пауза. Малыш задрал ноги вверх и, казалось, изучал собственные пальцы. Время от времени он издавал отрывистые всхлипывающие звуки-вздохи. Эти всхлипывающие вздохи тронули сердце Рози сильнее, чем весь предшествующий отчаянный плач; как будто младенец понимал, что он оставлен в полном одиночестве.

«Принеси мне моего ребенка».

«Чьего ребенка? Кто она, собственно? И как она сюда попала?»

Рози решила, что в данной ситуации не стоит ломать голову над подобными вопросами; по крайней мере, не сейчас. Достаточно того, что девочка лежит здесь, в леденящем зеленом свечении, в центре лабиринта, покинутая и прелестная, и пытается успокоить себя, забавляясь собственными пухлыми пальчиками.

«И свечение наверняка плохо на нее действует, — подумала Рози рассеянно, спеша к центру комнаты. — Должно быть, это какая-то радиация».

Рози увидела, как малышка повернула голову и протянула к ней маленькие ручки. Этим дитя окончательно завоевало ее сердце. Она завернула ребенка в верхнее одеяло из горки, укутывая ножки, спину и грудь девочки, и взяла ее на руки. Судя по всему, малышке было не больше трех месяцев. Она обхватила ручонками шею Рози и тут же опустила — шлеп! — головку ей на плечо. Потом снова начала всхлипывать, но теперь Рози показалось, что в плаче отчетливо слышится облегчение.

— Все хорошо, — произнесла она, поглаживая крошечную спину завернутого в одеяло младенца. Рози ощущала теплый запах кожи ребенка, который приятнее всех духов. Она прижалась носом к круглой головке девочки, к ее нежным волосам. — Все хорошо, Кэролайн, все в порядке, мы выберемся из этого ужасного темного…

Она услышала тяжелый топот копыт за спиной и мгновенно умолкла, моля Бога, чтобы бык не услышал ее голоса, мысленно уговаривая быка заблудиться, выбрать не тот коридор, уйти в глубину лабиринта. Однако этого не случилось. Топот нарастал — и становился все отчетливее по мере того, как бык приближался. Затем стук копыт прекратился, но Рози слышала тяжелое дыхание крупного существа, напоминающее дыхание толстяка, которому пришлось преодолеть несколько лестничных пролетов.

Медленно, чувствуя себя старой и неповоротливой, Рози обернулась на звук, сжимая в руках ребенка. Она обернулась к Эринису, и Эринис оказался тут как тут.

«Бык учует меня, и поминай, как звали. — Да, именно так сказала женщина в красном платье… и добавила что-то еще. — Бросится-то он на меня, но умрем мы обе». Значит, Эринис учуял ее запах? Учуял несмотря на то, что для нее еще не наступило время полной луны? Рози подумала, что дело не в этом. Она решила, что задача быка — охранять младенца, вероятно, охранять любой предмет, находящийся в комнате в центре лабиринта, и его точно так же, как и Рози, привлек плач девочки. Может, и так, а может, и нет. Собственно, это не имеет ни малейшего значения; бык стоит перед ней, и Рози за всю жизнь не видела более уродливого существа.

Бык стоял в проходе к центральной комнате лабиринта, такой же непропорциональный, как и храм, через который она прошла — ей показалось, что она видит Эриниса сквозь струи прозрачной быстро текущей воды. И все же тело быка было совершенно неподвижным; во всяком случае, пока. Низко пригнув голову к полу, он одним копытом, раздвоенным настолько сильно, что оно походило на лапу гигантской птицы, стучал по каменному полу. Холка Эриниса возвышалась над головой Рози на четыре-пять дюймов, и весил он по меньшей мере две тонны. Верхняя часть опущенной головы, плоская, как наковальня, блестела, будто шелк. Голову венчали не очень длинные — около фута — но острые и крепкие рога. Рози без труда представила, как легко они вонзятся в ее обнаженный живот… или в спину, если она попытается бежать. Однако ей не удалось представить ощущение такой смерти; даже после четырнадцати лет с Норманом она не смогла вообразить такое.

Бык немного приподнял голову, и она увидела, что у него действительно всего один глаз — подернутая пленкой голубоватая дыра, огромная и отвратительная, прямо в центре его громадной морды. Зверь снова наклонил голову, снова застучал копытом по полу, и Рози сообразила: он собирается броситься на нее.

Девочка испустила душераздирающий пронзительный крик — прямо ей в ухо, — вырывая Рози из оцепенения.

— Тс-с-с, — прошептала она, покачивая ребенка. — Тс-с-с, малышка, не плачь, не бойся, бояться нечего.

Но все обстояло как раз наоборот; им было чего бояться. Бык, готовящийся к броску из узкого пространства между двумя стенами коридора, вспорет ей живот и украсит ее внутренностями странные светящиеся зеленые стены подземелья. Она подумала, что кровь ее покажется черной на зеленом фоне. В центральном зале не было ни единого предмета, за которым они могли бы укрыться: ни колонны, ни камня. Если же она попробует добежать до коридора, из которого вышла, бык услышит топот ее ног по каменному полу и настигнет прежде, чем она преодолеет хотя бы половину расстояния; он поднимет ее на рога, швырнет о стену, а потом затопчет до смерти. И ребенка заодно, если она не оставит девочку на горке одеял в центре комнаты.

«У Эриниса один глаз, да и тот слепой, но нюх у него очень острый».

Рози стояла, глядя на быка круглыми от страха глазами, завороженная постукиванием копыта. Когда же стук, наконец, прекратился…

Она опустила голову и посмотрела на зажатый в руке комок ночной рубашки с камнем внутри. С камнем, обернутым в пропитанную кровью тряпку.

«Но нюх у него очень острый».

Она опустилась на одно колено, искоса наблюдая за быком и правой рукой прижимая ребенка к плечу. Левой развернула влажный комок ночной рубашки. Рози заворачивала камень в темно-красный от крови «Уэнди Ярроу» лоскут, но потом большую часть крови смыло дождем, и теперь цвет ткани поблек до розового. Только завязанные концы по-прежнему оставались красными — точнее, мареновыми.

Рози подняла камень на ладони, каждой клеткой кожи ощущая его вес. В тот миг, когда холка быка дернулась за секунду до броска, она размахнулась, швырнув камень как можно дальше, влево от быка. Его тяжелая голова повернулась в сторону упавшего камня, ноздри раздулись, и бык помчался к тому месту, откуда доносились и звук, и запах.

В то же мгновение Рози бросилась бежать. Она оставила скомканные остатки ночной рубашки рядом с грудой одеял, но все еще сжимала в руке маленький узелок с тремя зернышками помгранатового дерева, хотя и не чувствовала его. Единственное, что оставалось в ее сознании, — это проем между стенами того коридора, в который ей нужно попасть. А бык в это время бесновался, поддевал камень смертоносными рогами, отшвыривая его в сторону, затем догонял, тыкался в него плоской наковальней огромной головы, издавая разъяренные хрюкающие звуки. После очередного удара острого рога камень улетел в другой проход, и бык ринулся за ним вдогонку. Рози бежала что было сил, но ей представлялось, что она едва переставляет ноги, словно в замедленной съемке, и теперь все снова начало казаться сном, потому что так можно бежать только во сне, особенно в плохом сне, где враг всегда преследует тебя, отставая на каких-то два-три шага. В кошмарных снах бегство превращается в подводный балет.

Она ворвалась в жерло узкого коридора в тот момент, когда бык за ее спиной повернулся, и топот стал приближаться. Гулкий стук копыт по камню быстро нарастал, Эринис мчался прямо на нее, и в последний момент Рози, не выдержав, закричала и, прижимая захлебывающегося в рыданиях испуганного ребенка к груди, побежала еще стремительнее, хотя это казалось просто невозможным. Бык двигался быстрее. Он настиг ее… и, промчавшись мимо с правой стороны, скрылся за стеной соседнего прохода. Эринис вовремя обнаружил уловку с камнем, чтобы повернуть назад и броситься в погоню, но его подвело зрение, и он выбрал не тот коридор.

Рози бежала, не замедляя скорости, хватая воздух пересохшим ртом, ощущая бешеный ритм своего сердца в горле, в висках, в глазах. Она не знала, ни где находится, ни в каком направлении движется. Теперь все зависело только от зернышек помгранатового дерева. Если она хоть раз забыла пометить какое-то ответвление дороги или положила зернышко острым кончиком в другую сторону, ей, возможно, придется бродить по лабиринту часами, пока в конце концов ее не обнаружит Эринис. Тогда…

Она добралась до развилки, от которой в разные стороны расходилось целых пять коридоров. Посмотрев на пол, она не увидела зернышка. Зато обнаружила блестящую ароматную лужу свежей бычьей мочи, и ей пришла в голову ужасающая и вместе с тем очень вероятная мысль. А что если здесь было зернышко? Конечно, она точно не помнила, помечала ли эту развилку, так что само по себе отсутствие указательного знака еще ничего не означает. Однако Рози не могла сказать и того, что не оставляла знака. Предположим, она все-таки положила зернышко; предположим, оно прилипло к огромному копыту быка, когда тот промчался мимо, низко опустив голову, рассекая короткими острыми рогами воздух и брызгая горячей мочой.

«Ты не должна думать об этом, Рози — что бы там ни было, ты не должна об этом думать. Ты застынешь в нерешительности, и и конце концов бык наткнется на вас и убьет обеих».

Она бросилась бежать, одной рукой придерживая головку девочки, чтобы та не ушиблась. Коридор шел прямо ярдов двадцать, затем под прямым углом сворачивал вправо и еще через двадцать ярдов выходил на Т-образную развилку. Рози поспешила туда, заранее уговаривая себя не терять головы, если и там не обнаружит зернышка. В таком случае ей просто придется вернуться к разветвлению из пяти проходов и опробовать новый маршрут — что может быть легче, проще пареной репы… если, конечно, сохранять хладнокровие. И пока она готовилась к худшему, проигрывая возможные варианты дальнейшего развития событий, враждебный перепуганный голос из глубины сознания стонал: «Потерялась, заблудилась, сбилась с пути, вот что бывает с теми женами, которые бросают своих мужей, вот что с ними случается, заблудилась в лабиринте, играешь в прятки в темноте с огромным быком, бегаешь, выполняя мелкие поручения сумасшедших женщин… вот что ждет плохих жен, тех жен, которые пытаются вознестись, не знают своего места в сложившемся порядке вещей. Сбилась с дороги в темноте…»

Она увидела зернышко, острие которого четко указывало направо, и зарыдала от облегчения. Поцеловав маленькую девочку в щеку, она увидела, что та уснула.

9

Рози вошла в правый коридор и зашагала вперед, держа Кэролайн (прекрасное имя, ничуть не хуже любого другого) на руках. Ее ни на миг не покидало ощущение кошмарного сна, равно как и тошнотворное чувство, что она вот-вот выберется на перекресток, который забыла пометить, однако зернышки помграната ожидали ее на каждом разветвлении, указывая нужное направление заостренным кончиком. Эринис, впрочем, тоже был поблизости, и топот копыт, иногда приглушенный и отдаленный, иногда близкий и отвратительно отчетливый, напомнил ей поездку с родителями в Нью-Йорк, когда ей было пять или шесть лет. Два момента сохранились в ее памяти с особенной яркостью: группа «Рокетс», участники которой, высоко вскидывая ноги и двигаясь удивительно слаженно, выступали на сцене Радио-Сити Мюзик-холла, и ошеломляющая суета и толкотня Большого центрального вокзала с его гулким эхом, огромными светящимися информационными табло, рекламными щитами и непрерывным потоком людей. Толпы на Большом центральном вокзале заворожили ее так же, как и музыканты «Рокетса» (и во многом по той же причине, хотя осознала она это гораздо позже), однако шум поездов сильно испугал ее, потому что не могла понять, откуда или куда они едут. Невидимый визг тормозов, скрежет металла, грохот колес то нарастал до оглушительной громкости, то снова угасал, то усиливался, то затихал, иногда шум доносился издалека, иногда от него сотрясался пол под ногами.

Слыша топот копыт Эриниса, слепо мечущегося по лабиринту, она вспомнила свои ощущения с необычайной ясностью. Рози понимала, что она, не потратившая ни единого доллара на лотерею штата, ни разу за всю жизнь не купившая карточки бинго, чтобы выиграть рождественскую индейку или набор керамической посуды, сейчас оказалась вовлеченной в игру, основным правилом которой является случай, призом за победу — сохраненная жизнь, а в случае проигрыша ее ждет смерть… ее и ребенка тоже. Она вспомнила мужчину на вокзале в Портсайде — молодого человека с привлекательным, но не внушающим доверия лицом, предложившего ей угадать пикового туза среди трех карт, которые он проворно менял местами на крышке чемодана. Теперь она превратилась в пикового туза. Самое страшное, быку даже не обязательно полагаться на свой слух или обоняние, чтобы найти их; хватит и простого везения — или невезения, смотря с чьей стороны.

Но этого не случилось. Рози свернула за последний поворот и увидела впереди начало лестницы. Задыхаясь, смеясь и плача одновременно, выбежала из коридора между стенами лабиринта и бросилась к ней. Поднявшись на несколько ступеней, остановилась и оглянулась. Отсюда она видела, как, извиваясь, скрываются в полумраке изломанные стены лабиринта, беспорядочное, хаотичное переплетение прямых линий и углов, правых и левых поворотов, разветвлений и тупиков. Где-то вдалеке раздавался топот перешедшего на галоп Эриниса. Галопирующего прочь от них. Они спаслись от рассвирепевшего зверя, и плечи Рози опустились от облегчения.

В голове снова прозвучал голос «Уэнди»: «Забудь про Него— возвращайся скорее сюда с ребенком. Пока ты держишься молодцом, но дело еще не окончено».

О нет, отнюдь не закончено. Ей предстоит подняться На двести с хвостиком ступеней, и не самой, а с ребенком на руках, и не после хорошего отдыха, а сейчас, когда у нее подгибаются колени от изнеможения.

«Постепенно, милая, шаг за шагом, — посоветовала Практичность-Благоразумие.

— Только так и не иначе — и не стой как вкопанная, а действуй».

Ну конечно, конечно. Миссис П. — Б., королева философии «Двенадцать ступеней», Рози начала подниматься (шаг за шагом), время от времени оглядываясь назад и отвлеченно думая

(могут ли быки подниматься по ступеням?)

о всяческих ужасах, постепенно удаляясь от лабиринта. Ребенок становился все тяжелее и тяжелее, словно здесь вступал в силу таинственный физический закон: чем ближе к поверхности, тем тяжелее дети. Внимательно присмотревшись, она различила далеко впереди искорку дневного света. Казалось, точка света дразнила ее, не желая ни увеличиваться, ни приближаться, в то время как дышать становилось все труднее, а кровь глухо стучала в висках. Впервые за последние две недели она почувствовала по-настоящему сильную боль в почках, пульсирующую контрапунктом с ударами не справляющегося с нагрузкой сердца. Она игнорировала все это — в той степени, в какой ей удавалось, — цепляясь взглядом за светлую точку впереди. Наконец искорка увеличилась в размерах и приобрела очертания выхода из лестничного коридора.

В пяти ступенях от вершины ее парализовала сильнейшая судорога, захватившая большую мышцу в верхней части правого бедра, отчего под кожей, от колена до самой ягодицы, образовались тугие узлы. Она протянула руку и начала массировать одеревеневшую ногу; поначалу ей казалось, что она пытается вымесить тесто из камня. Ее дрожащие губы искривились в гримасе боли. Слабо постанывая, Рози разминала мышцу (еще одно привычное занятие; за годы брака ей нередко приходилось приводить себя в нормальное состояние), пока, наконец, узлы под кожей не рассосались. Рози согнула ногу в колене, проверяя, не вернется ли судорога. Убедившись, что повторяться она не собирается, Рози осторожно преодолела последние несколько ступеней, перенося большую часть своего веса на левую ногу. Наверху она остановилась, в замешательстве озираясь взглядом шахтера, который, вопреки всем ожиданиям, выкарабкался живым из страшного завала.

За то время, которое она провела под землей, ветер прогнал с неба почти все тучи, и день теперь наполнился ленивым солнечным светом. Воздух был тяжелым и сырым, но Рози подумала, что никогда в жизни не получала такого удовольствия от простого дыхания. Она повернула лицо, влажное от пота и слез, к кусочкам проступавшего в разрывах между облаками неба цвета джинсов. Где-то в отдалении продолжал беспомощно грохотать гром, как побитый задира, сотрясающий кулаком в пустой угрозе. Это навело ее на мысль об Эринисе, мечущемуся по коридорам лабиринта в мрачном подземелье в надежде отыскать женщину, осмелившуюся нарушить его покой, проникнуть в его владения и похитить его сокровище.

«Cherches la femme, — подумала Рози с гримасой, которая должна была изображать улыбку. — Можешь cherches сколько тебе заблагорассудится, лобастый дружок: эта femme — не говоря уже о ее petit fille — обвела тебя вокруг пальца. Вот так-то!»

10

Рози медленно удалялась от лестницы. У начала тропы, ведущей назад в рощу

мертвых деревьев, она села, осторожно опустив завернутую в одеяло девочку на колени. Она хотела всего лишь перевести дух, но солнце согрело ее затылок и шею, и, когда Рози снова подняла голову, небольшие изменения в вытянувшихся тенях свидетельствовали о том, что она, по всей видимости, ненадолго уснула.

Поднявшись на ноги, она поморщилась от боли, мгновенно пронзившей правое бедро, и услышала резкие сварливые крики множества птиц — их вопли походили на ссору большого семейства за воскресным обеденным столом. Рози поправила одеяло, стараясь поудобнее устроить девочку, и малышка легонько всхрапнула, выпятила губы, надула маленький пузырик из слюны и опять затихла. Рози забавляла ее спокойная сонная уверенность, и в то же время она ей завидовала.

Она зашагала по тропинке, но вдруг остановилась и оглянулась на единственное живое дерево с блестящими темно-зелеными листьями, с изобилием несущих смерть соблазнительных сочных плодов; затем перевела взгляд на сооружение, напоминающее вход в метро. Она долго смотрела на них, запоминая картину глазами и разумом.

«Они настоящие, — подумала она. — Как могут предметы, которые я вижу с такой отчетливостью и ясностью, быть ненастоящими? К тому же я спала. Я знаю, я спала. А разве можно уснуть во сне? Как можно уснуть, если уже спишь?»

«Опять забиваешь себе голову всякой чепухой, — прикрикнула на нее Практичность-Благоразумие. — Забудь обо всем. Мой тебе совет — забудь, это самое лучшее, что ты можешь сделать. По крайней мере, на время».

Да, наверное, она права.

Рози снова тронулась в путь и, когда достигла поваленного дерева, перегородившего тропинку, с удивлением и раздражением увидела, что легко могла бы избежать отвратительного столкновения с нахальным корнем, пытавшимся ее облапать: за кроной дерева достаточно свободного места, чтобы обойти его с другой стороны.

«Во всяком случае, дерево можно обойти сейчас, — подумала она. — Ты уверена, что проход был и раньше?»

Ее слуха достигло лепетание черного ручья, и, приблизившись к нему, она обнаружила, что уровень воды в нем понизился и теперь камни не казались такими маленькими и ненадежными; теперь они были размером с кафельные плитки для пола, а запах воды потерял свою зловещую притягательность. От ручья исходил обычный запах воды, вроде той, от которой на раковине или унитазе остается бледно-оранжевый налет солей.

Опять возобновилась сварливая перепалка птиц: «Ты!» — «Нет, не я!» — «Нет ты, я видел, видел!», и она заметила два-три десятка самых крупных пернатых созданий, которых ей когда-либо доводилось видеть, рассевшихся на коньке крыши храма. Они намного превосходили по размерам обычных ворон, и после секундного раздумья Рози решила, что это местный вариант канюка или какой-то другой хищной птицы. Но откуда они взялись? И почему прилетели сюда?

Не осознавая, что делает, до тех пор, пока в одеяле не зашевелилась, выражая сонный протест, девочка, Рози плотнее прижала ее к груди, не сводя глаз с пернатых стервятников. В то же мгновение они все разом поднялись в воздух, хлопая крыльями со звуком, напоминающим полощущееся на ветру высохшее белье. Как будто они почувствовали ее взгляд, и им он не понравился. Почти все птицы спустились в рощу мертвых деревьев, и лишь несколько экземпляров продолжали кружить высоко в небе, как недобрая примета в вестерне.

«Откуда они взялись? Что им надо?»

Новые вопросы, на которые она не имеет ответов. Выбросив мысли о птицах из головы, Рози перешла ручей по камням. Приближаясь к храму, она заметила давно не используемую, но все же отчетливо просматривающуюся тропинку, которая уходила вправо и скрывалась за каменным углом строения. Без малейших колебаний Рози свернула на нее, хотя по обеим сторонам росли колючие кусты, а ее тело не было защищено одеждой. Она шла осторожно, поворачиваясь боком в узких местах, чтобы не поцарапать бедра, приподнимая

(Кэролайн)

ребенка, чтобы колючки не достали до него. Два или три раза она все-таки почувствовала острые уколы, но лишь одна царапина — на правом, и без того больном бедре — оказалась достаточно глубокой, чтобы появилась кровь.

Обойдя громаду храма, она взглянула на фасад и ей почудилось, что строение очень изменилось, но настолько неуловимо, что поначалу она никак не могла понять, в чем состоят перемены. На мгновение Рози позабыла об этом, испытав облегчение при виде «Уэнди», стоящей на своем месте у свалившейся колонны, однако, сделав к ней несколько шагов, она опять остановилась и оглянулась, открывая глаза навстречу храму, открывая свой разум.

В этот раз Рози сразу увидела перемены, и с ее губ невольно сорвался возглас удивления. Храм Быка выглядел маленьким и незначительным… он словно стал двухмерным. Рози вспомнилась поэтическая строка, застрявшая в голове со школьных времен, что-то о нарисованном корабле на фоне нарисованного океана. Странное, неприятное ощущение непропорциональности здания, не вписывающегося в перспективу (словно появившегося из чужой неевклидовой Вселенной, где существуют другие геометрические законы), пропало, а вместе с ним исчезла и окружавшая храм аура угрозы. Все его линии казались ровными там, где им и положено быть ровными; в его архитектуре не осталось и следа от раздражающих глаз неожиданных поворотов и провалов. Собственно, здание теперь походило на картину, нарисованную художником, чьи посредственные способности и побитая молью романтичность родили типичный образец плохого искусства — что-то вроде картины, заканчивающей свои дни в углу подвала или на пыльном чердаке в компании со старыми номерами «Нэшенл джиографик» и коробками с разрезными головоломками, у которых не хватает одного-двух элементов.

Или, может быть, в антикварном магазине — в третьем ряду, до которого посетители почти никогда не доходят.

— Женщина! Эй, женщина!

Она обернулась к «Уэнди» и увидела, что та нетерпеливо машет рукой, подзывая к себе.

— Топай сюда скорее и неси ребенка! Здесь не место для туристов!

Рози проигнорировала ее окрик. Она рисковала жизнью, вынося малышку из лабиринта, так что, наверное, имеет полное право не торопиться. Приподняв краешек одеяла, она взглянула на крохотное тельце, такое же обнаженное и женственное, как и ее собственное. Впрочем, на этом все сходство кончалось. На теле ребенка не было шрамов или отметин от старых укусов или уколов. На маленьком прекрасном теле не было даже, насколько заметила Рози, ни единой родинки или пятнышка. Она медленно провела пальцем по всему тельцу, от пятки до маленького плечика. Само совершенство.

«Да, совершенство. А теперь, Рози, после того, как ты рисковала своей жизнью ради нее, после того, как ты спасла ее от тьмы и быка и Бог знает чего еще, готова ли ты отдать ее двум этим женщинам? Женщинам, страдающим от неведомого тяжкого заболевания; а у той, что на холме, вдобавок еще и проблемы с рассудком? Серьезные проблемы. Готова ли ты отдать им ребенка?»

— С ней все будет в порядке, — проговорила темнокожая женщина.

Рози вскинула голову при звуках ее голоса. «Уэнди Ярроу» стояла у ее плеча и смотрела с полным пониманием.

— Да, — кивнула она, словно Рози выразила свои сомнения вслух. — Не отказывайся, я знаю, о чем ты думаешь, и скажу тебе, что все в порядке. Она сумасшедшая, никто в мире в этом не усомнится, но ее безумие не распространяется на ребенка. Она знает, что, хотя дитя вышло на свет из ее чрева, ей не даровано право оставить девочку у себя, как не дано оно и тебе.

Рози посмотрела на вершину холма, где рядом с пасущимся пони стояла женщина в хитоне, ожидая конца их беседы.

— Как ее зовут? — спросила Рози. — Мать девочки? Не…

— Замолчи! — торопливо перебила ее женщина в красном, не позволяя произнести вслух слово, которое должно остаться непроизнесенным. — Имя ее не так важно. Вот состояние мозгов — да. В последнее время наша леди стала очень нетерпеливой, в дополнение ко всем прочим грехам. Давай-ка мы прекратим болтовню и пойдем наверх.

Рози сказала:

— Я решила назвать свою дочь Кэролайн. Норман не возражал. Вообще-то ему, честно говоря, было абсолютно все равно. — Она расплакалась.

— Ну что ж, на мой взгляд, хорошее имя. Замечательное имя. Да не плачь ты хоть сейчас-то. Хватит, хватит траву поливать. — Она обняла Рози за плечи, и две женщины начали подниматься по склону холма. Трава нежно шуршала под босыми ногами Рози и щекотала ей колени. — Не хочешь послушаться моего совета, женщина?

Рози с любопытством посмотрела на спутницу.

— Знаю, в делах печали и скорби трудно принимать чьи-то советы, но ты подумай, кто еще посоветует тебе лучше меня? Я родилась в рабстве, выросла в цепях, за мою свободу заплатила женщина, малость не дотягивающая до богини. Она. — Темнокожая кивнула в сторону женщины, молча стоящей на вершине и дожидающейся, пока они поднимутся. — Она напилась воды молодости и меня заставила выпить. Теперь мы с ней в одной упряжке. Не знаю, как она, но что касается меня, то иногда, когда гляжусь в зеркало, мне хочется видеть морщины. Я похоронила своих детей, и детей их детей, и детей своих внуков — и так до пятого колена. Я видела войны, которые приходили и уходили, как волны, накатывающиеся на берег, смывающие следы и разрушающие песочные замки. Я видела людей, заживо сгорающих в огне, и сотни голов на столбах вдоль улиц Луда. На моих глазах убивали мудрых правителей, а на их место возносили глупцов; и я до сих пор живу.

Она глубоко вздохнула.

— До сих пор живу, и если то, чему я была свидетелем, не делает меня хорошей советчицей, то что же еще надо? Ты послушаешь меня? Отвечай быстро. Этот совет предназначен не для ее ушей, а мы уже близко.

— Да. Говори.

— Лучше быть безжалостным с прошлым. Важны не те удары, от которых мы погибаем, а те, после которых мы выжили. А теперь слушай— ради своего же рассудка, если не жизни: не смотри на нее!

Женщина в красном платье произнесла последние слова эмоциональной скороговоркой. Не прошло и минуты, как Рози снова предстала перед светловолосой. Она уставилась взглядом на кайму хитона Мареновой Розы и снова невольно сжала одеяло с девочкой, спохватившись, когда малышка заерзала и недовольно замахала крошечной ручонкой. Девочка проснулась и смотрела на Рози с живым интересом. Глаза ее сияли той же голубизной, что и умытое ливнем небо над холмом.

— Ты справилась с моим поручением. Хвалю, — произнес низкий чувственный голос. — Благодарю тебя. А теперь дай мне ребенка.

Мареновая Роза протянула руки. По ним проскальзывали неясные тени. И Рози заметила кое-что, понравившееся ей еще меньше: между пальцами женщины пробивалась густая серо-зеленая растительность, похожая на мох. Или чешую. Не осознавая, что делает, Рози крепче прижала девочку к груди. В этот раз малышка начала возмущенно вертеться в одеяле и коротко вскрикнула.

Коричневая рука опустилась на плечо Рози.

— Говорю тебе, все в порядке. Она не причинит ей боли, а я буду заботиться о ней все время, пока наше путешествие не закончится. До конца осталось совсем немного, а потом она передаст девочку… впрочем, остальное тебя не касается. Какое-то время, однако, ребенок будет принадлежать ей. Отдай ее.

Чувствуя, что совершает самый тяжелый поступок в своей жизни, хотя тяжелых поступков в ней не счесть, Рози положила завернутого в одеяло младенца на протянутые руки. Раздался слабый радостный возглас, и пятнистые руки приняли ребенка. Девочка подняла глаза к лицу, на которое Рози не отваживалась взглянуть… и засмеялась.

— Да, да, — заворковал сладостный чувственный голос, и было в нем что-то от нормановской улыбки, что-то такое, от чего Рози захотелось закричать во весь голос. — Да, милая, там было темно, правда? Темно и холодно и плохо, о да. Мама знает.

Страшные руки прижали младенца к мареновой ткани хитона. Дитя посмотрело вверх, улыбнулось, затем положило головку на грудь матери и снова закрыло глаза.

— Рози, — сказала женщина в хитоне. Голос ее прозвучал отрешенно. Это был голос деспота, который вскоре станет повелевать бесчисленными воображаемыми армиями.

— Да, — прошептала Рози.

— Настоящая Рози. Рози Настоящая.

— Д-да. Н-наверное.

— Ты помнишь, что я сказала тебе перед тем, как ты отправилась в храм?

— Да, — ответила Рози. — Хорошо помню. — Ей отчаянно хотелось забыть слова Мареновой Розы.

— И что же? — требовательным тоном переспросила Мареновая Роза. — Что я тебе сказала, Рози Настоящая?

— Я плачу.

— Да, я плачу. Тебе было плохо там, в темноте? Тебе было плохо, Рози Настоящая?

Она задумалась над ответом.

— Да, но хуже всего было у ручья. Мне так хотелось напиться!

— Много ли в твоей жизни такого, о чем ты хотела бы забыть?

— Да. Думаю, да.