Елизавета Бута

Черная месса Уайти Балджера

© Бута Е., 2015

© ООО «ТД Алгоритм», 2015

* * *

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. Фридрих Ницше


Пролог



_{1998 год}





Вам никогда не хотелось исчезнуть? Раствориться в толпе и перестать существовать? Немногим в жизни предоставляется возможность стереть все старые данные и начать с нуля. Джеймс Балджер был одним из таких счастливчиков. Четыре года он уже был в бегах. Ему надоело путешествовать и без конца следить за ходом следствия. Итог этой партии был уже предопределен.

Оставалось закончить последнее дело. Попрощаться.

Поздним вечером в строго обозначенное время Кевин Уикс вышел на указанной станции метро Нью-Йорка. Абсолютно пустая платформа напоминала кадры из фильма ужасов. Джим Балджер не появился ни через полчаса, ни через час. Когда Кевин уже собирался уходить, он увидел идущую навстречу фигуру в неизменных голубых джинсах, рубашке, кожаной куртке и темных очках. В метро очки смотрелись странно.

Балджер проверил, не привел ли за собой Кевин полицию, и только после этого решился подойти. Они сели на лавочку и проговорили больше часа. В последнее время Джим общался только с Уиксом. Балджер всегда считал его своим сыном.

– Я позвоню на следующей неделе, – сообщил Уайти на прощание и лихо вскочил в закрывающиеся двери поезда. Кевин понял, что вряд ли еще когда-нибудь увидит его.

Джим считал, что заслужил право уйти на покой. Балджер достал из кармана свои новые документы и стал пристально их изучать. Можно было бы и покачественнее сделать.

* * *

Небольшой городок Санта-Моника расположен на западе Лос-Анджелеса. По мнению большинства американцев, это одно из самых красивых мест на Земле. Несколько залитых вечным солнцем улочек, набережная и главная достопримечательность города – пирс Санта-Моники. Расположен он как раз на Оушн-авеню, неподалеку от того места, где бульвар Уилшир упирается в побережье Тихого океана. Вот, пожалуй, и весь город. Местных жителей тут очень мало, в основном тут можно встретить туристов, приезжающих сюда с детьми, женами и мечтой о том, что на пенсии они переедут сюда навсегда. Престижная и элитная Санта-Моника – очень дорогой город с высоким уровнем жизни, поэтому мечта о том, чтобы сюда переехать, у 99 % простых американцев так и остается мечтой. Впрочем, некоторым счастливчикам все-таки удается иногда ухватить удачу за хвост.

Основную часть местных жителей здесь составляют пенсионеры, которые все-таки отважились на закате своих дней переехать в этот маленький и тихий райский уголок. Возможно, именно поэтому здесь практически нет ночных клубов, а самыми популярными развлечениями даже среди молодежи остаются кинотеатры, прогулки по пляжу и посещение популярных здесь ирландских пабов.

В Санта-Монике работало три старейших кинотеатра: Majestic Theater, Aero Theater и Criterion Theater. Все они были построены еще в 1930-е годы ХХ века. Конечно, периодически они закрывались на реконструкцию, в них не раз делался капитальный ремонт и обновлялось оборудование, но все же им удавалось сохранить память прошлого. Конечно, не из желания посмотреть фильм, а из стремления вернуться в свою молодость, сюда выстраивались очереди из счастливых и обеспеченных пенсионеров. К ним примешивались и туристы с семьями, которым очень хотелось побывать в точно таком кинотеатре, в каком когда-то бывали Джонни Дилинджер или Лаки Лучиано.

В 1994-м году Санта-Монику чуть не подкосило страшнейшее землетрясение. Ущерб от него был просто колоссальным, а в некоторых случаях и невосполнимым. Утром 17 января жители города узнали о том, что их любимый Majestic Theater больше никогда не обновит свою афишу. Здание старейшего кинотеатра города было буквально стерто с лица земли.

В течение последующего года администрация города всеми силами пыталась восстановить город от последствий стихийного бедствия. Вскоре здесь опять стали прогуливаться по пляжу, ходить в кинотеатры и засиживаться в пабах. Рынок недвижимости, на время впавший в полное оцепенение, расцвел. Уже через полгода риелторы вновь показывали небольшие дома и квартиры благообразным пенсионерам.

Чарли и Кэрол Гэско приехали сюда в конце 1995 года. Милая, пожилая пара сразу понравилась управляющему домом Джошу Бонду. Молодой человек как раз недавно занял свой пост и был очень рад обаятельным, а главное, непритязательным постояльцам. Чарли и Кэрол приглянулась квартира с двумя спальнями в одном из самых фешенебельных районов Санта-Моники. Апартаменты были буквально в паре минут от побережья, на соседней улице располагался крупнейший в городе торговый центр, рядом были и пирс Санта-Моники, и бульвар Уилшир. Чего еще желать паре пенсионеров, приехавших в городок наслаждаться тишиной и покоем? Так Джош Бонд думал до того момента, как ему предложили должность управляющего. Теперь он знал, что пожилые люди далеко не всегда бывают такими милыми и обаятельными. Большинству из них вечно все не нравится, да и в целом, с возрастом все-таки становятся заметнее все отрицательные стороны характера, которые в юные годы человек умудрялся как-то скрывать. В отличие от всех остальных Чарли и Кэрол были вовсе не намерены выискивать недостатки в апартаментах, которыми заведовал Джош, поэтому молодой человек был сейчас искренне благодарен агенту по недвижимости, приведшему к нему таких замечательных людей.

Кэрол задумчиво ходила по квартире, а Чарли неизменно следовал за ней по пятам, будто бы стараясь защитить женщину от чего-то. Внешне Чарли вполне соответствовал образу стандартного американского пенсионера на отдыхе. Большие солнечные очки на половину лица, чтобы защитить глаза от немилосердного к возрасту солнца, просторная летняя рубашка и светлые брюки. Единственное, что его выделяло среди прочих обитателей райского уголка, так это постоянная напряженность в движениях. Казалось, что он в любую минуту готов ринуться в бой.

Чарли поинтересовался у агента по недвижимости о том, во сколько им обойдется аренда апартаментов на длительный срок. После того, как сумма была озвучена, Чарли молча достал из бумажника внушительную стопку наличных. Он даже не попытался выторговать небольшую скидку, чем еще больше понравился риелтору и управляющему домом. Конечно, это было очень странно: уже лет двадцать никто не снимает квартиру за наличные. Носить такие крупные суммы в кошельке неудобно, да и опасно, но, в конце концов, у пожилых людей свои причуды. Единственным условием Чарли и Кэрол была оплата наличными. Никаких счетов, карточек и личных данных. С учетом того, что Чарли был готов оплатить аренду за год вперед, эту маленькую прихоть риелтор с управляющим решили исполнить. Может, это забытые звезды Голливуда, в конце концов. Опасаются поклонников, которые уже сто лет как у них автографа не просили. Всякое бывает.

Они переехали буквально на следующий день. С собой они привезли на удивление мало для пенсионеров вещей. Всего несколько коробок с самым необходимым. Когда управляющий выказал свое удивление по этому поводу, Чарли легкомысленно пожал плечами:

– Решили начать жизнь с чистого листа, – подмигнул он Джошу. Этот жест предполагал, что Джош и сам должен был все понять, это же очевидно. Управляющий ничего не понял, но Чарли уже задал ему пару вопросов по поводу правил проживания в этом элитном доме, и Джош думать забыл об этих странностях. На следующий день Чарли подарил Джошу бутылку какого-то алкоголя. Юноша очень обрадовался такому сюрпризу. Чарли стал периодически преподносить Джошу небольшие презенты, а где-то раз в неделю Кэрол делала для него свой фирменный пирог. Естественно, молодой человек раз и навсегда очаровался пожилой парой милых и немножко странных людей.

Чета Гэско поселилась в одном из самых элитных районов Санта-Моники, в котором жили только пенсионеры. По вполне понятным причинам, «своими» тут становились спустя годы, если не десятилетия. Новые жильцы тут появлялись довольно часто. К ним было принято относиться вежливо и уважительно. Естественно, новые постояльцы вызывали волну любопытства, но не более того. Лишь спустя пару-тройку лет человек мог рассчитывать на то, что его станут считать постоянным жителем Санта-Моники. В считанные недели странная пара сумела очаровать здесь всех. Чарли постоянно помогал старенькой соседке с продуктами, за которыми женщине становилось все тяжелее ходить. Кэрол подружилась с женщиной из соседнего дома, к которой стала частенько наведываться в гости.

Уже через месяц Чарли и Кэрол считались коренными жителями райского уголка на побережье Тихого океана. Жена Чарли понравилась всем и сразу, ну а Чарли казался тривиальным пенсионером с кучей своих причуд. Они никогда не приглашали никого в гости и любили проводить вечера дома, а не гулять по пляжу, как тут принято. В остальном – самые обычные люди.

Как и полагается всем новоселам, на следующий день пара отправилась по магазинам Санта-Моники. В торговом центре они буквально скупили все товары. Причем Чарли покупал все коробками и упаковками, как будто готовился окопаться в квартире, как в бункере. После опустошения полок местного супермаркета пара отправилась прогуляться по небольшим магазинам на Третьей улице. Они покупали все: ткани, одежду, бытовую химию. Впрочем, самыми странными покупками того дня были: неизвестно где приобретенный манекен и целый ящик фольги.

Чарли было уже семьдесят пять лет. Он прожил достаточно долгую жизнь, чтобы убедиться в верности своих принципов. Главными правилами его жизни были: страх прослушки, кодекс молчания Южного Бостона и твердое убеждение в том, что деньги способны решить если не все, то, во всяком случае, большинство твоих проблем. Кэрол привыкла беспрекословно слушаться Чарли во всем, поэтому покорно принимала его правила игры. Если поначалу она искренне боялась нарушить свод неписанных законов, то вскоре стала считать поведение Чарли за обычное стариковское чудачество. Однажды даже сообщила по секрету своей подруге Барбаре Глак, что боится, как бы не началась у Чарли болезнь Альцгеймера. Соседка и подруга Кэрол с готовностью согласилась с женщиной. Она иначе как «брезгливым стариком» его не называла, да и в целом терпеть не могла этого холодного, сдержанного мужчину, который, по ее выражению, «буквально преследовал Кэрол, ходил за ней по пятам, всегда был на пару шагов в стороне от нее и всегда был готов к бою».

Квартира 303 на третьем этаже дома номер 20 вскоре действительно стала напоминать бункер. Окна здесь всегда были зашторены и облеплены фольгой. По всей квартире были оборудованы сейфы и тайники: в одних содержались деньги, в других оружие, в третьих – документы, содержание которых так и осталось неизвестным широкой общественности. Когда Чарли установил перед окном манекен, который постарался сделать максимально похожим на себя, Кэрол не выдержала:

– Ты больше им не нужен, Уайти! – женщина испуганно прикрыла рот рукой и посмотрела на мужа.

– Вот именно поэтому здесь должен стоять манекен, – тихим и не требующим продолжения дискуссии голосом ответил Джеймс Джозеф Уайти Балджер. Главный преступник США. Правительство за его голову давало два миллиона долларов. Этого скромного семидесятилетнего мужчину боялась вся Америка.

Мафия бессмертна

Ничего личного, это просто бизнес. Фразу приписывают Аль Капоне
Карьеру Джеймса Джозефа Балджера вполне можно назвать образцовой для той сферы деятельности, которой он посвятил свою жизнь. Мафия. Само это слово имеет итальянские, а точнее, сицилийские корни. Этимология столь же призрачна, как и история одного из самых закрытых социальных институтов в мире. Одни историки утверждают, что мафия зародилась чуть ли не в IX веке, другие настаивают на том, что она появилась в XV–XVII веках.

Как считают историки, слово изначально было аббревиатурой и расшифровывалось как: Morte alla Francia, Italia anela («Смерть Франции, вздохни Италия»). Изначально мафией называлось сицилийское криминальное сообщество, имеющее свой определенный кодекс поведения и четкую иерархическую структуру. Впоследствии этот термин стал применяться ко всем организованным криминальным сообществам. Своего расцвета сицилийская мафия достигла в XIX веке. После того, как Наполеон Бонапарт был изгнан на остров святой Елены, Сицилия оказалась в весьма странном положении. Государство, казалось, забыло о существовании острова. Это привело к тому, что здесь появилась своя власть. Правосудие здесь стала вершить мафия. С появлением Бенито Муссолини все изменилось.

Впрочем, все это было так давно, что давно уже потеряло черты правдоподобности. Современный этап истории организованной преступности неразрывно связан с Соединенными Штатами Америки. Именно сюда отправились гонимые режимом Муссолини преступники. Страна уже давно имела свои банды.

В середине XIX века в Штатах появилась ирландская организованная преступность. Ирландские главари банд объявили войну наглым итальянским мафиози, посягающим на их бизнес.

Итальянских и ирландских эмигрантов ненавидели. Их считали пьяницами и ворами, не принимали на работу и попросту презирали. Казалось, что сделать карьеру эмигрант может только примкнув к одной из мафиозных группировок.

В этой обстановке общего хаоса правительство Штатов пошло на самый странный, самый глупый и попросту абсурдный шаг. В 1920-м году в силу вступил Сухой закон, запрещающий транспортировку и продажу алкоголя на территории США. По мнению протестантского сообщества, ограничение продажи алкоголя должно было усмирить вконец распоясавшихся эмигрантов. На самом же деле принятие этого закона просто увеличило стоимость алкоголя в 50 раз.

Если раньше мафия представляла собой всего лишь небольшие, разрозненные криминальные сообщества, распространенные в основном в Нью-Йорке и Новом Орлеане (причем в Новом Орлеане с мафиози привыкли разбираться методом Линча), то с января 1920-го года работа на мафию стала гарантией карьеры и больших денег.

Именно на 1920-е годы пришелся расцвет «карьеры» самого неуправляемого и эксцентричного крестного отца за всю историю мафии. Альфонсо Капоне никогда не проявлял интереса к учебе. Старший из девяти детей в семье, он бросил школу в возрасте тринадцати лет. И дело тут было совсем не в том, что он рвался помочь семье. Альфонсо просто подрался с учителем, после чего объявил о своем нежелании просиживать штаны за школьной партой. Вскоре он уже помогал грузчикам на одном из рынков Нью-Йорка. И здесь уже его любовь к дракам и скандалам сослужила ему хорошую службу. Абсолютная наглость и бесстрашие, опасно граничащее с безумием, привлекли внимание Джона Торио. Он взял мальчика к себе на службу, чему Альфонсо был очень рад. Спустя пару лет он получил свои знаменитые шрамы на лице. Торио сделал Капоне вышибалой в одном из своих клубов. Однажды Альфонсо привычно отвесил пару скабрезных шуточек в адрес какой-то девицы. Барышня оказалась сестрой (по другой версии женой) Фрэнка Галлуччио, известного и уважаемого гангстера. Мужчина достойно ответил за оскорбление девушки. Он оставил на лице Капоне шрамы в качестве напоминания о том, куда может привести наглость.

С тех пор Капоне больше никому не позволял так с собой обращаться. Его нахальство и бесстрашие быстро пересекли черту адекватности. Джонни Торио вскоре понял, что молодого человека нужно убрать от греха подальше. Количество неприятностей, которое приносил Капоне, полностью перекрывало пользу от его работы. Полиция Нью-Йорка завела на молодого человека дело и слишком часто стала наведываться в клуб Торио. Глава банды отправил скандального самодура в Чикаго, пристроив его на работу к своему родственнику, в банду Колозимо.

Как раз в этот момент в силу вступил знаменитый Сухой закон. Колозимо вместе с Торио начали вести незаконную продажу алкоголя. В какой-то момент стало понятно, что бизнес нужно расширять, причем немедленно, пока ниша еще свободна. Колозимо, который выступал компаньоном Торио, был против увеличения потока алкоголя и Торио ничего не оставалось, кроме того, как обратиться за помощью к неуправляемому Капоне. Когда Колозимо был устранен, бизнес Капоне и Торио расцвел. Это не могло не привлечь внимания конкурентов. Ирландские банды, традиционно занимающиеся продажей алкоголя, просто не могли простить Капоне и Торио такой беспрецедентной наглости. То и дело они перехватывали грузовики с его, Капоне, алкоголем. Юношеский максимализм Капоне чуть поугас, а неограниченная власть еще не успела вскружить голову. У него хватило терпения не вмешиваться в ставшую абсолютно бесконтрольной войну гангстеров. Одна из крупнейших ирландских группировок Irish North во главе с Дэйоном О’Бэнионом объявила войну бизнесу Капоне и Торио. Оставался только один выход: убрать Дэйона.

Убийство главаря банды Irish North развязало войну между ирландскими и итальянскими бандами. Первой жертвой пал брат Альфонсо, отличник Фрэнки. Затем последовало тяжелое ранение Джона Торио. Друг Альфонсо был уже слишком стар, чтобы продолжать это сражение. Он решил сложить свои полномочия и поставил во главе банды Альфонсо.

Старый и глубоко больной Торио отошел от дел, а Капоне развязал настоящую войну против банды О’Бэниона. Это противостояние отвлекало крестного отца, да и хороший консильери (советник) всегда был поблизости. Единственное, чем по-настоящему прославился Капоне, было как раз умение подбирать себе умных советников. Капоне молча взирал на совершенно беспредельное сражение кланов за контроль над продажей алкоголя.

По примеру Торио, Капоне любил помогать беднякам. Он открывал бесплатные столовые, давал рабочие места и всячески помогал своим землякам, чем, естественно, полюбился народу. В то время на улицах считали, что нет и не может быть лучшего президента, чем Аль Капоне. Ведь тогда не будет ни голода, ни нищеты. Этому способствовала и любовь Капоне к журналистам. Альфонсо постоянно давал интервью и любил чувствовать себя хозяином мира. В то время, как другие боссы мафии делили бизнес, Капоне предпочитал почивать на лаврах, пить дорогой алкоголь и раздавать интервью. Журналисты буквально боготворили совершенно бесшабашного мафиози, который мог обронить в разговоре парочку таких фраз, на основе пересказа которых можно было еще многие месяцы писать громкие статьи. Никто и никогда не отзывался о легендарном мафиози, как о мудром человеке, но благодаря приписанным журналистами едким фразам, Капоне прославился своим острословием.

За годы расцвета деятельности Капоне было убито несколько сотен человек. Никто не сомневался в том, что к каждому из этих убийств причастен легендарный и тщеславный босс мафии. В 1929-м году банда Морана стала новым врагом Альфонсо. За пару месяцев они перехватили несколько его грузовиков со спиртным. Этого оказалось достаточно для того, чтобы 14 февраля 1929-го года в гараж банды Морана въехал грузовик до предела набитый людьми Капоне. Переодетые в форму полицейских гангстеры за считанные минуты перестреляли всех людей Морана. Сам лидер группировки Багз Моран как раз спешил на склад, чтобы встретиться со своими людьми. Он был в паре метров от грузовика, как вдруг заметил людей в полицейской форме. Багз тут же свернул за угол и уселся за столик кафе, решив переждать арест только что поставленного товара. Когда раздались выстрелы, Моран понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Послышались звуки полицейской сирены, и Багз поспешил к своему складу. Он ворвался внутрь вместе с сотрудниками полиции.

Увиденное шокировало даже видавшего всякое Багза Морана. Семь трупов были погребены под осколками спиртного. Их тела были буквально изрешечены. Ближайший подручный Морана Альберт Качеллек, также известный как «Джеймс Кларк», Питер Гузенберг, Джонни Мэй, Адам Хейер, Эл «Горилла» Вейншанк и доктор Рейнхард Швиммер. Лежавшего в стороне Фрэнка Гузенберга поначалу не заметили.

Сержант Свинни увидел в углу какое-то шевеление и поспешил к еще, кажется, живому человеку.

– Кто это сделал?! – прокричал сержант, видя, что тот на последней стадии умирания.

– Ответственно заявляю, в меня никто не стрелял.

Это были последние слова Фрэнка Гузенберга. В его теле было обнаружено 22 пулевых ранения, но кодекс молчания для гангстера был превыше смерти.

Бойня 14 февраля навсегда вошла в историю мафии. Тщеславный и жестокий, Капоне, безусловно, был известным мафиози, но не более того. Американской культуре требовался герой, символ мафии, вроде Супермена или Бэтмена. На эту роль был выбран Альфонсо Капоне, чье имя стало нарицательным.

Абсолютная наглость и позерство Капоне достигли своего апофеоза. Конечно, он позаботился об алиби. 14 февраля 1929 года он отдыхал на популярном курорте, его видели десятки человек. Никаких доказательств его причастности к бойне 14 февраля не нашли, но в том, что организатором выступил Капоне не сомневался никто. Снимки, сделанные на месте преступления, имели эффект взорвавшейся бомбы. Толпа, только что боготворившая Капоне, с той же страстью возненавидела его. Власти уже несколько лет, как мечтали устранить этого неуправляемого мафиози. Альфонсо действительно мог размозжить вдребезги головы людей, которых подозревал в предательстве, а затем как ни в чем не бывало продолжить обед. Ему приписывают более семисот жертв. Законченный психопат, который буквально нежился в лучах людской славы, он в одно мгновение лишился всего.

В 1930-м году разгорелась новая война за алкоголь, инициатором которой стал Джо Массерия. Так называемая Кастелламарская война пришлась на закат карьеры Капоне. Как известно, ни одно из преступлений Капоне так и не было доказано. Тем не менее, богатейший человек Америки никогда не платил налоги. По бумагам выходило, что он нищий, а это уже была лазейка, за которую и ухватилось ФБР. В 1931-м году Капоне был осужден за неуплату налогов на десять лет. На предложение Альфонсо выплатить всю необходимую сумму в пятикратном размере судья ответил обвинением в неуважении к закону США. Через семь лет смертельно больного Капоне выпустили из Алькатраса. Самые преданные друзья, бухгалтер и члены его семьи вплоть до дня его смерти рассказывали Капоне вымышленные истории об уважительном отношении членов других семей к легендарному боссу.

Шоу всегда должно продолжаться. Арест Капоне мало что изменил в текущем положении дел мафии. Нью-Йорк раздирали войны кланов. Битва за алкоголь продолжались. Лакки Лучиано вместе с Вито Дженовезе и Сальваторе Маранзано решили устранить развязавшего Костелломарскую войну Джо Массерия и установить мир между семьями. Первая часть плана была с легкостью выполнена, а вот с установлением мира не сложилось. Сальваторе Маранзано провозгласил себя боссом боссов и созвал пять семей для установления мира в Нью-Йорке. Он же сформулировал кодекс поведения для мафии, а также правила мирного сосуществования. Таким образом, было установлено шаткое подобие мира, продолжавшееся лишь несколько месяцев. В 1931 году Маранзано был убит, и у руля встал стопроцентный бизнесмен, один из самых влиятельных мафиози за всю историю, Лаки Лучиано. Он предложил разграничить сферы влияния между семьями. Бонанно, Гамбино, Дженовезе, Коломбо и Лукезе – эти династии стали прототипами для романа М. Пьюзо «Крестный отец».

В 1933 году Сухой закон официально был отменен принятием 21-й поправки. Алкоголь в одно мгновение перестал приносить былую прибыль. Постепенно Америка выбиралась из глобального экономического кризиса, получившего впоследствии название Великой Депрессии. Как ни странно, но в период полнейшей разрухи мафия сослужила обществу хорошую службу. Подконтрольные боссам города существовали вполне спокойно. Гангстерские войны не касались мирных людей. Люди уважали и боготворили своих хозяев города. По воспоминаниям детей глав криминальных кланов, люди нескончаемым потоком шли к боссам для того, чтобы те решили их проблемы. Будь то мелкая кража или супружеская измена, – все шли за помощью к боссу. Люди знали, к кому нужно обращаться, когда у них возникают проблемы.

Впрочем, мафия, как и любая другая живая структура, по законам природы должна развиваться. Как известно, все в природе стремится к покою, но никогда его не достигает, так как покой для живого организма означает смерть. Структура должна либо расти, либо уменьшаться, либо захватывать новые сферы влияния, либо отступать в тень. Мафия росла и тем самым угрожала государственности. Криминальные боссы всегда жили по своим законам.

В 1930-х годах на место алкоголя пришел игорный бизнес. Лаки Лучиано, Багси Сигел, Фрэнк Костелло и Майер Лански обратили свое внимание на относительно легальный, но, безусловно, прибыльный бизнес. Все они выросли в Нью-Йорке, в нижнем Ист-Сайде, и общались с детства. Лучиано и Костелло, правда, познакомились, чуть позже, в одной из драк на улицах Нью-Йорка.

Банды превратились в мафию, а мафия в корпорацию. Несмотря на сицилийские корни, Чарльз Лучиано был американцем до мозга костей. Если к кому и можно применить формулу «Ничего личного, только бизнес», так это к нему. Король проституток и игорного бизнеса, создатель легендарной компании «Убийства Инкорпорейтед», в конечном счете, именно он создал из множества разобщенных кланов один супертрест семей. Все началось в 1929 году. Аль Капоне в своем Чикаго разбирался с Багзом Мораном и властями, а Лучиано перешел дорогу сразу двум крупным боссам: Маранзано и Массерии.

16 октября 1929 года Чарли Лучиано схватили на улице и затолкнули в машину. Он понимал, что его сейчас убьют. Кто отдал приказ? В тот момент это уже было не важно. Его подвесили на дереве на одном из пустырей возле трассы и стали тушить о него сигареты. Пытки продолжались много часов, но Лучиано так и не сказал требующуюся гангстерам информацию. В конце концов, Лучиано просто потерял сознание. Он был в таком состоянии, что бандиты посчитали его умершим.

Спустя час, проезжавший мимо полицейский патруль, заметил его. Сняв его с дерева, полицейские с удивлением обнаружили, что Лучиано все еще жив. Служители закона немедленно отвезли его в больницу. Пятьдесят наложенных швов навсегда изменили лицо Лучиано, тем не менее, он остался жив.

– You are lucky! – без конца повторял приехавший первым лучший друг Лучиано Майер Лански.

С тех пор прозвище Лаки, то есть Счастливчик, навсегда приклеилось к будущему криминальному боссу.

Законы преступного мира требовали мести, но Лучиано никогда не принимал импульсивных решений. Люди, похитившие его, услужливо упомянули имя Маранзано. Не слишком ли очевидно? Посоветовавшись с Лански, Лучиано понял, что убить его приказал Массерия. Лучиано пришел к Маранзано и предложил тому убрать Массерия с криминальной шахматной доски. Затем, правда, Маранзано тоже был убит. На всякий случай.

В конце 20-х – начале 30-х годов Лански и Лучиано были заняты организацией работы легендарной компании «Убийства Инкорпорейтед». Своего рода профсоюз убийц вскоре работал как часы. На роли киллеров брали людей, которых никто не стал бы искать. Стопроцентные неудачники надеялись сделать криминальную карьеру, но им редко удавалось выполнить больше трех заказов. Затем их устраняли. Предатели, отступники, люди недостойные, – всех их убирали сотрудники «Убийства Инкорпорейтед». Наемник не должен был иметь каких-либо контактов с жертвой. Чаще всего, он просто получал заказ, приезжал в город, устранял объект и получал деньги. Корпорация работала как часы, как сеть быстрого питания. Конечно, человек с улицы не мог сделать заказ. Это была внутренняя организация, только для криминальных боссов, людей, которые были связаны законом Омерты (то есть кодексом молчания).

С середины 1930-х годов Лучиано и Лански полностью переключились на игорный бизнес. Лаки к тому моменту стал боссом, а Лански его консильери. Уроженец города Гродно, Майер Лански был евреем, а значит, никогда не мог бы претендовать на место криминального босса сицилийской мафии. Лаки частенько упрекали в его дружбе с Лански.

Власть Лучиано стала вызывать опасения у правительства и в 1936 году ему предъявили абсурдное обвинение. Традиция сажать криминальных боссов по странным статьям продолжалась. Лаки Лучиано был осужден за склонение к проституции. По его собственному выражению, он нарушил сотню законов, но никого и никогда к проституции не принуждал. В ходе следствия, правда, обвинение расширилось на статью за организацию сети притонов, к этому Лучиано действительно был причастен. Обвинение потребовало 50 лет заключения.

Как свидетельствуют охранники Алькатраса, по ночам узник по фамилии Капоне выл от ужаса тюремного заключения. Камера окончательно сломила его. Счастливчик Лучиано еще в молодости доказал свой характер. Тюрьма не только не сломила гангстера, но даже не помешала ему вести бизнес. Ежедневно перед решеткой тюремного двора выстраивалась очередь из людей, желающих получить от Лучиано совет или ценное указание.

В 1939-м году началась Вторая мировая война, и вскоре правительство США пошло на беспрецедентный шаг. Если кто-то способен тебя обыграть, то не лучше ли, если этот кто-то будет играть на твоей стороне? Сицилийская мафия ненавидела режим Муссолини, поэтому боссы с готовностью пошли на сделку с правительством и помогли Штатам. Обратились и к Лаки Лучиано. Единственным требованием босса был перевод в тюрьму поближе к Нью-Йорку, чтобы его друзьям удобнее было приезжать к нему за советом. Просьбу выполнили тут же, и Лучиано стал сотрудничать с правительством. По условиям контракта Лучиано должны были освободить по окончании войны. В 1946 году Лаки действительно освободили, но с обязательным условием немедленной высылки из страны. В одном из последующих интервью Лучиано сообщил, что когда самолет пролетал мимо статуи Свободы, его сердце сжалось от боли. Подобное он чувствовал лишь однажды: в тот момент, когда двери тюремной камеры захлопнулись за ним.

Естественно Лучиано не отошел от дел. Если уж тюремная камера не смогла помешать его бизнесу, то уж высылка из страны и подавно. Впрочем, ведение дел действительно усложнилось. Несколько раз Лаки предпринимал попытки вернуться в Штаты, но каждый раз терпел поражение. Неоднократно, впрочем, он приезжал на Кубу, чем нарушал условия сделки с правительством. Вместе с Лански и Костелло он продолжал развивать сеть казино.

Майер Лански всегда интересовался игорным бизнесом. В 1930-х он обратил свой взор на Кубу, где тогда правил не отягощенный моральными принципами Фульхенсио Батиста. Лански заключил с ним договор, по которому на территории Кубы будет открыто несколько казино, а Лански в свою очередь будет давать по три миллиона долларов в год за контроль над игорным бизнесом на острове.

Вскоре Лански с помощью Батисты протолкнул закон, согласно которому игорный бизнес на острове не должен был облагаться налогами. Казино при этом могли располагаться только на территории отелей, стоимость которых не ниже миллиона долларов. К тому моменту Лански построил гостиницу «Насиональ», самый дорогой отель в мире. Параллельно Майер развивал бизнес на Багамских островах.

Когда их общий с Лучиано друг Бакси Сигел предложил проект «Фламинго», Лански первым поддержал его. Сигел буквально бредил идеей создать оазис казино в пустыне. На тот момент в Лас-Вегасе уже были разрешены азартные игры, но ни одного приличного казино не было, не говоря уж об отелях. Повсюду были лишь кабаки для людей, желающих просадить в рулетку последние гроши. Было просто непростительно терять такую возможность дохода. Фрэнк Костелло, Лучиано и Лански дали Сигелу миллион долларов на строительство отеля в Лас-Вегасе.

Вместе со своей подругой Вирджинией Хилл Сигел приступил к строительству отеля «Фламинго». Сигел назвал проект в честь своей возлюбленной Вирджинии Хилл, у которой были умопомрачительно рыжие волосы. Вскоре роковая красавица стала руководить строительством «Фламинго». Расходы росли, Бакси приходилось снова и снова просить денег у криминальных боссов. Для Лучиано, Лански и Костелло это были незначительные траты, да и другу они безоговорочно доверяли. Ровно до того самого момента, когда Вирджиния Хилл не явилась в один из банков Цюриха с пугающе внушительной суммой в саквояже. Как потом признался Лучиано, судьба Сигела была уже решена. Никто не вправе воровать у мафии. И все же Сигела решили не трогать до конца строительства «Фламинго». Вероятно, Сигел понимал, что его судьба на волоске от гибели, и бесконечно оттягивал момент открытия отеля. В конце концов, ему поставили условие: 26 декабря 1946 года казино должно открыть двери для своих игроков, а отель должен начать принимать постояльцев. Громкое открытие состоялось, но номера были не отремонтированы должным образом. Отель просто не мог вместить всех постояльцев и казино начало терять деньги. «Фламинго» закрыли и дали Сигелу еще один шанс. 1 февраля 1947 года состоялось повторное открытие «Фламинго», на сей раз удачное. Вскоре Бакси Сигела не стало.

Лас-Вегас потихоньку начинал приносить доход. Строились казино, большинство из которых принадлежали главам криминальных сообществ. Впрочем, это уже был почти легальный бизнес.

В 1940-х годах Майер Лански начал терпеть убытки. На Кубе полным ходом шла «революция бородачей». В 1952 году Батиста был свергнут, а Кастро и Гевара начали закрывать очаги разврата и порока, которые так долго строил Лански. Казино закрывались одно за другим. Вскоре в силу вступил закон, согласно которому казино на территории острова свободы были запрещены. Общие потери Лански составляли 17 миллионов долларов, чего он простить не мог. Тихий и очень расчетливый Майер Лански пошел на отчаянный шаг и попросил о встрече Феделя Кастро и Эрнесто Гевару. Бизнесмен сел в свой частный самолет и отправился прямиком в Гавану.

Там его встретили Фидель Кастро и Команданте. Они были заняты стрельбой в своем тире, когда к ним привели Майера Лански. Государственные лидеры отложили свои пистолеты и благодушно выслушали Лански.

– …Либо вы разрешаете мне игорный бизнес, либо я требую возмещения ущерба в 17 миллионов долларов, – закончил свою речь Лански.

– Почему же. Есть третий вариант. Ты просто собираешься и очень быстро улетаешь отсюда на своем самолетике, – медленно проговорил Эрнесто Гевара, прицеливаясь в одну из мишеней в тире.

Лански поднялся и молча вышел. На этом аудиенция была закончена, а Лански пришлось забыть о мечтах развития игорного бизнеса на Кубе. По крайней мере, так гласит легенда. О подробностях реальной встречи Лански с Команданте остается лишь догадываться.

На долгие годы игорный бизнес стал главной сферой деятельности мафии. Лас-Вегас вскоре стал мировой столицей казино. Гангстерские войны на время затихли. Пять семей Нью-Йорка мирно сосуществовали. Федеральное Бюро Расследований безуспешно вело вялотекущую войну с мифической организацией, существование которой никто и никогда не признавал.

По факту, кстати, именно благодаря мафии было создано Федеральное Бюро Расследований. В 1908 году была основана организация, созданная для того, чтобы бороться с мафией ее же методами. В течение пятнадцати лет ФБР было никому не известным и не нужным отделом, состоящим из нескольких странных людей. Неэффективность организации была очевидна всем. И тогда правительство поставило на место главы ФБР легендарного Джона Эдгара Гувера, по факту создавшего ФБР. Наглый и целеустремленный двадцатидевятилетний Гувер с первого же дня начал менять установленный в Бюро порядок. Он разогнал почти всех сотрудников и начал набирать молодые кадры. Холостые мужчины до 35 лет заполнили отделы Бюро. Вскоре Гувер принял еще одно спорное решение и принял на работу психологов. Более того, он обязал всех сотрудников Бюро регулярно проходить психологическое тестирование, по результатам которого сотрудников допускали или не допускали к работе. Гувер, как и его главный враг того времени Альфонсо Капоне, любил позерствовать. Он часто давал интервью и следил за тем, как его представляют журналисты. Через несколько лет был принят еще один важный для истории Бюро закон: сотрудникам ФБР разрешили носить при себе оружие, а также применять его при необходимости.

В общей сложности Гувер провел на посту главы ФБР сорок восемь лет. Вплоть до своей смерти в 1972 году Гувер вел свою личную войну с мафией. До 1963 года эта битва напоминала поединок с ветряными мельницами. Мафии просто не существовало. Ни один человек в мире вплоть до 1963 года не признавал само существование этой организации. Правительство предпочитало хранить скорбное молчание. Оно готово было признать существование банд, но никак не организованную и влиятельную структуру со своей иерархией и законами. Сам Гувер также всегда предпочитал отрицать сам факт существования мафии, и уж тем более считал невозможным существование организованной преступности на территории Штатов. Естественно, что война с тем, чего не существует, не могла быть успешной.

В 1963 году Джо Валачи перевернул устоявшийся порядок вещей. Этот ничем не примечательный шестидесятилетний человек на весь мир объявил о том, что является членом влиятельной криминальной организации La Koza Nostra, мафии. В историю мафии он вошел под кличкой великий предатель.

Валачи родился в Нью-Йорке в 1903 году. Он вырос в бедной семье эмигрантов в Восточном Гарлеме. С детства Джо смирился с тем, что его ждет карьера в криминальной среде. Даже мысли о том, что можно заняться чем-то другим не допускал. Да и в семье все с этим свыклись. Работы тогда не было ни у кого, что уж там говорить об эмигрантах из Италии. Сразу со школьной скамьи Валачи прибился к банде Minutemen. Компания ребят, средний возраст которых составлял 18–20 лет, занимались грабежами. Здесь Валачи проявил свой главный талант: он был гениальным водителем. По признанию участников банды, он мог оторваться от любой погони. За это его ценили, но не уважали. Если Валачи – водитель, значит, в ограблении он не участвует, так за что тогда уважать? Долгое время Джо вел достаточно спокойную жизнь. Должность водителя, казалось, должна оградить его от ареста. Впрочем, в 1921-м году, по непонятной причине Валачи все-таки решил поучаствовать в грабеже, и тут же был взят с поличным. Его осудили на три года. Выйдя из тюрьмы, молодой человек понял, что больше не нужен своим ребятам. Попытка организовать собственную банду грабителей провалилась, и Валачи устроился на работу к Сальваторе Маранзано. Когда Лучиано расправился с мафиози, Валачи перешел к нему «по наследству». К тому моменту Лаки породнился с семьей Дженовезе, одной из пяти семей Нью-Йорка, и отправил Валачи служить к Вито Дженовезе, который на тот момент был капореджиме (младшим боссом) семьи, впоследствии Вито занял должность босса боссов Дженовезе.

В 1940-х годах на Вито Дженовезе было заведено уголовное дело. Опасаясь преследований, он вынужден был улететь в Италию, где и прожил последующие несколько лет. Вернулся Дженовезе лишь в 1950-м. Естественно, никто уже не помнил о былом величии гангстера. Вито пришлось заново доказывать свой авторитет. Став уличным боссом, он вступил в открытую борьбу за власть. Действующий босс боссов не желал уходить от дел, поэтому Вито пришлось устранить Костелло. Покушение оказалось неудачным, но Костелло все же напугался и решил уехать из страны. Свои полномочия он передал Дженовезе. Вито тут же решил организовать встречу боссов, на которой он хотел объявить о своей новой «должности».

В ноябре 1957 года состоялась так называемая «Аппалачинская конференция». Кто именно доложил о ней полиции, так и останется неизвестным. Однако факт остается фактом, прибывшие на «место преступления» служители закона застали во дворе поместья Джозефа Барбара десяток мужчин, оживленно говоривших о чем-то. Ничего противозаконного они, конечно, не совершали, но копы установили, что машины возле дома Барбара принадлежат известным мафиози, поэтому было решено арестовать всех присутствующих на встрече. Естественно, полиция так и не нашла сколько-нибудь законных оснований для заключения под стражу, но о происшествии сталоизвестно журналистам. В течение последующих нескольких месяцев все газеты города Аппалачин обсуждали встречу глав мафии.

Интерес к фигуре Дженовезе достиг своего температурного максимума в 1959 году. Гангстеру было предъявлено обвинение в распространении наркотиков. Обвинение потребовало 15 лет лишения свободы. Для пожилого мафиози это фактически приравнивалось пожизненному заключению. Спустя несколько недель ареста в камеру Дженовезе привели его верного солдата Джо Валачи, по вине которого Дженовезе и оказался за решеткой. По свидетельству Валачи, он день за днем ждал смерти от рук своего босса. Однажды на прогулке Вито попрощался с Валачи, поцеловав того в лоб. Джо понял этот жест. Он означал только одно: наутро его убьют.

– Я требую встречи со следователем, – закричал мужчина, что было сил.

На следующий день Джо Валачи давал показания против Вито Дженовезе. Валачи просто хотел жить, и это истеричное желание заставило его нарушить закон Омерты.

Показания Валачи мало что дали следователям по делу Дженовезе, однако, это было первое публичное признание существования мафии. В историю организованной преступности Валачи вошел как главный предатель. Его имя стало нарицательным.

В том же году Джон Гувер публично признал факт существования организованной преступности в США. Война с мафией стала своего рода национальной идеей. Закрывать глаза на существование государства в государстве, больше было нельзя.

Нужны были новые сотрудники, силы, а главное, необходимы были новые методы борьбы с преступностью. Джон Гувер объявил начало новой программы по поиску информаторов. Всем стало ясно: чтобы победить мафию, нужно самому стать гангстером. От того, кого сотрудник ФБР смог уговорить стать информатором, зависела вся дальнейшая карьера служителя закона. G-мены, как их тогда называли, стали искать возможность заинтересовать потенциальных информаторов. Запугивания не могли дать нужного результата. Сотрудники ФБР стали предлагать свою защиту.

Вскоре борьба с организованной преступностью стала национальной идеей и приоритетным направлением деятельности Бюро расследований. Впрочем, поначалу все это было в основном на словах. Настоящая война с мафией началась 15 октября 1970 года. Именно в этот день в действие вступил закон РИКО (the Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act), суть которого состояла в том, что к людям, чья причастность к мафии была доказана, должны были применяться более жесткие меры наказания. Различные дополнения к этому закону значительно расширяли возможности сотрудников ФБР.

Все силы Бюро были направлены на поиск информаторов верхнего эшелона.

Спустя несколько лет на службу в ФБР пришел молодой сотрудник Джон Конноли. Для того, чтобы сделать карьеру, ему был жизненно необходим хороший информатор.

Ирландские банды

Никогда не доверяй человеку, если не знаешь его отца и отца его отца. Ирландская поговорка
Когда первые итальянские гангстеры, спасаясь от режима Муссолини, отправились покорять Соединенные Штаты Америки, ирландские банды давно уже поделили сферы своего влияния во всех традиционных для мафии видах бизнеса. Все, что запрещает церковь, приносит доход мафии, – примерно так можно охарактеризовать направления деятельности организованной преступности.

После того, как Ирландия объявила себя республикой, в Штаты потянулись эмигранты. Добропорядочные, но бедные семьи отправлялись на поиски лучшей жизни, ну а преступники попросту бежали от правосудия. Денег ни у тех, ни у других не было. Американцы первого и второго поколения ненавидели переселенцев, и не желали иметь с ними дела. Это вело к безработице, нищете и образованию банд в районах, наиболее популярных у эмигрантов из Ирландии.

К концу XIX века банды были окончательно сформированы, многие из них имели многолетнюю историю, свои устоявшиеся традиции. Конечно, банды противостояли друг другу. То и дело на улицах Нью-Йорка и Чикаго вспыхивали и угасали криминальные войны. Когда в Штаты потянулись итальянцы, выходцам из Ирландии пришлось на время забыть о прошлых конфликтах ради общего врага. Удалось это далеко не всем.

Естественно, ирландцы появлению беспрецедентно наглых итальянцев рады не были. Ирландские банды, получившие наибольшее распространение в XIX веке, в начале ХХ-го безуспешно сражались с уроженцами острова Сицилия. Ближе к середине ХХ века поражение ирландцев стало очевидным, но в 1970-х годах все изменилось. Проигранная битва не означала поражение в войне.

Бостон, Филадельфия, Чикаго и Нью-Йорк – именно в этих городах действовали самые заметные ирландские банды ХХ века. Все вышеперечисленные города в разное время проигрывали в схватке с итальянскими гангстерами. Все, кроме одного, – Бостона. Родной для Джеймса Джозефа Балджера город всегда принадлежал ирландцам.

Ирландские банды традиционно тяготели к торговле алкоголем, поэтому неудивительно, что вскоре после первой волны эмиграции, в алкогольной столице Америки, Чикаго, появились ирландские банды. Введение Сухого закона буквально перерезало историю города. Всем моментально стало понятно, что бутлегерство, то есть незаконная торговля алкоголем, золотая жила. Джон Торио и его сподручный Альфонсо Капоне тоже быстро сообразили, как надо действовать. Война Чикагского синдиката с ирландскими бандами началась буквально в первых же дней действия Сухого закона.

Иван Бунин

История мафии в Чикаго связана с двумя именами ирландских гангстеров: Дин О’Бэнионом и Багзом Мораном.



Худая трава

Дин О’Бэнион родился в 1892 году, в маленьком городке Мароа, штат Иллинойс. Тогда никто не мог предположить, какая судьба ожидает тихого хромого мальчика из приличной и работящей семьи простых американцев. Вместе со старшим братом Фрэнком Дина записали в хор при церкви, где он с первых дней стал делать успехи. Жизнь Чарльза Дина О’Бэниона изменилась в 1901 году. Тогда от внезапной болезни скончалась его мать. Отец семейства объявил о своем решении переехать в Чикаго. Уже почти взрослый Фрэнк отказался переезжать, а у маленького Дина выбора не было. Чикаго, так Чикаго. Там тоже можно петь в церковном хоре и разводить цветы. Больше всего в жизни Дин обожал наблюдать за тем, как из маленького саженца вырастают непостижимо прекрасные цветы.

Худая трава из поля вон! Пословица
Вскоре он почти забыл о своей любви к природе. В Чикаго он пошел в школу для бедных. Хромой мальчик из церковного хора, да еще и с букетиком цветов, тут был встречен не очень радушно. Никто бы не подумал, что этот маленький хромой способен убить каждого, кто только попробует его оскорбить. «Чем короче нога, тем злее нрав», – любил повторять он.



Вскоре Дин уже прибился к банде маленьких воришек, с которыми вместе грабил посетителей местного рынка. Отец практически перестал работать, и нужно было учиться выживать. Вскоре его уже приняли в одну из достаточно больших уличных банд. Несовершеннолетний и невероятно проворный для своей хромоты Дин был бесценной находкой для банды. Здесь мальчик приглянулся крупному боссу Моисею Анненбергу. Вскоре мальчик уже работал на успешного бизнесмена начала века.

I

Аверкий слег, разговевшись на Петров день.

На одном из собраний мальчик познакомился с легендой «медвежатников» Чарльзом Рейсером. Мужчина взял мальчика под свою опеку и начал учить «ремеслу». Схватывающий все на лету Дин уже через месяц мог с легкостью взламывать сейфы. Он уже почти не помнил той, другой своей жизни в маленьком Мороа, штат Иллинойс. Мальчик просто не мог себе позволить отпустить то последнее, что связывало его с прошлым, и он продолжал каждое воскресенье петь в церковном хоре и исправно исповедоваться настоятелю местной церкви. Проведение не спасло мальчика от ареста. В 1909 году Дин был арестован за взлом сейфа и отправлен в исправительную колонию.

Молодые работники умылись с мылом, причесались, надели сапоги, новые ситцевые рубахи. Аверкий, чувствуя слабость, равнодушие, не сходил перед праздником ко двору, не сменил рубаху; что до остального наряда, то был он у него один – и в будни и в праздник. Молодые работники ели не в меру много и весь обед хохотали, говорили такое, что стряпуха с притворным негодованием отворачивалась, а порою даже отходила от стола, бросив мокрую ложку. Аверкий ел молча.

Он был уже в той поре, когда хорошие, смирные мужики, много поработавшие, – а он таки поработал, в одних батраках жил тридцатый год! – начинают плохо слушать, мало говорить и со всем, что им ни скажешь, соглашаться, думать же что-то иное, свое. Он был в тех мужицких годах, которых не определишь сразу. Он был высок и нескладен: очень худ, длиннорук, в кости вообще широк, но в плечах, на вид несильных, опущенных, узок. И с этой полевой нескладностью, с лаптями и полушубком, никогда не сходившим с плеч, странно сочеталось благообразие: небольшая, лысеющая со лба, в длинных легких волосах голова, изможденное лицо с тонким, сухим носом, жидко-голубые глаза и узкая седеющая борода, не скрывающая сухой челюсти.

Выйдя на свободу Дин попал уже в совсем другой мир. Чикаго буквально раздирали войны уличных банд. О’Бэнион занялся продажей алкоголя (пока еще легальным видом бизнеса) и очень скоро преуспел. К началу 1920-го года он зарабатывал более миллиона долларов в год. В это время к нему в банду пришел молодой Багз Моран, который быстро стал одним из приближенных О’Бэниона, а вскоре и вовсе организовал свою банду. Впрочем, Багз умудрился при этом сохранить хорошие отношения с бывшим боссом О’Бэнионом.

Все, над чем смеялись за обедом, казалось ему ненужным, несмешным. Но неприязни на его лице не было. Ел он неспешно, кладя ложку, с детства привыкнув совершать трапезу, как молитву, ибо эта трапеза всю жизнь была для него венцом трудового дня, среди вечных опасений за будущий день, хотя всю жизнь и говорил он привычное:

Появление в Чикаго выскочки по имени Альфонсо Капоне, О’Бэнион воспринял как личное оскорбление. Это его город и его бизнес. Несколько ограблений, организованных О’Бэнионом, несколько драк и убийств привели ко встречи Дина и Джона Торио. Старый гангстер понимал, что худой мир лучше доброй ссоры, и предложил разделить сферы влияния. Дин, будучи умным человеком, согласился взять себе северную часть города.

– Бог даст день, Бог даст пищу…

Мысли его туманились. Костлявые выступы скул, обтянутые тонкой серой кожей, розовели. Душа не принимала пищи. Но он ел пристально: и потому, что так уж полагается в праздник, и потому, что еда могла, как думал он, помочь ему, и потому, что жалко было не есть: вот он заболел, с места, должно, сойдет, дома же не только сладких харчей, а, может, и хлеба не будет.

Несколько лет банда О’Бэниона и Чикагский синдикат Капоне умудрялись мирно сосуществовать. Иногда банда Дина перехватывала алкогольные транши Капоне, иногда Альфонсо устраивал провокации для Дина. И все-таки это было относительно спокойное время. Дин женился на Виоле Канифф и купил возлюбленной цветочный магазин напротив церкви, в которой когда-то пел в хоре. Для Дина магазин стал не просто легальным прикрытием своего бизнеса, но и любимым детищем. Как ни странно, лавка вскоре стала приносить ощутимый доход. Здесь покупали цветы для всех похорон гангстеров, а они случались в Чикаго все чаще.

Подали на деревянном круге круто посоленную жирную баранину. Аверкий вспомнил, как служил он когда-то зиму в городе. Подумав, он осторожно взял кусок своими тонкими пальцами и бледно усмехнулся.

– Люблю горчицу, а где я ее могу взять? – сказал он застенчиво, не глядя ни на кого.

В феврале 1924 года был убит соратник О’Бэниона Джон Даффи. Дин безуспешно пытался обвинить в этом Капоне, но синдикат смог уйти от суда. На несколько месяцев Дин затаился и сумел сохранить подобие мира. В мае того же года Дин узнал о том, что в ближайшее время готовится полицейский рейд по местам незаконно функционирующих алкогольных заводов. В списке намеченных адресов значилась его пивоварня. Быстро сориентировавшись, Дин предложил Джону Торио купить этот заводик по достаточно низкой цене в 500 тысяч долларов. Торио моментально согласился, но в день покупки случился заранее намеченный полицейский захват. Джон Торио понял, что его подставили на 500 тысяч долларов, которые никто не собирался возвращать. Да к тому же на старого гангстера завели дело. Торио решил отойти в сторону и не начинать новую войну. Он отошел в сторону, а вот Капоне не намерен был прощать ирландского прощелыгу.

От баранины стало нехорошо; но он досидел-таки до конца стола. Когда же работники, дохлебав до последней капли огромную чашку голубого молока и самодовольно икая, стали подниматься и закуривать, смешивая запах махорки с запахом еды и свежих ситников, Аверкий осторожно надел свою большую шапку, – в пеньковом дне ее всегда была иголка, обмотанная ниткой, – и вышел на порог сенец, постоял среди голодных собак, жадно смотревших ему в глаза, точно знавших, что его тошнит. Погода портилась. Стало сумрачно, похоже на будничное предвечернее время; мелкий дождь стрекотал по газете, валявшейся у крыльца барского дома; индюшки, опустив мокрые хвосты, усаживались на развалившейся ограде, а цыплята, которых сердито клевали они, лезли, прятались под их крылья… Сладкие харчи! Аверкий знал им цену. Последняя предсмертная тягота наступала для него, а все же крепко не хотелось ему терять их, когда брел он за избу.

В ноябре 1924 года Дин О’Бэнион был убит. Он был известным гангстером, поэтому церковь наотрез отказалась отпевать его. Впрочем, настоятель знал Дина еще с того времени, когда О’Бэнион был совсем ребенком и относился к нему как к сыну. Служитель церкви согласился тайно отпеть гангстера. 12 ноября 1924 года половина Чикаго собралась на похоронную процессию, памяти О’Бэниона. Весь город был завален цветами, купленными в небольшом магазинчике напротив церкви.

II

Воротился он бледный, с дрожащими ногами, и попросился у стряпухи на печку. Она равнодушно спросила:

После смерти О’Бэниона на роль главного врага Аль Капоне был выбран Багз Моран. Легендарный гангстер, чьему виртуозному уму приписывается придумка убивать из окна едущего автомобиля, допустил ту же ошибку, что и О’Бэнион. Он умудрился обставить Капоне в паре небольших алкогольных траншей. Такого вконец распоясавшийся гангстер простить не мог. И вот 14 февраля 1929 года Багз Моран в кафе напротив своего склада с алкоголем. Все его лучшие люди мертвы.

– Ай захворал?

– Служил тридцать лет, – в тон ей ответил Аверкий, влезая на нары, ставя лапоть в печурку и поднимаясь в тесное, жаркое пространство между печью и потолком, – служил тридцать лет с чистым лицом, а теперь шабаш, ослаб… Блоху не подкую, – пошутил он. – Износился, задыхаться стал, – еще тверже и даже с удовольствием сказал он, ложась.

Несмотря ни на что, Багзу Морану удалось удержать контроль над бандой. Вплоть до отмены Сухого закона гангстер продолжал заниматься бутлегерством. 1933 год подкосил бизнес гангстера. Вместе с отменой Сухого закона история ирландской мафии в Чикаго была практически закончена. Моран вернулся к мелкому мошенничеству и в 1957 году вконец разорившийся Багз Моран скончался от рака легких.

И как только лег, получше пристроив голову в шапке на какую-то сломанную плетушку, тотчас стал задремывать и слышать свое глубокое, однообразно прерывающееся дыхание, ощущать его жар в губах. Он уже твердо решил, что захворал без отлеку, что он – «оброчный кочет». Он давно перемогался. Больные собаки уходят со двора, ищут по межам, по лесным опушкам какую-то тонкую, лишь им ведомую траву, и едят ее – тайком ищут себе помощи. Отдаляясь от дворни, Аверкий тоже искал – тайком покупал то водки, то соды… Теперь перемогаться уже не стало сил. Но все-таки надо было подумать: как быть с местом, сходить или нет? Если скоро умрешь, думать тут, конечно, нечего. Ну, а если не скоро?

В Филадельфии ирландские банды были распространены еще в XIX веке. Одной из самых известных принято считать Schuylkill Rangers, возглавляемую легендарным Джимом Хаггерти. Его банда грабила южный порт Филадельфии на протяжении двадцати пяти лет. В отличие от всех других бандитов Джимми рос в хорошей семье. Его отец был очень уважаемым человеком в городе, честным бизнесменом, активно участвующим в политической жизни города. Именно поэтому Джимми все всегда сходило с рук. Получив хорошее образование, он неожиданно записался в армию, в которой прослужил несколько лет. Гражданская война сильно изменила молодого человека. Он полюбил оружие и власть, от которых уже просто не смог отказаться. Вернувшись домой, он сколотил свою банду и стал промышлять воровством и мошенничеством. Вскоре банда Хаггерти стала известнее честного имени отца Джима. Не раз молодого человека арестовывали, но всегда затем освобождали под залог. Получив тюремный срок в десять лет, он был освобожден через восемь месяцев по личному указу губернатора.

Работники курили и хохотали. Слушая и думая, он стал видеть сны. Но из печальных и скучных воспоминаний складывались они. Вот он будто вышел из избы – надо ехать за хоботьем на гумно… А во двор входит и останавливается, увидя поднимающихся собак, странник: голова закутана женской шалью, на левой руке лукошко, в правой высокая палка, на худых ногах растоптанные лапти… «Если Бог подымет, пойду в Киев, в Задонск, в Оптину, – подумал Аверкий в дремоте. – Вот дело настоящее, чистое, легкое, а то не знамо, зачем и жил на свете…»

Но тут громко и дружно захохотали работники, надымившие всю избу. Аверкий очнулся. Стукнула дверь, кто-то вошел.

Филадельфию, в отличие от Чикаго, обошли стороной бандитские войны времен Сухого закона. Конечно, в городе шла борьба за «место под Солнцем», но не с таким размахом, как в Чикаго или Нью-Йорке. Вероятно, потому, что до вхождения в силу Сухого закона торговля алкоголем здесь была не так распространена. После 1920-го года в битву за алкоголь вступили Дэниэл О’Лири и Макс Хофф. Их противостояние закончилось смертью Дэниэла в 1928 году.

– Опять залил глаза! – сказала стряпуха, вытирая стол и не глядя на вошедшего. – Опять приперся… Дед, да ай у тебя стыда-то совсем нету? – спросила она, оборачиваясь. – Ну, чего пришел? Не надоел еще?

Но дед, – караульщик снятого мещанином сада, «старик-плясун», как называл он сам себя для потехи, всегда хмельной, обтрепанный, всегда мучивший Аверкия своей неряшливостью, своей болтливостью, всей своей свободной, немужицкой жизнью, – дед не обратил на стряпуху внимания.

После отмены Сухого закона банды переключили свое внимание на азартные игры, ростовщичество и кражи. Постепенно преступный бизнес разрастался. Многие рабочие хотели заработать быстрые деньги, благодаря чему банды имели возможность бесконечно расширять свой состав. По мнению историков мафии, именно в конце 1940-х годов банды Филадельфии приобрели четкую структуру. Их деятельность стала более организованной. Игорный бизнес развивался, и криминальные боссы стали ворочать куда более внушительными суммами, чем раньше. Впоследствии, уже в 1970-80-х годах ирландские и итальянские криминальные группировки оказались в эпицентре большого судебного процесса, в рамках которого стало известно, что в городе процветала продажа наркотиков.

– Ребята, рассудите: мысленно ли? – понес он с непритворным отчаянием, разводя руками перед работниками. – Один как есть на этакий сад! Да я с него шести целковых не возьму! Приедет нынче, так и скажу: хомут да дуга, я тебе больше не слуга! Будя! Вон ребятишки уже зачали в завязь вникать, две яблоньки отрясли, а я что? Дули, говорит, береги главней всего… А что я один исделаю? Вишенья опять оборвали на валу – ну, и черт с ними! Я больной человек!

– Больной, а все хоть выжми! – сказала стряпуха.

Самым криминальным городом США всегда был Нью-Йорк. Именно с ним теснее всего связана история американской организованной преступности, как итальянской, так и ирландской.

– Полегче! – ответил старик, садясь на нары. – Ты-то помолчи. У меня вон моя старуха тебе в матери годится, а я ее, может, полгода не видал… да, почесть, и весь век не видал, не знаю, зачем и женился…

«Не хуже меня, такого-то», – подумал Аверкий, закрыв глаза и уже не чувствуя к старику прежнего отвращения.

Банды Нью-Йорка, так мастерски показанные в одноименном фильме Мартина Скорсезе, родились на перекрестке пяти улиц: Кросс, Энтони, Литл-Уотер, Оранж и Малберри. Легендарный район Пяти углов долгое время считался одним из престижных для проживания мест в городе. Здесь селились не богатые, но обеспеченные люди. Так было вплоть до начала XIX века.

– А она небось мне не чужая, – продолжал тот с искренней горечью. – Я и ребятам вот говорю: что я могу? Сейчас отшел, а в салаше чуйка хозяйская, а она семь целковых! Да что ж исделаешь? И унесут за милую душу! А господам я вишенья дозволяю рвать: можете! Господа, они и съедят-то два зернышка, это ведь наш брат мужик… Правду я говорю ай нет? – крикнул он, снова оживляясь. – И тебе, староста, завсегда дозволяю, ты тут, может, первый человек надо всеми! Только ты меня чем обидел: тесу на кровать не дал! Спасибо хоть барчук помогает: проплясал ему давеча маленько – ан на косушку и есть…

Аверкий стал опять забываться… Под вечер, в поле, шел он за возом. Моросило. Широко отворены были ворота на скотном дворе богатого степного мужика; бродил по двору и гоготал гусак, потерявший гусыню… «Богатому везде хорошо!» – с обидой и болью в голосе кричал где-то внизу старик. Аверкий кивал шапкой, соглашался, а сам думал свое: «Богатый, как бык рогатый, – в тесные ворота не пролезет…» И очнулся, чувствуя, что бредит. «Да, Бог не любит высоких мыслей… Да, старика жалко… Но дым и ненужный говор, чужие люди, чужая печка – ах, какая тоска, бесприютность! Зверь, и тот забивается умирать в свою собственную норь… Нет, конец, домой пора!»

Пять улиц сходились в низине. Площадь Пяти углов ранее была болотом и постепенно природа начала брать свое. Дома здесь гнили и разрушались. Недвижимость неуклонно падала в цене, а следовательно, заселялась нищими и эмигрантами. Поскольку в то время основную массу переселенцев составляли выходцы из Ирландии, Пять углов вскоре стал зловещим и криминальным районом. Здесь жили и «работали» десятки ирландских банд. Нищие и изможденные люди заселяли пустующие помещения. Сырость, антисанитария, отсутствие надежды на нормальную работу, – все это разжигало ненависть к окружающему миру. Именно поэтому район Пяти углов прославился тем, что здесь орудовали самые жестокие банды. В отличие от более обеспеченного эмигрантского Бауэри, здесь не гнушались убивать за совсем уж смешные суммы.

III

«40 воров», «Уродливые цилиндры», «Мертвые кролики», «Рассветные», «Хиос», «Парни из Бауэри» и пр. В XIX веке на территории Манхэттена действовали сотни различных банд. Традиционно смешные названия всегда имели серьезную историю возникновения. «Рассветные» славились тем, что делали свои набеги в предрассветные часы. «40 воров» специализировались на воровстве на рынках и в местах скопления народа. «Уродливые цилиндры» были знамениты тем, что, идя на дело, они одевали на себя жуткого вида самодельные цилиндры. История возникновения наиболее крупной банды «Мертвых кроликов» и вовсе стала легендой: во время очередного набега к ногам одного из членов банды Роача упала тушка мертвого кролика. Бандит посчитал это знаком свыше и организовал свою собственную банду, символом которой стала тушка этого мертвого животного.

Он очнулся в сумерки. Ни работников, ни стряпухи в избе не было. На лавке возле окна сидела дурочка Анюта, скитавшаяся по господам, по мужикам. Она была толстая, стриженая. Она глядела в окно – голова ее сзади была похожа на кувшин вниз горлом – и плакала: стряпухин мальчишка не дал ей лечь уснуть – все по лавке скакал.

– А там индюшки замучили, – говорила она, плача, думая, что Аверкий спит, и жалуясь самой себе. – Легла отдохнуть в палисаднику – дождь, индюшки всю голову изодрали, а тут этот демоненок… Так-то, Анна Матвевна! Так-то, матушка! Чужой кусок не сладок! А богатая была, умней барыни слыла!

В основном в районе Пяти углов народ промышлял воровством и грабежами. Ограбления банков, кражи, мошенничество, – все что угодно. Здесь не принято было хвалиться приобретением какой-нибудь вещи, здесь замышляли планы будущих махинаций. Вершиной мастерства считался новый способ ограбления. Доходило до совсем уж странных и оригинальных методов. Например, Джим Данниган стал известен благодаря своей шляпе с патокой. Прилично одетый Джим заходил в одну из кондитерских лавок и просил продавца наполнить свой цилиндр патокой, мол, с приятелем поспорил. Продавец обычно соглашался выполнить странную просьбу покупателя. Когда шляпа наполнялась липкой и сладкой субстанцией, Данниган надевал ее на голову продавцу и пока тот пытался содрать с себя шляпу, быстро обчищал кассу.

Это она вспоминала то золотое время, когда было у нее целых тридцать шесть рублей. Она копила и хранила их долго как зеницу ока. Да выпросил, вымолил в долг мужик, у которого она стояла на квартире, поклялся на церковь, что отдаст, – и, конечно, не отдал, даже прямо сказал: так и знай, не отдам, и не шатайся…

Аверкий открыл глаза. Было лучше, чем давеча, уже не мутилась голова. Он послушал дурочку и усмехнулся. Ах, господи, из-за чего только волнуются, страдают люди! Этот старик, так растерянно жаловавшийся работникам… Эта плачущая от обиды на ребенка Анюта…

Именно здесь стали впервые применять лекарственные препараты для усыпления бдительности жертвы. Здесь разгорелась так называемая «война пожарных». В то время местные бандиты боролись за право приехать на место пожара. Во-первых, приехавший экипаж спасателей принимали за героев, во-вторых, это была отличная возможность ограбить пепелище.

– А ты бы его за виски, – сказал он, усмехаясь.

– Ай ты проснулся? – спросила дурочка. И вдруг неприятно, неумеренно зарыдала. – Да ай я слажу с ним?

После очередного грабежа бандиты шли в один из местных пабов, где, естественно, праздновали удачно завершенное дело. Поэтому в районах, прилегающих к площади Пяти углов, появилось огромное количество питейных заведений. Выпивка и страшные истории были частью культуры этого района. Постепенно тут появился свой фольклор, традиции, легендарные личности и бизнесмены. Большинство банд распадались, а их участники то и дело попадали в тюрьму, но были и те, кто всеми силами хотел легализовать свой бизнес и стать добропорядочными жителями Нью-Йорка. Банды преобразовывались в преступные организации и синдикаты.

Когда она стала затихать, Аверкий негромко и ласково окликнул ее.

– Что тебе? – тупо отозвалась она.

Именно в этот период ирландские банды нашли уникальную формулу власти. Политик, гангстер и игрок. Такой союз способен был изменить правила игры, способен подчинить себе территорию. Появился он случайно. Один из освободившийся гангстеров зашел в местное казино, представляющее собой дешевый кабак, и устроил тут дебош. Случайно оказавшийся здесь политик, друживший с хозяином заведения, заинтересовался им. Вскоре они начали сотрудничать. Благодаря авторитету гангстера обеспечивались голоса избирателей, владелец заведения, защищенный поддержкой гангстера и политика, спокойно вел дело и давал деньги, ну а политик продвигал свои законы. Идеальные союзы стали частым явлением. Обычно они не длились долго. При распаде первым страдал игрок, то есть бизнесмен.

– Сходи, матушка, к моей старухе, – сказал Аверкий. – Скажи, чтоб пришла за мной. Боюсь, ей и самой есть нечего, да ведь что ж исделаешь? Как-нибудь перебьемся. Я, видно, свое отслужил. Все дома-то лучше, пристойнее…

В 1880-х годах Манхэттен накрыла первая волна эмигрантов из Италии. Начались уличные столкновения с итальянскими бандами. Гангстеры из солнечной Европы стали посягать на святой алкогольный бизнес ирландцев, уже считавших себя коренными американцами. В ответ на банду «Черная рука» была организована «Белая рука», которая длительное время сопротивлялась итальянской мафии. Внутренние распри погубили группировку слишком быстро. Убийства Билла Ловетта, Ричарда Лонергана и нескольких других лидеров буквально уничтожили «Белую руку». К 1925 году организация полностью прекратила свое существование.

– Не с чужими же людьми сменить! – с горечью ответила дурочка. – Схожу, не бойся… А ты не обидишься на меня, что я тебе скажу?

– Нет…

– А может, испугаешься дюже?

Введение Сухого закона обозначило новую главу в истории ирландской мафии на Манхэттене. В 1920 году молодой человек, работавший на судостроительном заводе, Билли Дуайер сообразил, что его знание процесса производства алкоголя может сослужить ему хорошую службу. Уже через пару месяцев уроженец района Адская кухня в Нью-Йорке имел сеть подпольных алкогольных заводов. Вместе с Оуэном Мэдденом и Фрэнком Костелло он стал одним из ведущих бутлегеров Нью-Йорка. В 1925 году Дуайер был арестован за дачу взятки сотруднику портовой полиции. Приговор нельзя было назвать строгим: 2 года лишения свободы, из которых Билли был в заключении тринадцать месяцев, а после чего был отпущен за примерное поведение. Впрочем, Дуайеру этого хватило, чтобы больше не связываться с преступным бизнесом. Выйдя на свободу, он отошел от дел и стал предпринимать отчаянные попытки вести честный бизнес.

– А что? – спросил он.

Дело Билли Дуайера отошло Оуэну Мэддену с Костелло и Джеку Даймонду с Оджи Пизано и Чарли Хиггинсом. Вплоть до отмены Сухого закона война за право бутлегерства в Нью-Йорке не прекращалась. Как известно, безоговорочную победу в этом криминальном сражении одержало пять итальянских семей Нью-Йорка.

– Да так… Я тебе же добра желала. Пришла давеча, – говорят, ты захворал. Я и зашла к Пантюше погадать насчет тебя…

– Ну и что же?

– Тебе, батюшка, плохо вышло… Он набрал земли на сковородку, лег под святые и запел… А сам все берет землю со сковородки да на лицо себе посыпает… Берет и посыпает…

Новый этап в истории ирландской мафии начался в 1960-х годах. Именно тогда развила свою деятельность ирландская банда «Вестиз». Уроженцы района Адской кухни во главе с Микки Спиллэйном, Эдди МакГратом, Джеймсом Кунаном, Микки Физерстоуном, и Эдвардом Камински очень скоро превратились в легенду ирландской мафии. Прежде всего «Вестиз» специализировались на продаже алкоголя. Благодаря деятельности Силлэйна, последнего джентльмена среди гангстеров, бизнес банды очень скоро распространился на многие районы города. Адская кухня теперь практически полностью перешла во владение ирландской мафии. Женитьба Микки на дочери видного политика Морин Макманус только упрочила его позиции. Вскоре он стал почти легендарной личностью. Спиллэйн был известен как достаточно строгий, но честный бизнесмен, категорически презирающий наркоторговлю. Именно благодаря тому, что Спиллэйн запретил продажу запрещенных веществ на своей территории, его прозвали последним джентльменом среди бандитов.

– А ты фамилию-то мою сказала? – спросил Аверкий.

– То-то и беда, что сказала…

В самом начале 1960-х годов Спиллэйн поссорился с одним из членов «Вестиз» Джеймсом Кунаном. Причина конфликта осталась неизвестной. Апофеозом той ссоры стало вооруженное нападение Кунана на дом Спиллэйна. По счастливой случайности лидер «Вестиз» остался в живых. С тех пор противостояние Спиллэйна и Кунана то угасало, то набирало новую силу. Так продолжалось вплоть до 1970-х годов.

Аверкий помолчал.

– А ты все-таки к старухе-то сходи, – сказал он.

В середине 1970-х годов в районе Адской кухни началось строительство нового жилого комплекса. Курировать проект захотела семья Дженовезе. Спиллэйн и его «Вестиз» казались итальянской семье слабыми противниками. Вдобавок ко всему противостояние Кунану сильно ослабило позиции Спиллэйна. Оставалось просто обезглавить «Вестиз» и спокойно прибрать к рукам Адскую кухню. На протяжении 1976 года все лучшие люди Спиллэйна были уничтожены. Участие Дженовезе в этом конфликте было очевидным, но доказать это в суде так и не смогли.

– Об этом ты не убивайся. Схожу.

Вынув из своего нищенского мешка крендель, дурочка стала есть, собирая с колен крошки.

Джеймс Кунан быстро разгадал план Дженовезе. Позиции Спиллэйна резко ослабли. Но Кунан не собирался просто так отдавать Адскую кухню Дженовезе, поэтому он пошел к другой итальянской семье – Гамбино. Заключив сделку с Роем Демео из клана Гамбино, Джеймс ознаменовал начало конца ирландской мафии в Нью-Йорке. Так, по крайней мере, пишут во всех книгах по истории мафии Нью-Йорка.

– Хочешь кренделька? – спросила она.

– Нет, матушка, спасибо, чтой-то не хочется, – сказал Аверкий.

В 1977 году Майкл Спиллэйн был убит. Руководство «Вестиз» захватил Джеймс Кунан, вместе с Демео. Дженовезе узнали о том, что «Вестиз» теперь курирует клан Гамбино, и решили отказаться от плана по захвату Адской кухни. Изначально Дженовезе интересовал строительный проект, на том и решили остановиться. В результате переговоров, было решено, что Дженовезе могут курировать проект, но территория Адской кухни будет по-прежнему останется за «Вестиз». Ирландская преступная группа же отныне должна была отдавать 10 % своих доходов клану Гамбино, в качестве платы за дружбу.

Вздохнув, он повернулся на бок. Дурочка открыла окно – стала доходить свежесть вечера. Тонкий, как волосок, серп месяца блестел над черной покатой равниной за рекой, в прозрачном небосклоне. Далеко на селе хорошо и протяжно пели девки старинную величальную песню: «При вечере, вечере, при ясной лучине…» Когда и с кем это было? Мягкий сумрак в лугу, над мелкой заводью, теплая, розовеющая от зари, дрожащая мелкой рябью, расходящаяся кругами вода, чья-то водовозка на берегу, слабо видный в сумраке девичий стан, босые ноги – и неумелые руки, с трудом поднимающие полный черпак… Шагом едет мимо малый в ночное, сладко дышит свежестью луга…

– Ай не узнала? – спрашивает он притворно небрежно.

Бостон, как уже говорилось, всегда «принадлежал» ирландцам. Благодаря хорошей организации и сильным лидерам на протяжении десятилетий ирландцы здесь одерживали победу над итальянскими преступными группами. Впрочем, однажды все-таки итальянцы победили в этой вечной войне.

– Дюже ты мне нужен узнавать! – отзывается нежный, грудной, неуверенно звонкий голос – и против воли звучит в нем ласка, радость нечаянной встречи.

– Ай помочь?

Город на восточном побережье Атлантики всегда служил первым прибежищем переселенцев из Ирландии. На протяжении веков сюда пребывали корабли с эмигрантами. Соседей, как и полагается, терпеть не могли. Несмотря на то, что между Бостоном и Дублином весьма значительное расстояние, равное ширине Атлантического океана, уроженцы восточного побережья традиционно недолюбливали ирландцев. Как всегда, больше всех эмигрантов ненавидели американцы с ирландскими корнями.

– Дюже ты мне нужен помогать…

Ситуация изменилась в 1840-х годах, когда Ирландию поразил Великий Картофельный голод. С 1845 по 1849 годы численность населения Ирландии сократилась на 25 %. Виной всему послужил маленький грибок, поразивший урожаи на полях Ирландии.

Пересиливая себя, считая непристойным навязываться с разговором, он молча поднимается в гору, в росистое темное поле, глядит на звезды, слушает перепелов и деловито думает:

«Хороша, да бедна. Ишь сама воду возит…»

Летом 1845 года пошел дождь. Поначалу жители Дублина, привыкшие к суровой погоде северного острова, не придали этому большого значения. Ливень не прошел ни на следующий день, ни через неделю. Дожди не прекращались вплоть до наступления зимы. Незадолго до этого Ирландия стала колонией Англии, и крестьяне лишились большей части своих земель. И без того обедневшие люди тем страшным летом 1845 года фактически стали нищими. Грибок уничтожил все урожаи картофеля, жизненно важного для Ирландии продукта. Начался страшный голод, повлекший за собой новые беды. Условия жизни резко ухудшились, люди начали умирать. Тиф, цинга и в довершение всего эпидемия холеры. Правительство пыталось изменить положение дел, но ни благотворительные фонды, ни поблажки в кредитах не могли остановить эпидемии. На протяжении нескольких лет неурожаи продолжались.

Это было давно, в самом начале жизни… Неужели это она, та, что придет завтра, поведет его домой умирать? Она, она…

IV

Потерявшие всякую надежду на выживание, люди стремились уехать из страны. Билет на пароход стоил баснословных для изможденных голодом людей денег. Многие семьи копили на него годами. Они копили на то, чтобы хотя бы один член их семьи получил надежду на новую жизнь.

Она пришла за ним на другой день. Она ласково и заботливо убрала своими темными руками его добришко – армяк, онучи, линючую подпояску – и повела его, бледного и слабо улыбающегося, домой:

Впрочем, билет означал лишь начало новых мучений. Корабли шли через Атлантический океан многие недели, а то и месяцы. Плавучие суда были переполнены людьми. Эмигранты были вынуждены ютиться по десятку человек в каюте. Съестных припасов категорически не хватало. В условиях замкнутого пространства и ослабленного иммунитета любой вирус превращался в смертельную эпидемию. Корабли с эмигрантами из Ирландии вскоре начали называть плавучими гробами. В пути погибали 10–20 % экипажа.

– Пойдем, пойдем, батюшка. Будя, поработал. Весь свой век ждала тебя. А ты вон какой стал – совсем никуда. Износился. Да заветный перстенек и поношенный хорош…

Корабли прибывали в порты Канады и США. Чаще всего конечной точкой путешествия служил главный порт Восточного побережья – Бостон. Изможденные, уставшие и голодные люди сходили на берег в надежде на счастье. Ни работы, ни денег у них, конечно, не было. Поскольку это была чужая для них страна, часто эмигранты начинали промышлять воровством.

И он все радовался первое время: вот он и дома, отслужился! Он не лег в избе, давно хотелось ему полежать на свободе, на покое, на чистом полевом воздухе. Лег он на своем гумнишке, в старенькой риге, густо заросшей кругом лебедою, лег в телеге без колес – и в открытые ворота день и ночь веял на него сырой ветер с огородов и гумен, несло ветром косой крупный дождь.

Все дела обсудили они со старухой, пожалели дочь, по нужде рано выданную в дальнее село, во двор зажиточный, но больной дурной болезнью, и порешили дать ей знать, чтоб приехала проведать отца.

Стоит ли говорить о том, что коренные жители Бостона недолюбливали людей, прибывших на таких кораблях? Вернее, их ненавидели и презирали. В те годы на улице часто можно было встретить таблички, на которых значилось: «собакам и ирландцам вход воспрещен».

Дочь, однако, не ехала – верно, не пускала погода.

Погода мучила. С утра светило солнце, парило над дымящимися полями, над грязными дорогами, над хлебами, насыщенными водою, легшими на землю. С утра Аверкий, порою покидавший свою телегу и добредавший до избы, обещал старухе, что опогодится. Но к обедам опять заходили тучи, казавшиеся еще чернее от блеска солнца, меняли облака свои необыкновенные цвета и очертания, поднимался холодный ветер, и бежал по полям косой радужный дождь.

– Будут беды великие, – говорила соседка, бывшая дворовая. – Раньше и тучки не те были, все зайчики да кусточки, а теперь облако грубое пошло…

Но Аверкий, сидя в валенках и полушубке возле избы, только слабо улыбался: какое дело было ему теперь до будущих бед!

В глазах местных жителей ирландцы были ни к чему не пригодными лентяями, нищими и больными людьми. Возможности человека ограничены только его собственным представлением о них. Единственной целью на таком корабле, было желание выжить несмотря ни на что. И они выживали, просто не зная о том, что это невозможно. Сойдя на сушу, человек в течение пары месяцев буквально сгорал от холеры, цинги или просто истощения. Сами не подозревая о том, они часто заражали острыми вирусными заболеваниями коренных жителей Бостона. Естественно, это не прибавляло очков в пользу ирландцев. Их не брали на работу, запрещали селиться в «приличных» районах, всеми силами вытесняли из города. Да и кем они могли работать? В основном на кораблях были простые фермеры и их семьи, ну и мошенники, конечно, скрывающиеся от закона, но они были как раз в меньшинстве. Ни фермеры, ни их дети не были готовы к жизни в крупном американском городе. Они не знали основ работы на производстве, не умели продавать. Сельское хозяйство в Бостоне было не в почете, поэтому эмигранты оказались загнаны в угол, в прямом и переносном смысле слова. В конечном счете, коренное население добилось того, чтобы ирландцы селились не в городе, а на южной его окраине. Так образовался легендарный южный Бостон, или Southie. Жителям Бостона сюда был путь заказан, эта территория целиком и полностью принадлежала ирландцам. Район развивался и расширялся. Эмигранты потихоньку начинали вливаться в жизнь большого города. Проблема безработицы чуть отступила. Новые семьи из Ирландии также селились в южной части города. Конечно, здесь была преступность, но мафией ее назвать было нельзя, даже в том широком смысле этого слова. Итальянцев эта территория до поры до времени просто не интересовала. Смельчаки, решившиеся посягнуть на Southie, быстро изгонялись из города. История организованной преступности здесь началась лишь в ХХ веке и связана она была с именами братьев Уоллес, Дэниела Уолша, Гарри Сагански и, конечно, «Царем Соломоном» из южного Бостона. Несмотря на почетное прозвище последнего, первую скрипку здесь играли братья Уоллес.

Соседи, двоившие пар, приезжали к обедам мокрые, усталые, жаловались, что на них армяки попрели, и тоже все хотели уверить себя, что авось, Бог даст, разгуляется. Но после обедов темнело от туч, гнала буря ливень с градом. К вечеру стихало, солнце проглядывало; но на востоке громоздились розовые горы, а западный небосклон весь покрывался странной серебристой зыбью, похожей на утиный пух.

А ночи были туманные. Зеленоватые пушистые звезды, как большие светляки, глядели на Аверкия в ворота. Спал он мало, по ночам скучал. Но, вспоминая теперешнюю свою свободу от всех забот и горестей, благодарно крестился на небо.

Начавшись как старая ирландская сказка, история банды Гастин закончилась в духе лучших романов Марио Пьюзо. Фрэнк и Стив Уоллес выросли в Southie. Никакой работы у братьев не было и надежды на ее появление тоже. Впрочем, Стив занимался боксом и достиг в этом определенных успехов. Фрэнк же беспрестанно искал возможности заработать. Однажды он предложил брату ограбить грузовик с товаром. Стив согласился. Вскоре они уже разработали пару классических схем грабежей.

Худел и слабел он не по дням, а по часам. Но, чувствуя, что смерть овладевает им без мук, без издевательства, часто говорил старухе:

– Ничего, ты не бойся, я удобно помру.

Водитель грузовика видел посередине дороги кучу мусора, которую часом ранее накидали там Фрэнк и Стив, останавливался и выходил из машины. Пока дальнобойщик разбирался с препятствием на дороге, Фрэнк и Стив успевали разгрузить автомобиль. Схема оказалась сверхприбыльной и вскоре братья Уоллес взяли себе помощников. Стив обратился к друзьям-спортсменам, которые также как и он когда-то, никак не могли найти себе работу. Приятели Стива моментально согласились работать на Уоллесов, а вскоре рассказали о своей новой «работе» своим приятелям. Банду решили назвать Гастин, в честь родного для братьев квартала, примыкающего к Дамрелл-Стрит, к югу от Олд Колони авеню.

А старуха втихомолку надеялась, не давала веры его словам. Больше всего пугало ее его равнодушие. Но и равнодушие долго пыталась она истолковывать его слабостью, пока наконец не перешло оно меры.

Когда банда братьев Уоллес уже прославилась на весь южный Бостон, в силу вступил его величество Сухой закон. Фрэнк, возглавивший банду, моментально сообразил, что сейчас каждый уважающий себя человек займется бутлегерством. Он оказался прав. Уже через неделю ребята Уоллесов остановили несколько грузовиков с алкоголем. Вместо обычных дальнобойщиков, за рулем этих машин сидели серьезно настроенные вооруженные люди. Кого боится даже Аль Капоне? Конечно, полиции. Фрэнк моментально просчитал схему, по которой можно было беспрепятственно воровать алкоголь у конкурентов по криминальному бизнесу.

В конце июля, когда кое-как стали убираться в полях и дожди перестали, пропала у нее телушка, которую с великими лишениями нажила она себе, которая ходила за ней, как собака. Старуха все поля, все соседние деревни обегала. В тоске, в тревоге, она расспрашивала каждого встречного, не видали ли рыжей телушки, и все не сдавалась, придумывала все новые места, куда надо идти на поиски. Как вдруг, в один сумрачный вечер, собаки притащили на деревню рыжую голову с маленькими рожками. У собак ее отняли и принесли старухе на крыльцо. Она растерялась и заплакала, как ребенок. И все долго стояли вокруг крыльца, не зная, что говорить, что делать. На всех эта страшная, в сухой крови и с рожками голова произвела тяжелое впечатление. И только один Аверкий, который на говор прибрел из риги к избе, легонько рукой махнул.

– Уж чего там! – сказал он. – Смолоду не наживали, а теперь не к чему…

Переодетые в форму полицейских люди Уоллеса останавливали грузовики, доверху наполненные запрещенным алкоголем, и «арестовывали» всю фуру. Алкоголь шел на склад «конфиската», а водителям говорилось, что в ближайшее время их вызовут для допроса. Несколько успешных операций сделали Уоллесов самыми богатыми людьми Бостона. Вскоре люди из Гастин уже взяли под свой контроль порт, превратившись, таким образом, в главных бутлегеров города.

Все взглянули на него с удивлением и еще дружнее загалдели, что этого так оставить нельзя. Пастух сказал, что собаки рыли в лесу. Несмотря на сумерки, решили немедля ехать в лес. Сосед торопливо запряг лошадь в телегу, посадил в нее плачущую старуху, вскочил сам и поскакал, загремел по улице. Поскакали за ним верховые. В полях было темно, в лесу темно и тихо, уже пахло опавшими листьями. Лес слабо освещался с одной стороны красноватым светом всходившей луны. Приехали к караулке на поляне, возле дуба с засохшей верхушкой. Лесник ужинал и, увидя толпу, очень испугался. Потребовали у него фонарь, пошли за пастухом к тому месту, где рыли собаки, нашли зарытую в землю требуху, подняли гам и повезли лесника в деревню, к Аверкию.

– Наш Царь, похоже, забыл заплатить дань, – сообщил однажды Стив Уоллес своему брату.

Аверкий не спал, сидел в темной избе. Когда вздули огонь и стала изба наполняться народом, когда привели старосту с палевой бородой и наперебой стали кричать, обвиняя лесника, Аверкий неожиданно принял его сторону. Лесник в свое оправдание говорил только одно:

– У нас тут не абсолютная монархия, нужно проучить Царя, – медленно ответил Фрэнк.

– Красть я не согласен. Мой родитель не крал, и я не согласен. Кабы я крал, у меня бы ничего не было, Бог бы не дал, а то у меня свое хозяйство есть.

Но Аверкий, со своим равнодушием к земным делам, вполне верил ему – и даже возвысил голос, настаивая, чтобы его отпустили, а не сажали в холодную. И удивленные, сбитые с толку соседи в конце концов покорились ему. Покорилась его голосу, его гробовому лицу и старуха.

На выздоровление его у нее не осталось с этой ночи никакой надежды.

Чарльз «Царь» Соломон был одной из самых ярких криминальных личностей Бостона. Его знали абсолютно все в городе. Сын представителей среднего класса, он с юных лет стал проявлять криминальные таланты. Сутенерство, скупка краденого, антиквариат, наркотики и, конечно, азартные игры. Чарли приложил руку ко всем сферам криминального бизнеса. Во времена Сухого закона он открыл несколько ночных клубов, в том числе и печально известный Coconut Grove. Естественно, он покупал алкоголь для своих заведений. Для того, чтобы спиртное добралось до пункта назначения, нужно было заплатить братьям Уоллес. Царь, видимо, решил, что у него достаточно власти, чтобы не платить Фрэнку и Стиву. Уоллесы решили его проучить, и на следующий день Царь узнал о том, что его груз на 500000 долларов так и не прибыл в пункт назначения. Историки мафии называют Соломона бостонским Капоне. Впрочем, Чарльза Соломона вернее сравнивать с Лаки Лучиано. Бизнесмен до мозга костей, Чарльз считал, что если нечто приносит деньги – это хорошо. Как деньги заработаны значения не имеет. Разбирательства с братьями Уоллес грозили куда более серьезными убытками, чем товар на 500000 долларов, поэтому Соломон пошел на переговоры с Уоллесами.

V

Дочь с мужем посулились приехать и приехали на престольный праздник, ко второму Спасу. Было решено, что зять свезет Аверкия в больницу, покажет доктору. Аверкий согласился – и на день, на два ожил.

Вплоть до начала 1930-х годов Бостон жил спокойно. Уоллесы контролировали порт, Дэнни Уолш и Чарльз Соломон занимались бутлегерством. Все чаще на Бостон обращала внимание итальянская мафия. Крупнейший город штата, главный порт Массачусетса без конца ускользал из-под контроля сицилийских мафиози. Знаменитая конференция криминальных боссов в Атлантик-Сити только усугубила положение дел. В 1929 году на встречу глав криминальных сообществ был приглашен Чарльз Соломон, в качестве главы Бостона. Итальянская мафия не могла такого выпустить из вида.

На день, на два воротились к нему обычные человеческие чувства. С помощью старухи он с раннего утра умылся, причесался для гостей.

В том же году итальянский мафиози Джо Ломбардо прибыл в Бостон, чтобы оценить обстановку. Он тут же начал скупать здесь недвижимость и налаживать бизнес-контакты. В 1930-м году он предложил братьям Уоллес разделить контроль над портом.

В обеды он лежал и прислушивался: не идут ли? Послышались шаги и голоса вдали. В раме ворот показался зять, за ним – дочь с девочкой, сзади старуха. Зять, высокий, с зеленоватыми волосами, с белыми ресницами, был подбрит и наряжен: новый картуз, новые сапоги, серая жилетка поверх новой желтой рубахи. Дочь, которую Аверкий всегда считал красавицей, и на этот раз удивила его своею красотой, скромностью, соединенной с достоинством, длинными опущенными ресницами, лиловым сарафаном и смуглостью маленьких рук. Она, женственная, милая, вела за руку белобрысую девочку в зеленом платьице, которая с любопытством осматривала дыры в крыше риги и сосала деревянную катушку из-под ниток.

Подойдя, гости поклонились Аверкию, осторожно поцеловались с ним, подняли к нему не хотевшую целоваться, воротившую в сторону личико девочку; Аверкий с нежностью заметил, что волосы у нее бело-золотистые, тверды и гладки, как трава после лета. Гости заговорили бодро, беспечно – зять все старался шутить, – но не сводили с Аверкия глаз и, видимо, не знали, что говорить. Он это чувствовал, неловко улыбался и даже бодрился, а сам думал, сравнивая дочь со старухой: нет, моя душевнее была! И дочь была хороша и скромна, как мать в молодости, но у дочери было больше спокойствия, сдержанности. Дочь трогала его своею красотою, ресницами, блеском стеклянных капель в гребешке, а старуха – лаптями, дряблостью кожи, усталостью, искренностью. Их противоположность взволновала его, и опять почувствовал он на мгновение: сладка жизнь! Старуха не притворялась. Она вошла и стала, грустно глядя на него, как бы говоря: вот привела, хотят поглядеть на тебя – нехорош ты стал, батюшка, да что ж сделаешь. А он и правда был страшен. Волосы его еще больше поредели, стали еще тоньше, они лезли, падали на широкий ворот рубахи, на ключицы, торчавшие под нею, как удила. По обеим сторонам ввалившихся висков торчали большие прозрачные уши. Глубоко западали глаза.

– С какой стати делить сферы влияния? Ты же никакой силы там не имеешь, даже права заходить не имеешь, только если с билетом на корабль, – вполне логично поинтересовался Фрэнк. Ломбардо этого не простил. В декабре 1931-го года он вновь попросил об аудиенции Уоллеса. Фрэнк решил, что должен лично сказать наглому выскочке, куда ему следует отправиться вместе со своими абсурдными предложениями относительно порта.

Гости обедали в избе. Ему прислали чашку зеленого кваса с салом, ломоть хлеба. Он приподнялся, взял чашку, низко склонился над нею, выгнул зубчатую от позвонков спину, перекрестился, зачерпнул дрожащей рукой ложку и проглотил торопливо, боясь, что не хватит сил поесть. И точно, не хватило. Он устал, задохнулся, лег на спину… И чашка так и осталась стоять на земле возле телеги. Квас запенился, подернулся сальной пленкой, в него нападало много мух. Аверкий отгонял их и рассматривал свою руку, голубые ногти. Дивила его ладонь: впалая, она была суха и блестела, будто натертая воском… И, подумав о больнице, он насмешливо улыбнулся.

22 декабря 1931 года Фрэнк Уоллес вместе с двумя телохранителями Барни Уолшем и Тимоти Каффи зашли в здание «Теста Билдинг». Как и ожидалось, ни к какому компромиссу криминальные боссы не пришли. Впрочем, Ломбардо на это и не надеялся. Когда разговор подошел к логическому завершению, итальянский гангстер подал сигнал своим людям и вышел из комнаты. Раздались выстрелы. Фрэнк Уоллес был застрелен на месте. Охранник Барни Уолш также был убит людьми Ломбардо. Сбежать удалось только Каффи. Телохранитель поспешил рассказать о произошедшем Стиву Уоллесу.

VI

Перед вечером прошел недолгий дождь. Со смехом, накрывшись подолами, гуртом прибежали с улицы девки, стали у ворот, не обращая внимания на Аверкия, ждали, пока перейдет дождь, видный в раме ворот на серой тучке. За воротами говорили, смеялись ребята, кто-то все начинал играть на сломанной, с западающими клапанами, гармонии. Подошел к воротам зять, слегка хмельной. Он выставил вперед правое колено, поставил на него свою большую, мягко и приятно рычавшую гармонию. Он томно смотрел в одну точку, играя. А против него стояла и, слегка склонив голову, упорно смотрела на него солдатка, бледная женщина, с свежим, приятным ртом и серебристыми глазами в черных ресницах. Они звали друг друга взглядами, словами бесконечной «страдательной». И все долго, под редким дождем, следили за их любовными безмолвными переговорами. Потемнело в углах риги, темнело в воротах. Закрыв глаза, Аверкий слушал. Ему было хорошо.

Старший брат Фрэнка поклялся отомстить за брата. Видя тот беспредел, который творили гангстеры из солнечной Италии, Фрэнк и Каффи решили воззвать к правосудию. Через пару месяцев Тимоти Каффи уже давал в суде показания против Ломбардо. Уоллес наивно полагал, что итальянский мафиози еще не успел обзавестись связями в правоохранительной системе. Оказалось, Ломбардо намного проворнее, чем о нем думали. Несмотря на очевидные доказательства вины, Ломбардо освободили. Банда Гастин вскоре распалась. Через некоторое время был убит и Чарльз Царь Соломон. Казалось, итальянская мафия вскоре полностью захватит все криминальные сферы бизнеса, но в этот момент Сухой закон отменили. Бизнес действительно на короткий срок времени захватила итальянская мафия, но вскоре на место банды Гастис пришла легендарная преступная Уинтер Хилл, вытеснившая мафию из Бостона.

Улица так и осталась возле риги до поздней ночи, расходясь постепенно. Поздно ночью небо расчистило, две большие звезды глядели в ригу. «Значит, так надо, – думал Аверкий, – значит, ему дочь моя нехороша, иную надо». Гармонья смолкла. Кто-то говорил за воротами дрожащим, охрипшим голосом, о чем-то упрашивая. Женщина отвечала протяжно, уклончиво, но сопротивление ее было слабое. Потом две тени на минуту заслонили звезды в раме ворот, прошли мимо, влево, к остаткам соломы…

«Ах, неладно, – подумал Аверкий. – А дочь небось любит его…» В душе зазвучала песня, нежная, любовная: «Я соскучилась, любезный, без тебя: вся постелюшка простыла без тебя, изголовьице заиндевело…» Он забылся и очнулся от громкого кашля. Зять, проводивши солдатку, смело воротился в ригу, сел на розвальни и, разуваясь, со стуком побросал сапоги наземь. Он зажег спичку, осветив петуха, ночевавшего на деревянном козле для резки.

Детство

Чтобы показать, что он не обижается, не вмешивается в чужие дела, Аверкий, усмехнувшись, сказал про петуха:

– Ишь, где квартеру себе нашел!

– А ты чего ж не спишь? – спросил зять.

– Я, почесть, никогда не сплю, – ответил Аверкий.

В детстве я молил Бога о велосипеде, потом понял, что Бог работает по-другому. Я украл велосипед и стал молить Бога о прощении. Фразу приписывают Аль Пачино
– Помираешь, значит, – равнодушно сказал зять, ложась.

– Худая трава из поля вон, – пошутил Аверкий. – Я чую – конец. Чую – она. Ночью скучаю, пуще всего как полуночная звезда-зарница взойдет. Никакая! – сказал он безнадежно. – Стали уж колокольцы в глотке звенеть…

Зять стал засыпать, сумрачно похрапывая. И грусть, умиленье одиночества нашли на Аверкия. Хотелось еще поговорить, сказать что-нибудь дружелюбное, приятное зятю. Он окликнул его:

Семья Уайти Балджера в начале 1938 года вынуждена была переехать в южный Бостон. Для Джейн и Джеймса Балджера старшего это был единственный способ выжить. Джеймс женился на юной Джейн, когда той едва исполнилось двадцать лет. Угрюмый рабочий Джеймс был вдвое старше своей избранницы. Тем не менее, они поженились и зажили счастливо. В 1927 году у них родился первый ребенок. Девочку решили назвать в честь матери – Джейн. Спустя год жена Балджера вновь забеременела, и в 1929 году на свет появился Джеймс Джозеф Балджер младший. Семья жила хоть и бедно, но достаточно спокойно. Отец Уайти всегда хотел иметь много детей, Джейн тоже мечтала о большой семье. В 1934 году Джейн вновь родила ребенка, которого решили назвать Уильямом. Джеймсу теперь приходилось работать намного больше. Он буквально жил на работе. В 1936 году в дом Балджеров постучали друзья Джеймса. Увидев перепуганных рабочих, Джейн похолодела. Ее отец умер точно так же, на верфи в Чарльстоуне.

– Спишь?

– Он в больнице, – сообщили они.

– Нет, – отозвался зять, очнувшись. – А что?

И забормотал строго:

Джеймс выжил. Спустя неделю к нему в больницу пришел его начальник и поинтересовался тем, как он себя чувствует. Джеймс ответил, что чувствует себя нормально. Пострадавшую в аварии конечность, очень удачно скрывало одеяло.

– Будя буровить-то, людям спать не давать… Спи!

Аверкий смолк. Хотелось сказать: «Ах, хороша любовь на свете живет!» Он лежал, думал и затаивал дыхание, стараясь представить себя в могиле… Зять храпел, спал крепким сном поздней ночи. Слабое, мутное зарево долго было видно за воротами, за темными полями. Показался поздний полумесяц – как отражение в затуманенном зеркале, – прошел низко и скрылся. Потемнело перед рассветом. Стал на всю ригу кричать петух. Стало в раме ворот серебриться небо, стал заниматься для живых новый день.