— Я думаю, ничего не случится. Дирижабли разделены на секции. Похоже, нашему южноафриканцу очень хочется посмотреть, что находится внутри одной из них.

Я попятился, запутался в собственных ногах и чуть не рухнул на двух фельдшеров, которые клали на носилки женщину.

Пилот «АТ-6» сдался, покачал крыльями, признавая свое поражение, и улетел. И дирижабль прекратил попытки прорваться к ипподрому и вскоре скрылся из виду.

– Простите, – промямлил я.

Оба вертолета прошлись над полем под крики: «Ако! Ако!» Перед посадкой пилоты показали несколько фигур пилотажа, синхронно поднимаясь, опускаясь, перемещаясь вправо-влево.

Сквозь порванную блузку женщины виднелась обнаженная грудь. Колено на одной ноге забинтовано. Повязка на голове уже промокла от крови. Ее веки слегка подрагивали, словно она то теряла сознание, то приходила в себя. Одна рука сжималась и разжималась, будто пытаясь схватить что-то, неожиданно исчезнувшее с привычного места.

Улыбка уже не сходила с лица Дженаро.

– Простите, – сказал я полицейскому в форме, стоящему ближе всех к телу. Мой голос дрожал, но не по тем причинам, о которых он наверняка подумал. – Женщина… Я… – Я запнулся. Мне не хотелось лгать полицейскому, однако нужно выудить из него информацию, которой он вряд ли поделится с посторонним. – Кажется, я знаю эту семью. Я хочу помочь, чем смогу. – В какой-то степени так и было. Я и правда хотел кое-кому помочь. Я же не сказал, что хочу помочь жертве. – Как ее зовут? Просто хочу убедиться, прежде чем… – Прежде чем что? Господи, что я несу? – Прежде чем свяжусь с…

— Слово о том, как машины Ако очистили небо от злых духов, достигнет самых далеких уголков, Пит.

Коп посмотрел на меня. На латунной табличке значилась его фамилия – Келлог, что ж, ему подходит – румяными щеками и вздернутым носом он напоминал мультяшных героев из рекламы хлопьев «Келлог». Я вспомнил ребят из моей школы, которые хотели стать полицейскими. Не сказать чтобы они были отличниками, зато могли испоганить мне жизнь, так что задирать их было бессмысленно.

– Мы сами сообщим родным, – поспешил ответить он и отвернулся.

— Как я понимаю, эти ребята получают премию, — заметил Шартелль.

И тут я понял, что у меня проблемы. Потому что я не сумею взять все под контроль, не зная ее имени.

— Какую премию! Они потребовали по двести пятьдесят долларов вперед. Ну, пойду собирать своих людей. Нельзя терять времени, — он попрощался с нами и растворился в толпе.

Щелк-щелк. За моей спиной фельдшеры разложили носилки, как гигантский аккордеон. Они уже собирались вкатить женщину в «Скорую». Я запаниковал. Обстоятельства складывались не в мою пользу.

– Куда вы ее увозите? – спросил я женщину-фельдшера, когда она начала толкать носилки в машину. – В какую больницу?

– В Пресвитерианскую в Тарзане, – отозвалась она, а потом задала вопрос, заставший меня врасплох: – Хотите поехать с нами?

Шартелль восхищенно покачал головой.

Вопрос был настолько неожиданный, что я чуть не проговорился.

– Нет, я поеду на своей машине, – сказал я, подкрепляя ее догадку, что знаком с жертвой.

— Ну до чего умный ниггер, — в его устах эти слова прозвучали, как высочайшая похвала.

– Возьмете ее вещи?

Она сунула руку под простыню и достала нечто столь чудесное, что и ангелы бы запели, если б существовали.

Глава 25

Количество зеленых флажков на карте Альбертии в нашем доме все увеличивалось. В четверг, за три дня до выборов, назначенных на понедельник, нам стало ясно, что после подсчета голосов вождю Акомоло поручат формирование правительства.

– Да, спасибо, – ответил я.

Я протянул руку, и в порыве глупости она отдала мне женскую сумочку.

Шартеллю нравилось стоять перед картой, попыхивая сигарой, с довольной улыбкой на лице. Изредка один из телефонистов, проданный нам Дженаро, подходил к карте и менял очередной желтый флажок на зеленый. Бывали случаи, когда красный флажок уступал место желтому, указывая на то, что округ, ранее поддерживающий Фулаву или Колого, засомневался в своем выборе.

— Должен признать, что нанести большего вреда мы бы им не смогли, — в четверг днем мы с Шартеллем сидели в гостиной, пили чай со льдом и ели маленькие сэндвичи, приготовленные Самюэлем. Под руководством Клод и Анны он продолжал овладевать секретами американской и европейской кухни.

И моя первая проблема разрешилась.

— Что ж, будем сидеть на веранде и пить джин с тоником. Или у вас есть какая-то идея?

— Я тут переговорил с вдовой Клод. Она знает одно местечко в соседней стране, там правят французы и все такое. Ее знакомый — владелец курорта на берегу лагуны… В Африке есть лагуны?

Глава 2

— Понятия не имею.

— Вдова говорит, что там хороший пляж и маленькие коттеджи, а еда, по ее словам, просто восхитительная, то есть по меньшей мере съедобная. Если мисс Анна сможет уговорить Корпус мира обойтись без ее услуг пару дней, почему бы нам не поехать туда и не расслабиться? Я даже напьюсь, если буду в таком же хорошем расположении духа, как сейчас. Что вы на это скажете?

– Я взял на себя смелость обставить тут все, – сказал я Холли, вручая ей ключ. – Не уверен, что для этого дома подойдет твоя мебель.

— Я в восторге.

Шартелль отпил чаю.

— Иногда срабатывает шестое чувство, Пит. Победа близка, и я ее чувствую. И мне это нравится. У вас нет такого чувства?

Я нервничал, хотя представления не имел почему. За десять лет работы с Джеком я принимал сенаторов и кинозвезд, даже одного наследного принца – людей с куда более взыскательным вкусом, чем у Холли Кендрик. И все же в ушах у меня почему-то стучал барабан.

— Не знаю. У меня не столь обостренный нюх. Но будь я проклят, если мы можем сделать что-то еще.

– Ты сам все выбирал? – спросила она, не глядя на меня.

Шартелль поставил бокал на стол и потянулся.

Вопрос показался мне странным.

— Вы хорошо поработали, Пит. Лучше, чем кто бы то ни было, с кем мне приходилось иметь дело. Возможно, мы проведем вместе еще не одну кампанию.

– Нет, – ответил я.

— Возможно, — кивнул я.

Конечно же, я солгал. Мне не хотелось, чтобы она узнала, сколько часов я провел в магазине, выбирая образцы тканей, открывая и закрывая ящики в попытке убедиться, что они удобные. Холли и так считала меня слюнтяем, я не хотел все усугублять.

Анна и я приехали на курорт в соседнюю страну следующим днем. Он называется «Ле Холидей Инн». Нас встретил хозяин и администратор курорта, низенький толстячок-француз Жан Арсеню. Как предупреждала нас вдова Клод, он любил поесть и особенно выпить, причем начинал с самого утра.

– Можно мне осмотреться? – спросила она.

«Ле Холидей Инн» состоял из шести кабинок на берегу маленькой бухты с песчаным пляжем. Кабинки стояли в тени кокосовых пальм, а пляж начинался у дверей. Небольшой павильон служил столовой. Месье Арсеню жил в домике, часть которого занимала кухня курорта. Когда мы приехали, все кабинки были свободны.

– Естественно. Это же твой дом. – Я мог бы на этом и закончить, но добавил: – Если, конечно, он тебе понравится.

Шартелль и Клод задержались на несколько часов, потому что Шартелль решил еще раз пройтись по центру Убондо.

Уж в этом я не сомневался. Как он может ей не понравиться? Дом находится в самом центре модного района Калабасас, как она и просила, на одной из лучших улиц. По сравнению с ее унылой квартиркой это же просто Букингемский дворец. И все же мне хотелось, чтобы она решила, будто может выбирать, и если ей не понравится этот дом, мы просто выйдем и найдем другой. Хотя, вообще-то, и такое возможно.

— Хочу убедиться, что все в порядке, Пит. Я и вдова Клод приедем на «ласалле».

Она подошла к ярко-красной входной двери и вставила ключ в замок. Ее фигура с узкой талией и роскошными, идеально округлыми бедрами была словно из другой эпохи. Родившись на пятьдесят лет раньше, она стала бы моделью в стиле пин-ап. И хотя слишком броский макияж и отросшие темные корни волос придавали ей дешевый вид, сзади светлые волнистые волосы идеально дополняли фантазию, от которой я заставил себя отмахнуться.

Едва мы занесли вещи в кабинку, месье Арсеню предложил нам распить бутылочку вина. Мы не отказались. Как выяснилось, наш хозяин любил не только выпить, но и поговорить. С Де Голля мы перешли на печень месье Арсеню, который уверял нас, что причина его болезни — плохая местная вода. Из-за этого ему приходится ограничиваться только вином. Я обратил его внимание, что вина осталось на донышке. Официант тут же принес вторую бутылку. Мы распили ее, обсуждая достоинства французских вин, и пришли к общему мнению, что они лучше в мире. Анна, правда, добавила, что и калифорнийские вина становятся все лучше, но месье Арсеню оспорил ее утверждение и разразился пятнадцатиминутным монологом об истории, технологии и будущем французского виноделия. Мы слушали, раскрыв рты, и Анна признала, что калифорнийским виноградарям пора искать другое занятие. По этому поводу мы решили попробовать редкого вина, которое месье Арсеню берег для особых случаев. Выпив его, мы согласились, что вино отменное. Потом мы поели. Такого вкусного бифштекса, как в «Ле Холидей Инн», мне не приходилось есть ни до ни после. К мясу мы заказали еще бутылку редкого вина. После ленча месье Арсеню поставил перед нами бутылку коньяка и два стакана. Сообщил, что намерен, как обычно в этот час, вздремнуть, и направился к своему домику, лишь слегка покачиваясь.

– Я подожду снаружи, – бросил я ей вслед.

Мы с Анной решили переместиться под пальму и пить коньяк, любуясь бухтой. Я взял бутылку, Анна — стаканы. Казалось, в мире нет никого, кроме нас. Я снял рубашку, Анна — блузку. Плеснул коньяка в стаканы, и мы пили его маленькими глоточками и смотрели на лениво плещущуюся воду. Я положил руку ей на грудь, и Анна растегнула бюстгальтер. Ее рука прошлась по моему телу и она захихикала.

Мне хотелось пойти с ней, посмотреть, как она проводит пальцами по отполированной каменной столешнице и сверкающей нержавеющей стали. Увидеть, как ее лицо озаряется при мысли, что все это теперь принадлежит ей, только ей. Но больше всего мне хотелось увидеть ее улыбку. За три месяца нашего знакомства она ни разу не улыбнулась. По крайней мере, мне.

– Не торопись, – сказал я ее затылку.

— Тебе это не мешает ходить?

Дверь за ней закрылась с решительным хлопком.

— Ну, в таком виде ходить целый день трудно. К счастью, существует способ лечения.

Стоял великолепный летний день. Яркое солнце и освежающий ветерок. В Нью-Гэмпшире, где я вырос, такие дни были столь редки, что, если вдруг наступали, мы упрашивали учителей провести уроки на улице. Учителя тоже так скучали по солнцу, что часто соглашались.

В Нью-Гэмпшир я больше никогда не возвращался. Ждать меня там было нечему и некому. Ну и ладно. Здесь, в солнечной Калифорнии, я нашел собственную версию семьи. «Бич Бойс» были правы насчет калифорнийских девчонок. Я не сразу привык к тому, что спортивный бюстгальтер можно носить вместо майки, но теперь могу этому только радоваться.

Я опустился на деревянную скамейку, которую купил за девяносто девять долларов, и тут же понял, почему она так дешево стоила. Я молча обругал себя. Обычно я подхожу к выбору тщательнее. Кое-как все-таки усевшись, я стал ждать.

— Один или много?

На другой стороне улицы у себя в гараже возился мужчина. В потрепанных ливайсах и винтажных конверсах он выглядел как типичный киношник. В этом районе их полно. Такие люди никогда не взрослеют. Можете назвать меня старомодным, но я не стану полагаться на человека, который надевает на работу футболку с изображением рок-группы и кроссовки, не подходящие ни для одного вида спорта. Он заметил меня и помахал. Казалось неправильным махать в ответ, но все-таки я это сделал. Скоро он узнает, что я здесь не живу. Надеюсь, это все, что он узнает.

— Немало.

Когда открылась дверь, я вздрогнул. Я ожидал, что осмотр займет больше времени, что Холли будет рассматривать каждую деталь. И меня это разочаровало.

— А есть такие, что мы еще не пробовали?

– Пожалуйста, скажи декоратору, что он отлично поработал, – сказала Холли без намека на улыбку.

— Думаю, не меньше двух десятков.

Я не сомневался, что у нее очаровательная улыбка. Но вряд ли я когда-нибудь ее увижу.

— А может, попробовать их сегодня днем, прямо сейчас?

Холли пошла к машине. Я заметил, что она хромает.

— Все двадцать?

И внезапно понял – что бы мы ни делали, этого все равно будет мало.

— Сколько сможем. Я хочу перепробовать с тобой все.

Энди

— Мы можем начать.

Три месяца назад

— Мы можем начать с французского способа?

Черт, черт, черт, черт! Почему я не выехал раньше? Я знаю почему. Потому что одного часа должно хватить, чтобы проехать шестнадцать миль, черт бы их побрал. Но это же Лос-Анджелес, быстрее долететь до луны, чем проехать здесь шестнадцать миль. А я просто упрямый осел, не желающий с этим мириться.

— Французы называют его немецким. Или испанским.

— Так мы можем?

Я выместил всю свою ярость на руле, сжимая его с такой силой, что побелели пальцы. Стекающий пот щекотал позвоночник, пробираясь к выемке между ягодицами. За последние десять минут я не продвинулся и на три шага. Даже во время апокалипсиса, когда все ринутся на улицы одновременно, не будет такой пробки. А сейчас – вот, пожалуйста.

Я посмотрел на часы и быстро прикинул. Если я сверну с шоссе на ближайшем повороте и проеду по жилому району, то прибавлю в пути еще миль пять, но хотя бы не буду торчать тут, маринуясь в собственном поту.

Решения, решения… Я высунул голову в окно. Для мая стояла чудовищная жара с беспощадным солнцем и без намека на ветерок. По другую сторону ограждения шоссе обрамлял ряд пальм, напоминающий тюремную решетку, они издевались надо мной своим безжалостным однообразием. Давным-давно пальмы навевали мне образы тропических пляжей и коктейлей, но сейчас их безумная неподвижность выводила из себя.

— Если ты хочешь.

Я посмотрел на телефон, размышляя, не позвонить ли и сказать, что я опаздываю, но если каким-то чудом я приеду вовремя, то буду выглядеть как паникер и вызову раздражение. А если не позвоню или позвоню в последнюю минуту, меня сочтут плохо воспитанным. Ох, ну почему я не выехал пораньше?

Она вновь хихикнула.

Я позвонил в офис своего агента. Трубку взял ее помощник.

— Давай попробуем и французский способ, и немецкий, и испанский, и английский, и американский. А русские? У них есть свой способ?

– Поверить не могу, что говорю это, – начал я, – но, кажется, я опоздаю.

— Я не знаю.

Иван Бунин

Он молчал, как будто и сам не мог в это поверить.

— Они его еще не изобрели?



– Хотите, чтобы я туда позвонил? – спросил он, даже не скрывая свое потрясение.

— Нет. Но мы сами изобретем русский способ. Нам это по плечу.

Хорошая жизнь

– Стойте! – сказал я, и железная хватка на руле уступила место надежде. – Я опять еду! – Я нажал на педаль газа. – Не звоните им, возможно, я успею. Простите! И спасибо!

Анна повернулась ко мне и я поцеловал ее в губы, поднял на руки и отнес в нашу кабинку.

Я молча помолился богам дороги (пожалуйста, только бы не встали, только бы не встали!) и переключился на вторую передачу, а потом и на третью. Если я продолжу ехать с этой скоростью, то еще успею вовремя. Если, конечно, не будет очереди на въезде и если от парковки недолго идти. Территория студии может тянуться и на десять кварталов. Если парковка далеко, я пропал.

Потом я сидел под пальмой со стаканом коньяка и смотрел, как Анна плавает в бухте. Я пришел к выводу, что проведу остаток дней в «Ле Холидей Инн», буду любить Анну, пить прекрасное вино месье Арсеню, есть его великолепную еду. Попав в рай, я решил остаться в нем навсегда.

Моя жизнь хорошая была, я, чего мне желалось, всего добилась. Я вот и недвижным имуществом владаю, – старичок-то мой прямо же после свадьбы дом под меня подписал, – и лошадей, и двух коров держу, и торговлю мы имеем. Понятно, не магазин какой-нибудь, а просто лавочку, да по нашей слободе сойдет. Я всегда удачлива была, ну только и характер у меня настойчивый.

К воротам я подъехал за четыре минуты до назначенного времени. Очереди на въезд не было (аллилуйя, мать твою!), но ситуация с парковкой оказалась дерьмовая. От офисов руководства меня отделяло шесть съемочных площадок, и я обругал себя за то, что не надел кроссовки. Я припарковался на месте, зарезервированном для кинофургонов, откуда машину могли и отбуксировать. И побежал.

Анна выбежала на берег, ее волосы чуть потемнели от воды.

Насчет занятия всякого меня еще батенька заучил. Он хоть и вдовый был, запойный, а, не хуже меня, ужасный умный, дельный и бессердечный. Как вышла, значит, воля, он и говорит мне:

На встречу я прибыл с румяной, как у хрюшки, физиономией, а на больших пальцах и пятках уже взбухали мозоли. Секретарша секретаря спросила: «Не хотите что-нибудь выпить? Минеральной воды, капучино?», но после спринтерского забега я не доверял собственному желудку.

— Так будет всегда, Пит? Мы не перестанем любить друг друга?

– Ну, девка, теперь я сам себе голова, давай деньги наживать. Наживем, переедем в город, купим дом на себе, отдам я тебя замуж за отличного господина, буду царевать. А у своих господ нам нечего сидеть, не стоют они того.

– Только воды, пожалуйста, – ответил я в надежде, что она не заметит выступивший у меня на лбу пот.

— Нет, не перестанем. Мы будем жить на берегу. Я буду пить коньяк и смотреть, как ты плаваешь. Мы будем разрисовывать ракушки и продавать их туристам. Несколько штук мы продадим Шартеллю.

Господа-то наши, и правда, хоть добрые, а бедные-пребедные были, просто сказать – побирушки. Мы и переехали от них в другое село, а дом, скотину и какое было заведение продали. Переехали под самый город, сняли капусту у барышни Мещериной. Она фрелиной при царском дворце была, нехорошая, рябая, в девках поседела вся, никто замуж не взял, ну и жила себе на спокое. Сняли мы, значит, у ней луга, сели, честь честью, в салаш. Стыдь, осень, а нам и горя мало. Сидим, ждем хороших барышей и не чуем беды. А беда-то и вот она, да еще какая беда-то! Дело наше уж к развязке близилось, вдруг – скандал ужасный. Напились мы чаю утром, – праздник был, – я и стою так-то возле салаша, гляжу, как по лугу народ от церкви идет. А батенька по капусте пошел. День светлый такой, хоть и ветреный, я и загляделась, и не вижу, как подходят вдруг ко мне двое мужчин: один священник, высокий этакий, в серой рясе, с палкой, лицо все темное, землистое, грива, как у лошади хорошей, так по ветру и раздымается, а другой – простой мужик, его работник. Подходит к самому салашу. Я оробела, поклонилась и говорю:

Мой агент приложила максимум усилий, чтобы устроить эту встречу. Не хочу бросаться именами, но человек, с которым я встречаюсь, и впрямь большая шишка, в Голливуде таких зовут «тройная угроза» – актер, продюсер и даже иногда режиссер. Он редко встречался со сценаристами, но ему явно понравился сценарий, который я написал для Клуни, и, если знакомство пройдет удачно, я буду работать с ним над следующим блокбастером.

Анна наклонилась ко мне, отпила коньяка из моего стакана. Взглянула на меня.

– Здравствуйте, батюшка. Благодарим вас, что проведать нас вздумали.

— А мы не будем ссориться?

А он, вижу, злой, пасмурный, на меня и не смотрит, стоит, калмышки палкой разбивает.

— Никогда.

От святилища приемную отделяла перегородка из плексигласа. Внутри ярко освещенного террариума в отдельных закутках сидели лощеные миллениалы, вглядываясь в экраны компьютеров или еще как-то пытаясь выглядеть занятыми. Сразу за ними находился кабинет босса. Я сразу понял, что это его кабинет, потому что увидел его силуэт на фоне большого эркерного окна с видом на площадку. Не знаю, почему это меня взбудоражило, я ведь знал, что он там работает. Но когда я увидел этого человека в его стихии, осознал, что через несколько минут буду сидеть напротив, дышать тем же воздухом, мои свежие мозоли на мгновение перестали пульсировать.

– А где, – говорит, – твой отец?

— И всегда будем любить друг друга?

– Вот, пожалуйста.

– Они, – говорю, – по капусте пошли. Я, мол, если угодно, покликать их могу. Да вон они и сами идут.

— Обязательно.

Она села, обхватив колени руками.

– Ну, так скажи ему, чтоб забирал он все свое добришко вместе с самоварчиком этим паршивым и увольнялся отсюда. Нынче мой караульщик сюда придет.

— Я так счастлива, Питер.

– Как, – говорю, – караульщик? Да мы уж и деньги, девяносто рублей, барыне отдали. Что вы, батюшка? (Я, хоть и молода, а уж продувная была.) Ай вы, – говорю, – смеетесь? Вы, – говорю, – бумагу нам должны предъявить.

Секретарша секретаря передала мне стакан воды. Никто больше не выдает бутылки из страха показаться неэкологичными. Она также вручила мне салфетку, которой я осторожно промокнул лоб, как только секретарша повернулась ко мне спиной.

— Мы будем счастливы. Весь мир лежит перед нами. Он — наш.

– Не разговаривать, – кричит. – Барыня в город переезжает, я у нее луга эти купил, и земля эта теперь моя собственная.

А сам махает, бьет палкой в землю, – того гляди в морду заедет.

Двойной автомобильный гудок возвестил о прибытии Шартелля. Мы поднялись. Я — с некоторым трудом. В сотне ярдов от нас остановился «ласалль». Шартелль сидел за рулем, Клод — рядом с ним. Шартелль встал, затем уселся на спинку переднего сиденья. Махнул мне бутылкой. Я поднял стакан, расплескав коньяк. Анна подняла с песка бутылку и возместила пролитое.

Увидал эту историю батенька, бежит к нам, – он у нас ужасный горячий был, – подбегает и спрашивает:

— Как вы, Пит, мисс Анна? — прокричал Шартелль и отхлебнул прямо из горлышка. Ждать ответа он не стал. — А мне хорошо, очень хорошо, просто отлично, — Клод вышла из машины и направилась к нам. Шартелль встал, отбросил бутылку и спрыгнул на землю через закрытую дверцу.

– Что за шум такой? Что вы, батюшка, на нее кричите, а сами не знаете, чего? Вы не можете палкой махать, а должны откровенно объяснить, по какому такому праву капуста вашей сделалась? Мы, мол, люди бедные, мы до суда дойдем. Вы, – говорит, – духовное лицо, вражду не можете иметь, за это вашему брату к святым дарам нельзя касаться.

— О, для мужчины моих лет я еще очень прыткий!

Я похромал по ковру из коровьей шкуры к кожаному дивану цвета денег. Оглядел стену с кинопостерами – их было пять, и все хиты, – ощущая немой восторг от того, что прямо по ту сторону сидит легендарный киномагнат, которому стоит лишь кивнуть, и я смогу отправить обоих детей в колледж. И он хочет со мной работать! Мне нужно только не свалять дурака в те пятнадцать минут, которые он мне выделил. Как сказала мой агент, с этим справится даже дурак вроде меня.

— Он выпил почти целую бутылку коньяка, — пояснила Клод.

Батенька-то, выходит, и слова дерзкого ему не сказал, а он, хоть и пастырь, а злой был, как самый обыкновенный серый мужик, и как, значит, услыхал такие слова, так и побелел весь, слова не может сказать, альни ноги под рясой трясутся. Как завизжит, да как кинется на батеньку, чтобы, значит, по голове палкой его огреть! А батенька увернулся, схватился за палку, вырвал ее у него из рук вон, да об коленку себе – раз! Тот было – на грудь, а батенька пересадил ее пополам, отшвырнул куда подале и кричит:

Шартелль был в одном из своих костюмов-тройке, белой рубашке, ярко-красном галстуке. Черной шляпе набекрень. Он постоял, вытащил из кармана сигару, сунул в рот, раскурил. Посмотрел на бухту, небо, потянулся, подпрыгнул и стукнул в воздухе каблуками. И, пританцовывая, двинулся к нам. Я слышал, как он напевает что-то себе под нос, высокий, стройный мужчина в широкополой шляпе, танцующий кэкуок на африканской тропе. То был веселый, насмешливый танец с короткими остановками, оборотами, шарканьем ног и забавными поклонами. Как-то мне довелось видеть похоронную процессию, возвращающуюся с кладбища в Новом Орлеане, и некоторые танцевали точно так же, как Шартелль. А он кружился и принимал важные позы. Полагаю, это был танец победы.

– Не подходите, за-ради бога, ваше священство! Вы, – кричит, – черный, жуковатый, а я еще жуковатей!

Прошло десять минут, потом еще десять. Я опоздал всего на три минуты – о чудо! – уж конечно, этого мало, чтобы он передумал со мной встречаться. Прошло еще пять минут. Я уже собрался звонить своему агенту, как подошла секретарша секретаря. На ее лице застыло страдальческое выражение.

Я допил коньяк, отдал стакан Анне, подошел к мусорному баку, снял крышку. И принял бить по ней палкой. Крышка гремела, как барабан. Затем я начал восхвалять своего босса.

Да и схвати его за руки!

– Простите, – извинилась она. – Случилось кое‑что неожиданное. Сегодня встречи не будет.

— Люди этой земли, поклонитесь, — теперь я стучал по крышке в такт словам. — Идет могущественный из всех… Величественна его походка… — Шартелль махнул сигарой, показывая, что слышит мою литанию. — Владыка душ избирателей… Сын света, дружбы с которым жаждут короли… — шаги Шартелля становились все сложнее. Он продолжал напевать, а я — восхвалять его. — Люди Земли знают его, как Шартелля… Имя его известно от страны Ог до Каша… Вот он идет, сын грома… Поклонитесь ему… Закройте глаза, чтобы его сияние не ослепило вас… Быстрее, ибо он уже здесь… Величайший из рыцарей предвыборных кампаний… Убивающий двух зайцев одним выстрелом пришел к нам!

Суд да дело, сослали батеньку за это за самое, за духовное лицо, на поселенье. Осталась я одна на всем белом свете и думаю себе: что ж мне делать теперь? Видно, правдой не проживешь, надо, видно, с оглядочкой. Подумала годок, пожила у тетки, вижу, – деться мне некуды, надо замуж поскорей. Был у батеньки приятель хороший в городе, шорник, – он и посватался. Не сказать чтоб из видных жених, да все-таки выгодный. Нравился мне, правда, один человек, крепко нравился, да тоже бедный, не хуже меня, сам по чужим людям жил, а этот все-таки сам себе хозяин. Приданого за мной копейки не было, а тут, вижу, берут без ничего, как такой случай упустить? Подумала, подумала и пошла, хоть, конечно, знала, что был он пожилой, пьяница, всегда разгоряченный человек, просто сказать – разбойник… Вышла и стала, значит, уж не девка простая, а Настасья Семеновна Жохова, городская мещанка… Понятно, лестно казалось.

И весь мой восторг лопнул, как воздушный шарик на день рождения.

Шартелль вынул изо рта сигару и важно кивнул воображаемой аудитории, сначала той, что слева, затем — справа.

Пока меня провожали обратно через приемную, я посмотрел в сторону офиса большого босса, но он закрыл жалюзи, и я не увидел, с кем он решил встретиться вместо меня. Да это все равно не имело значения. Мне просто дали под зад коленом.

— Это я! — радостно крикнул он, благословив всех своей сигарой. — Это я!

С этим мужем я девять лет мучилась. Одно званье, что мещане, а бедность такая, что хоть и мужикам впору! Опять же дрязги, скандалы каждый божий день. Ну, да пожалел меня Господь, прибрал его. Дети от него помирали все, остались только два мальчика, один Ваня, по девятому году, другой младенец на руках. Ужасный веселый, здоровый был мальчик, десяти месяцев стал ходить, разговаривать, – все они у меня, дети-то, на одиннадцатом месяцу начинали ходить и говорить, – сам стал чай пить, уцопится, бывало, обоими ручонками за блюдце, не выдерешь никак… Ну только и этот мальчик помер, году еще не было. Пришла я раз с речки домой, а мужнина сестра, – мы с ней квартеру-то снимали, – и говорит:

– Твой Костя нынче цельный день кричал, закатывался. Я уж перед ним и так и этак, и руками, и в щелчки, и сладкой воды давала – давится, да и только, и вода через нос назад идет. Либо он остудился, либо съел чего, ведь они, дети-то, все в рот тащут, разве углядишь?

Он высоко подпрыгнул, едва не свалился, но успел схватиться за пальму, посмотрел на нас и широко улыбнулся. Снял шляпу, перевернул ее и пошел обходить воображаемых зрителей. Анна и Клод зааплодировали.

Когда я шел к машине, экран телефона вспыхнул. Звонила Лора, мой агент. Наверняка хотела узнать, как все прошло. Я сбросил входящий вызов. Через мгновение телефон снова загудел. На этот раз звонила Либби, моя жена. Эта работа была позарез нужна мне. Нам. Я не ответил, и включился автоответчик.

Я так и обомлела. Кинулась к люльке, отмахнула положок, а уж он томиться стал: даже и кричать не может. Сбегала сестра за фельшером знакомым, пришел он, – чем вы, говорит, его кормили?

— Шартелль, вы пьяны, — вынес я приговор. Анна протянула мне бутылку и стакан. Я наполнил его до половины и передал Шартеллю. Тот принял стакан с вежливым поклоном.

– Ел, мол, кашу манную, только и всего.

— Я не пьян, Пит, но собираюсь напиться.

По дороге мимо трейлеров и съемочных площадок я вспоминал эпизод из «Семейки Брэди», моего любимого сериала в детстве. Кто-то из семейки хотел увильнуть от свидания, не задев чувства парня – должно быть, Марша, потому что Синди была еще мала, а с Джен никто не хотел встречаться. Весь первый акт Марша мучительно размышляла, как бы не обидеть парня, и наконец сказала то же самое – «случилось кое-что неожиданное». Тогда я услышал эту фразу в первый раз, а во второй – десять минут назад. Парень Марши, как и любой человек хотя бы с одной извилиной, понял, что это означает: «Ты мне не нравишься». Я не помню, чем закончилась серия, но мне было очень жаль парня и стыдно за Маршу, самую милую из трех сестер, уж она-то должна была вести себя приличнее.

– А ничем не играл?

— Он пел всю дорогу, — пояснила Клод. — Очень неприличные песни.

– Так точно, играл, – говорит сестра. – Тут все колечко медное с хомута валялось, он и играл им.

– Ну, – говорит фельшер, – обязательно он его проглотил. Чтоб у вас руки, – говорит, – отсохли! Натворили вы делов, ведь он помрет у вас!

Шартелль огляделся.

Наконец, я доплелся до парковки. Ноги просто отваливались. Мозоль на левой пятке лопнула и протекла сквозь носок, испачкав стельку остроносых оксфордов. К счастью, машина была на месте. Я дохромал до нее, залез внутрь и в уединении темной скорлупы салона снял окровавленный ботинок, и, хоть я никогда в жизни в этом и не признаюсь, заплакал.

Понятно, по его и вышло. Двух часов не прошло – кончился. Повинтовали мы, повинтовали, да делать нечего, – видно, против Бога не пойдешь. Так и этого похоронила, остался один Ваня. Остался один, да ведь, как говорится, и один – господин. Невелик человек, а все не меньше взрослого съест, сопьет. Стала я ходить к воинскому полковнику Никулину полы мыть. Люди они были с капиталом хорошим, квартеру снимали, тридцать рублей помесячно платили. Сами в верхнем этажу, внизу кухня. Стряпуха у них была совсем безответная, а распутная. Ну, и забеременела, понятно. Полы мыть нагинаться нельзя, чугуна из печки не вытащит… Ушла она рожать, а я и захвати ее место: так-то ловко к хозяевам подкатилась. Я ведь, правда, смолоду ловкая и хитрая была, за что, бывало, ни возьмусь, сделаю все чисто, аккуратно, любого официанта засушу, опять же и угодить умела: что ни скажут господа, а я все «да-с» да «так точно» да «истинная ваша правда…». Встану, бывало, чуть лунно, полы подотру, печку истоплю, самовар расчищу, – господа пока проснутся, а уж у меня все готово. Ну, и сама я, понятно, была чистоплотная, ладная, из себя, хоть и сухая, а красивая. Мне ину пору даже жалко, бывало, себя станет: за что, мол, красота моя и звание на этакой черной работе пропадают?

— Как вам здесь, мисс Анна? Должен признать, в таком костюме от вас не оторвать глаз.

Думаю себе – надо случаем пользоваться. А случай такой, что сам полковник ужасный здоровый был и видеть меня покойно не мог, а полковничиха у него была немка, толстая, больная, старе его годов на десять. Он нехорош, грузный, коротконогий, на кабана похож, а она того хуже. Вижу, стал он за мной ухаживать, в кухне у меня сидеть, курить меня заучать. Как жена со двора, он и вот он. Прогонит денщика в город, будто по делу, и сидит. Надоел мне до смерти, а, понятно, прикидываюсь: и смеюсь, и ногой сижу мотаю, – всячески, значит, разжигаю его… Ведь что ж поделаешь, бедность, а тут, как говорится, хоть шерсти клок, и то дай сюда. Раз как-то в царский день всходит в кухню во всем своем мундире, в эполетах, подпоясан этим своим белым поясом, как обручем, в руках перчатки лайковые, шею надул, застегнул, альни синий стал, весь духами пахнет, глаза блестят, усы черные, толстые… Всходит и говорит:

— Благодарю вас, мистер Клинт, — она сделала реверанс. Выглядело это забавно, потому что весь ее наряд состоял из бикини. — Тут прекрасно. Пит и я решили остаться здесь до конца наших дней.

Глава 3

— А как месье Арсеню? — спросила Клод. — Слегка навеселе?

– Я сейчас с барыней в собор иду, обмахни мне сапоги, а то пыль дюже – не успел по двору пройтись, запылился весь.

— Чуть-чуть. Но это никак не сказывается на его кулинарных способностях.

Поставил ногу в лаковом сапоге на скамейку, чисто тумбу какую, я нагнулась, хотела обтереть, а он схватил меня за шею, платок даже сдернул, потом затиснул за грудь и уж за печку тащит. Я туда, сюда, никак не выдерусь от него, а он так жаром и обдает, так кровью и наливается, старается, значит, одолеть меня, поймать за лицо и поцеловать.

– Ты познакомился с новыми соседями? – спросила Либби с порога гаража, уперев руки в бока.

Шартелль вернулся к машине и достал чемоданы.

– Что вы, – говорю, – делаете! Барыня идет, уйдите за ради Христа!

— Юноша, на заднем сиденье ящик самого лучшего коньяка. Вас не затруднит взять его?

– Если, – говорит, – полюбишь меня, я для тебя ничего не пожалею!

Я перенес коньяк в нашу кабинку, Шартелль и Клод удалились в свою и через несколько минут вышли в купальных костюмах. Шартелль шлепнул Клод пониже спины.

– Как же, мол, знаем мы эти посулы!

Прозвучало это скорее как обвинение, чем как вопрос. В изгибе ее безупречных бровей читалось раздражение. Если дам положительный ответ, она спросит: «А почему меня не познакомил?», – если отвечу «нет», последует: «А почему?»

— Потрясающая у нее фигура, не правда ли, Пит?

– С места не сойтить, умереть мне без покаяния!

Я и не собирался оспаривать очевидное. Она чмокнула Шартелля в щеку и побежала к воде. Анна последовала за ней. Они плавали, а мы с Шартеллем сидели под пальмой и пили коньяк.

Ну, понятно, и прочее тому подобное. А, по совести сказать, что я тогда смыслила? Очень просто могла польститься на его слова, да, слава богу, не вышло его дело. Зажал он меня опять как-то не вовремя, я вырвалась, вся растрепанная, разозлилась до смерти, а она, барыня-то, и вот она: идет сверху, наряженная, вся желтая, толстая, как покойница, стонет, шуршит по лестнице платьем. Я вырвалась, стою без платка, а она и вот она – прямо к нам. Он мимо нее да драло, а я стою, как дура, не знаю, что делать. Постояла она, постояла против меня, подержала шелковый подол, – как сейчас помню, в гости нарядилась, в коричневом шелковом платье была, в митенках белых, с зонтиком и в шляпке маленькой, вроде корзиночка, – постояла, застонала и вышла. Выговаривать, правда, ни ему, ни мне ни слова не стала. А как уехал полковник в Киев, она и прогнала меня.

— Похоже, я собираюсь жениться на этой старушке, Пити.

— Вы сделали ей предложение?

Собрала я свое добришко и вернулась к сестре (Ваня-то у сестры жил). Сошла с этого места и опять думаю: пропадает задаром мой ум, ничего я не могу себе нажить, прилично замуж выйти и свое собственное дело иметь, обидел меня Бог! Запрягусь, думаю, сызнова и уж жива не буду, а добьюсь своего, будет у меня свой капитал! Подумала, подумала так-то, отдала Ваню в ученье к портному, а сама в горничные, к купцу Самохвалову определилась, да и отдежурила цельных семь лет… С того и поднялась.

— В некотором роде. Мужчины в моем возрасте становятся очень осторожными.

– Я помахал мужу, – ответил я, припоминая мужчину, сидящего на деревянной скамейке, широко расставив ноги, потому что его крупная фигура не умещалась на узких деревянных досках. – Они, похоже, торопились, – солгал я в надежде, что вранье избавит меня от потока «Почему ты не сделал то-то и се-то».

Жалованья положили мне два с четвертаком. Прислуги две – я да девушка Вера. Один день я за столом, она посуду моет, другой я посуду мою, она к столу подает. Семейство не сказать чтоб большое: хозяин Матвей Иваныч, хозяйка Любовь Иванна, две взрослых дочери, два сына. Сам хозяин человек был серьезный, неразговорчивый, в будни никогда и дома не бывал, а как праздник, сидит у себя наверху, читает всякие газеты и сигару курит, а хозяйка простая, добрая, тоже, как я, из мещанок. Дочерей своих, Аню и Клашу, они скоро просватали и две свадьбы в один год сыграли, – выдали за военных. Тут-то, правду сказать, и начала я копить маленько: уж очень много на чай военные давали. Сделаешь просто даже безделицу какую-нибудь – спички когда так-то подашь, шинель с калошами, – глядишь, двадцать копеек, тридцать… Да и хаживали мы чисто, нравились военным. Вера, та, правда, из себя все чтой-то строила, барышню какую-то, – ходит мелкими шажками, нежна и обидчива до крайности, сейчас, чуть что, брови свои пушистые сдвинет, губы, как вишни, задрожат и уж слезы на ресницах, – хороши, правда, ресницы были, большие, я таких ни у кого не видывала! – ну, а я-то поумней была. Я, бывало, надену лиф гладкий, с прошивками, рукава короткие, на голову косу накладную с черным бантом бархатным, белый передник подкрахмаленный – так на меня даже взглянуть интересно. Вера, та все в корсет затягивалась, – затянется мочи нет как туго, и сейчас же голова у ней до рвоты разболится, – а я никогда и не знала этого корсета, и так ладная была… А сошли военные, стали сыновья хозяйские давать.

— Вы, конечно, немолоды.

– Им столько всего привезли, – сказала она, как будто удивляясь, что люди переезжают в новый дом и привозят вещи. – Похоже, вся мебель новая!

— Полагаю, я просто влюбился.

Старшому-то уж годов двадцать сравнялось, как я на место заступила, а меньшому четырнадцатый пошел. Этот мальчик был сидяка убогий. Все руки, ноги себе переломал, я и то сколько разов видела это дело. Как сломает, приходит к нему сейчас доктор, всякой ватой, марлей забинтует, потом зальет чем-то вроде как известка, известка эта самая с марлей засохнет, станет как лубок, а как подживет, доктор и разрежет, все долой снимет, – рука-то, глядь, и срослась. Ходить он сам не мог, а полозил на заде. Бывало, и через пороги, и по лестницам – так и жжет. Даже через весь двор в сад проползал. Голова у него была большая, на отцову похожа, виски грубые, рыжие, как шерсть собачья, лицо широкое, старое. Потому как ел он страсть сколько: и колбасу, и бомбы шоколадные, и крендели, и слоенки – чего только его душа захочет. А ножки, ручки тонкие, как овечьи, все переломаны, в рубцах. Водили его долго без ничего, рубахи шили длинные. Грамоте учительница из духовного училища учила, на дом к нам ходила. Здорово занимался, умная был голова! А уж как на гармонье играл – где тебе и хорошему так-то сыграть! Играет и подпевает. Голос сильный, пронзительный. Бывало, как подымет, подымет: «Я монах, красив собою!..» Эту песню часто певал.

— Такой старик, как вы. Она согласилась?

Она была права, за последние несколько дней к дому постоянно подъезжали грузовики – мебель для спальни, ковры, посудомойка и стиральная машина. Я не знал наверняка, нормально ли это, когда пара среднего возраста покупает все новое, может, это просто выводит из себя – мы-то за десять лет даже телевизор новый не купили. Я поразмыслил над вариантами. Молодожены? Карьера пошла в гору? Или просто приехали издалека и решили не тащить все с собой?

Старший сын был здоровый, а тоже вроде дурачка, ни к каким делам не способен. Отдавали его в ученье во всякие училища – везде выгоняли, ничему не выучили. Как ночь, зальется куда-нибудь – и до самой зари. Матери все-таки боялся и через парадный ни за что, бывало, не пойдет. Я вечером отделаюсь и жду, – как хозяева заснут, прокрадусь по горницам, растворю окно в его кабинетике, а сама опять на свое место. Он сапоги на улице снимет, пролезет в окно в одних чулках – и ни стуку, ни хрупу. На другой день встал, – как нигде и не был, а мне в невидном месте и сунет, что следует. Мне-то что ж, какая забота, беру с великой радостью! Сломит себе голову – его дело… А тут и от меньшого, от Никанор Матвеича, пошел доход.

— Кажется, да.

– Интересно, сколько они заплатили за дом? – высказала свои мысли Либби, а я задумался, с чего вдруг ее это волнует. – Чем больше, тем лучше, – добавила она.

— Не слишком ли страстная для старика?

Добивалась я тогда своего прямо день и ночь. Как забрала себе в голову одно обстоятельство, чтобы беспременно обеспечить себя, так и укрепилась в этой жизни. Каждую копеечку, бывало, берегу: деньги-то, оне с крылушками, только выпусти из рук! Сжила Веру эту самую – да она, по совести сказать, и без надобности была, я так и хозяевам сказала: я, мол, и одна справлюсь, вы лучше прибавьте мне какую ни на есть безделицу, – осталась одна и ворочаю. Жалованье не стала на руки брать: как нарастет рублей двадцать, двадцать пять, сейчас прошу хозяйку в банк съездить, на мое имя положить. Платье, башмаки – все хозяйское шло, куда ж мне тратить? А тут еще, на счастье мое, на его беду, влюбился в меня, прости Господи, убогий этот…

Мы не говорили о продаже дома, но я внезапно понял, что она думает об этом уже какое-то время. А я-то считал, что она потащила меня смотреть «великолепный традиционный дом с тремя спальнями и свежим ремонтом», который выставили на продажу, только ради развлечения.

— Ну, я не так уж и стар, юноша.

Теперь-то, понятно, часто думается: может, за него-то и наказал меня Господь сынком! Иной раз из головы не идет, – я вот сейчас расскажу, что он над собой сделал, – да ведь надо понять, что уж очень обидно было: гляну, бывало, на него, головастого, и такая-то досада возьмет! «Чтоб тебе, мол, подеялось, в рубашке ты родился! Вот ведь и калека, а в каком богатстве живет. А мой и хорош, да в праздник того не съест, не сопьет, что ты в будни, походя!» Стала я замечать – похоже, влюбился он в меня: ну, прямо глаз с моего лица не сводит. Он уж тогда лет шестнадцати был и шаровары стал носить, рубашку подпоясывать, усы красные стали пробиваться. А нехороший, конопатый, зеленоглазый – избавь Бог. Лицо широкое, а худищий, как кость. Сперва-то он, видно, то в голову себе забрал, что понравиться может, – зачал прифранчиваться, подсолнухи покупать и так-то лихо, бывало, на гармонье заливается, – заслушаешься. Хорошо, правда, играл. Потом видит, что дело его не выходит, – притих, задумчивый стал. Раз стою на галерее, вижу – ползет с новой немецкой гармоньей по двору, – опять подбрился, причесался, рубаху синюю с косым высоким воротом надел, в три пуговицы, – голову запрокинул, меня, значит, ищет. Поглядел, поглядел, глаза томные, мутные сделал – и-и залился под польку:

Я отпил коньяка, и какое-то время мы наблюдали за нашими женщинами.

Пойдем, пойдем поскорееС тобой польку танцевать,В танцах я могу смелееПро любовь свою сказать…

Я повозился с пылесосом в надежде, что она поймет намек и вернется в дом. Идея превратить гараж в столярную мастерскую пришла мне в голову случайно, но оказалась гениальной. Теперь я мог уходить из дома, не растрачивая выделенное мне «личное время». Я не особо мастеровитый столяр, но мне нравятся мои поделки – книжный шкаф для девочек, табурет для кладовки. Я даже переделал все карнизы в столовой. Этот проект я растянул на целый великолепный месяц. А в те редкие дни, когда мы пользовались столовой, я мог похвастаться делом своих рук.

— А как у вас с мисс Анной?

А я, будто и не заметила, – как шваркну из полоскательницы! Шваркнула, да и сама не рада, очень испугалась: будет, мол, мне теперь на орехи! А он ползет, бьется наверх по лестнице, обтирается одной рукой, другой гармонью тащит, глаза опустил, весь побелел и говорит этак скромно, с дрожью:

— Я просто влюбился, — повторил я слова Шартелля.

– Что они за люди? – спросила Либби.

– Чтоб у вас руки отсохли. Грех вам за это будет, Настя.

— Собираетесь жениться на ней?

Если бы я не знал ее пятнадцать лет, вопрос показался бы туманным. Но я точно знал, о чем она спрашивает. У них есть деньги? А связи? Знакомство с ними может быть полезным? Это ведь Лос-Анджелес. А я занимаюсь кино.

— Возможно.

И только всего… Правда, смирный был.

— Возможно?

– Понятия не имею, – честно ответил я. – Он был в костюме.

— Женюсь.

Худел он это время ну прямо не по дням, а по часам, и уж доктор сказал, что не жилец он на белом свете, обязан от чахотки помереть. Я гребовала, бывало, и прикоснуться к нему. Да, видно, гребовать бедному человеку не приходится, деньгами все можно сделать, вот он и стал подкупать меня. Как, бывало, позаснут все после обеда, он сейчас и зовет меня к себе – либо в сад, либо в горницу свою. (Он отдельно ото всех, внизу жил, горница большая, теплая, а скучная, все окна во двор, потолки низкие, шпалеры старые, коричневые.)

Конечно, это могло означать что угодно. Адвокат? У меня уже есть адвокат. Агент? Тоже есть. С другой стороны улицы я не мог разобрать, хороший костюм или дешевый, из тех, что продают «два по цене одного». Может, он вообще работает в обувном магазине.

— Это, конечно, не мое дело, но мисс Анна — достойнейший кандидат в подруги жизни.

– Ты, – говорит, – посиди со мною, я тебе за это деньжонок дам. Мне от тебя ничего не надо, просто я влюбился в тебя и хочу посидеть с тобой: меня одного стены съели.

– Ну, раз они могут себе позволить этот дом за цену, которую за него просили, значит, дела у них идут хорошо. – И на этом она могла бы остановиться, но не сдержалась: – Лучше, чем у нас.

Шартелль глотнул коньяка и прислонился спиной к стволу пальмы.

Ну, я возьму и посижу. И набрала таким манером с полсотни. Да жалованья у меня лежало с процентами сотни четыре. Значит, думаю себе, пора мне теперь понемножку вылезать из хомута. А все жалко было – хотелось еще годок-другой перегодить, еще покопить маленько, главная же вещь – проговорился он мне, что у него задушевная копилка есть, рублей двести по мелочам от матери набрал: понятно, болен часто, лежит один в постели, ну, мать и сует для забавы. А я нет-нет да и подумаю: прости, Господи, мое согрешение, лучше бы он мне эти деньги отдал! Ему все равно без надобности, вот-вот помрет, а я могу на весь век справиться. Выжидаю только, как бы поумней дело это сделать. Стала, понятно, поласковее с ним, стала чаще сидеть. Войду, бывало, в его горницу, да еще нарочно оглянусь, будто крадучись вошла, дверь притворю и заговорю шепотком:

До чего же хорошо, Пит. Сижу на песке, смотрю, как две красавицы плещутся в воде, пью коньяк, знаю, что помог выиграть еще одну кампанию. Лучше не придумаешь.

Это был удар под дых. Конечно же, она права. Тот дом был нам не по карману. К счастью, и наш был вполне неплох. Хотя о нашем браке такого не скажешь.

– Ну вот, мол, я и отделалась, давайте сидеть парочкой.

— В Убондо все спокойно?

Я часто размышлял о жизненном цикле брака. Сказки, которые я читаю дочерям, всегда заканчиваются свадьбой. Путь к ней долог и тернист, да еще и злые сводные сестры чинят препятствия, пытаясь разлучить принца и принцессу. А потом – «и жили они долго и счастливо». Сказочникам не интересно, что будет дальше. Они либо верят, что у героев все идет гладко, «пока смерть не разлучит их». Либо же знают, что брак гораздо сложнее и сказочного в нем немного.

Значит, делаю вид, вроде как будто у нас свидание назначено, а я будто и робею, и рада, что отделалась, могу теперь побыть с ним. Потом стала скучной, задумчивой прикидываться. А он-то добивается:

— Когда я уезжал, все шло прекрасно.

– Насть, что ты такая грустная сделалась?

Мы пили, ели, плавали, предавались любовным утехам остаток пятницы, всю субботу и часть воскресенья. Потом мы привели в чувство месье Арсеню, чтобы расплатиться с ним, распили на прощание бутылку вина и поехали в Убондо. Я следовал за большим белым «ласаллем». Анна сидела рядом, положив голову мне на плечо.

Я помню времена, когда не мог наглядеться на жену. Я любил возвращаться к знакомым разговорам, в знакомую постель, к знакомому сексу. Любил ее смех. Любил, что она смеется часто и вольно. Но больше всего любил ее оптимизм. Я занимался рискованной карьерой киносценариста, а она считала, что это круто, и не сомневалась, что однажды мы разбогатеем. Но мы не разбогатели. И Либби быстро поняла – нет ничего крутого в том, что ты не знаешь, когда придет следующий гонорар. Но все стало еще хуже, когда я совсем перестал зарабатывать.

– Так, мол, – мало ли у меня горя!

— Это было чудесно, — сонно прошептала она.

Да еще вздохну, примолкну и на руку щекой обопрусь.

— Изумительно.

– Да в чем, – говорит, – дело-то?

— И мы действительно сможем жить в домике на берегу?

Запах неудачи преследовал меня повсюду, прокладывал себе путь в каждое «доброе утро», каждое «спокойной ночи», в каждое «что нового?». Как бы ни была разочарована во мне жена, я был разочарован в себе гораздо больше. Я жил с гнетущим чувством, что вот-вот произойдет катастрофа. Один из нас что-то скажет или сделает, подтолкнув другого к разрыву. Я пытался отвлечься, делая табуретки, оттачивая столярные навыки, но знал, что не могу прятаться вечно. В конце концов мне придется признать, что наш брак терпит крах, и смириться с тем, что лучшие дни остались позади. Я думал о Белль и Золушке, уходящих в закат со своими прекрасными принцами. Если они надеялись, что отныне будут жить долго и счастливо, надо бы обрадовать злых сводных сестер – они посмеются последними.

– Мало ли, мал, делов у бедных людей, да какая кому печаль об них? Я даже этим разговором и наскучать вам не хочу.

— До конца наших дней, — ответил я.

Холли

Ну, он вскорости и догадался. Умный, говорю, был, хоть бы здоровому впору. Раз пришла к нему, – дело, как сейчас помню, на Средокрестной было, погода этакая сумрачная, мокрая, туман стоит, в доме все спят после обеда, – я вошла к нему с работой в руках, – шила себе чтой-то, – села возле постели и только это хотела было вздохнуть, опять скучной прикинуться и зачать его полегоньку на ум наводить, он и заговори сам. Лежит, как сейчас вижу, в рубашке розовой, новой, еще не мытой, в шароварах синих, в новых сапожках с лакированными голенищами, ножки крест-накрест сложил и смотрит искоса. Рукава широкие, шаровары того шире, а ножки, ручки – как спички, голова тяжелая, большая, а сам маленький, – даже смотреть нехорошо. Глянешь – думается, мальчик, а лицо старое, хоть и моложавое будто – от бритья-то, – и усы густые. (Он, почесть, каждый божий день брился, так, бывало, и пробивает борода, все руки конопатые и то все в волосах рыжих.) Лежит, говорю, причесался на бочок, отвернулся к стенке, шпалеры ковыряет и вдруг говорит:

Глава 26

– Насть!

Три месяца назад

Охранники у ворот огражденного стеной Подворья Акомоло узнали белый «ласалль» и приветствовали нас, когда в понедельник вечером Шартелль, я и Анна приехали поздравить первого премьер-министра независимой Альбертии. Весь день мы перезванивались с Дженаро и доктором Диокаду. Партия Акомоло уверенно лидировала в масштабах всей страны, Декко значительно опережал своих соперников в Западной провинции.

Я даже дрогнула вся.

– Что вы, Никанор Матвеич?

Уильяма и остальных слуг мы отпустили, чтобы они смогли проголосовать сами и привести с собой всех друзей к урнам, украшенным символом партии, скрещенными лопатой и мотыгой, понятным даже неграмотным. Не менее ясные символы имели и другие партии. После официального визита к Акомоло мы собирались пообедать у Клод, а затем поехать к Джимми Дженаро и ждать окончательных результатов.

За рулем на телефон я не отвлекаюсь, но как только паркуюсь, проверяю сообщения и почту. Такой у меня пунктик. Конечно, пока я еду из пункта А в пункт Б, ничего глобального не случится, но я всегда залезаю в почту, прежде чем выйти из машины. Не считая того случая, когда начальник прислал мне имейл с просьбой приехать на час раньше, чтобы выписать новые счета нескольким клиентам, я никогда не получала срочных писем. Мне плевать, что в каком-то магазине началась распродажа, а о выигрышах в лотерею по электронной почте не сообщают. Да и в лотереях я не участвую. Как я и сказала – просто пунктик.

А у самой так сердце и подкатилось.

У дома сгрудились машины, толпились люди. Тут собрались чуть ли не все базарные торговки, надевшие наряды. Они стояли или сидели, хихикали, сплетничали, громкими криками приветствуя каждого известного альбертийца, входящего в дом, чтобы поздравить Акомоло. Они приветствовали даже нас. Шартелль помахал им сигарой. В большом зале преобладали мужчины. Они пили виски и джин вождя и говорили друг другу, что с самого начала не сомневались в победе Лидера. Будущий премьер стоял в левом углу, окруженный доброжелателями, которые хором поздравляли его с победой. Он слушал вполуха, время от времени вежливо кивая. Выглядел он уставшим, и ритуальные шрамы на щеках выделялись резче, чем обычно.

– Ты знаешь, где моя копилка лежит?

У нас было место на подземной парковке, но муж одолжил его соседу, чья сестра приехала из Сан-Диего (На своем новеньком «Камаро»! Как мы могли отказать?), поэтому мы припарковались на улице. Сегодня было жарко, и я пока не выключала двигатель. Кондиционер в стареньком «Чероки» все еще работал «на ура», и мне хотелось насладиться прохладой до последней секунды. У нас в квартире стоял кондиционер, но мы старались не включать его на весь день, потому что он обходился недешево, а ведь еще даже не лето.

Вождь улыбнулся, заметив Шартелля. Двинулся к нам, протягивая обе руки.