– Но, возможно, и мы виноваты, – заметил Сол. – Мы не выполнили вашего задания.

– Нет, нет! – решительно возразил Вульф. – Я – осел. Ваша вина может состоять только в том, что, когда я объяснял вам положение в среду вечером и давал соответствующие поручения, никто из вас не напомнил мне о моем принципе – не ждать положительных результатов от следования по стопам полиции. А вы, по моему указанию, именно этим и занимались, что, конечно, было глупостью. Полицейских – много, а вас только трое. Вы только заглядывали под камни, которые они уже перевернули. Нет, нет, я самый настоящий осел.

– Но других камней, возможно, больше и не было, – сказал Орри.

– Есть. Они всегда есть. – Вульф некоторое время помолчал, чтобы передохнуть. Ему всегда требуется больше кислорода, если он не отдохнет с книгой. – Естественно, что у меня имеется оправдание, заключающееся в невозможности применить свой талант для поисков в одном интересном направлении. По утверждению мистера Кремера, не отвергнутому Арчи, никто не мог отравить шампанское в бокале с полной уверенностью, что этот бокал обязательно попадет мисс Ашер. Я мог бы решить эту проблему только после тщательного допроса всех присутствовавших на ужине, что, к сожалению, было для меня практически невозможно. Однако рано или поздно она все равно должна быть решена, но только после того, как станет известным мотив убийства. Таким образом, единственная возможность для меня вести расследование состояла в попытке найти такой мотив. И я послал вас собирать информацию туда, где полиция уже побывала или еще только работала. Какая глупость!

– Да, но я, например, разговаривал с четырьмя лицами, – запротестовал Фред, – которых полицейские еще не допрашивали.

– Ну и что полезного ты узнал?

– Гм… ничего.

– Вот видите, – кивнул Вульф. – А цель наша, как я уже говорил вам в среду вечером, состояла в том, чтобы найти какие-нибудь существенные доказательства конкретной связи одного из этих лиц с мисс Ашер. Конечно, это была вполне естественная линия расследования, но именно ее придерживалась полиция, и поэтому я приношу вам свои извинения. Теперь мы попытаемся пойти по другой линии, где вы будете по крайней мере на неисследованной территории. Мне нужно увидеться с матерью Фэйт Ашер, и вам придется разыскать ее и доставить сюда.

Фред и Орри достали свои блокноты. У Сола тоже был блокнот, но он очень редко пользовался им, предпочитая все держать в голове.

– Вам незачем делать какие-либо заметки, – заявил Вульф. – Да и записывать нечего за исключением того лишь факта, что мать мисс Ашер еще жива. Какие бы там обстоятельства ни привели мисс Ашер к смерти, однако несомненно, что это связано с ее личными переживаниями, и мне известно лишь о двух эпизодах ее жизни, вызвавших эмоциональные потрясения. Один из них – связь мисс Ашер с человеком, ставшим отцом ее ребенка (разговор с ним может быть полезным, и если его вообще возможно найти – полиция сделает это), и другой – ее отношения с матерью. Мисс Ирвин из «Приюта Грантэма» сообщила Арчи, что из бесед с мисс Ашер у нее сложилось впечатление, что ее мать жива и Фэйт ненавидела ее. Мисс Элен Ярмис, с которой мисс Ашер проживала в одной квартире в течение последних семи месяцев своей жизни, вчера рассказала, что мисс Ашер однажды пришла домой с головной болью. Она объяснила это случайной встречей на улице со своей матерью, между ними произошла ссора, и мисс Ашер сбежала. По словам мисс Ярмис, мисс Ашер тогда же высказала горькое сожаление, что ее мать не умерла. Сомневаюсь, чтобы миссис Ирвин или мисс Ярмис сообщили при допросах в полиции о матери мисс Ашер, и таким образом в розыске ее вам никто не будет мешать.

– Ее фамилия тоже Ашер? – спросил Орри. Конечно, ни Сил, ни Фред не задали бы такой глупый вопрос.

– Орри, вам следует научиться слушать, – резко сказал ему Вульф. – Я сообщил вам все, что мне известно, и большего нельзя ожидать ни от миссис Ирвин, ни от мисс Ярмис, поскольку они рассказали все, что знали. – Он перевел взгляд на Сола. – Руководить розыском будешь ты, используя в случае необходимости Фреда и Орри.

– Мы должны будем делать это негласно? – поинтересовался Сол.

– Желательно.

– Вчера вечером, возвращаясь из «Приюта Грантэма», – сообщил я, – я заглянул в телефонный справочник Манхэттена. В нем имеется человек двенадцать Ашеров. Конечно, вовсе не обязательно, чтобы мать мисс Ашер носила ту же фамилию, или жила в Манхэттене, или вообще имела телефон. Фреду и Орри не потребуется много времени, чтобы проверить эти двенадцать человек. Я могу позвонить Лону Коэну в «Газетт». Возможно, что он уже пытался получить интервью и сфотографировать мать мисс Ашер.

– Правильно! – согласился Сол. – Если бы не необходимость негласного розыска, я первым делом навел бы справки в морге. Мать, если даже мисс Ашер и ненавидела ее, могла прийти туда попрощаться с дочерью. Однако служители в морге знают меня, Фреда, Орри и, конечно, Арчи.

В конце концов было решено, разумеется, Вульфом, что на такой риск следует пойти лишь в случае, если все другие наши попытки окажутся безуспешными, и что прежде всего следует позвонить Лону Коэну.

Я так и сделал. Разговор оказался довольно трудным. Дело в том, что он еще раньше звонил мне раза два, пытаясь уговорить меня, как очевидца, дать в газету рассказ о случившемся в доме миссис Робильотти, и сейчас мой вопрос, есть ли у него какие-нибудь данные о матери Фэйт Ашер, возбудил его профессиональный интерес. Он тут же принялся расспрашивать меня, ведет ли Вульф расследование по делу и, если так – по чьему поручению, не предложил ли мне кто-нибудь более высокий гонорар, не хочу ли я упомянуть в своей статье мать Фэйт Ашер, кому я обещал написать статью и сколько мне предложили за нее? Прежде, чем Лон ответил на мой вопрос, мне пришлось долго заверять его, что я даже и мысли не допускаю о сотрудничестве с кем-либо, кроме «Газетт», и если у нас будет какой-нибудь материал, годный для публикации, он, и только он, получит его.

Положив трубку, я повернулся на своем вращающемся кресле к собравшимся.

– В морг мы уже опоздали, – объявил я. – В среду во второй половине дня туда приезжала за телом мисс Фэйт некая Марджори Бетц, проживающая в Манхэттене по адресу: дом 812, Западная 87-я улица. Она предъявила письмо матери Фэйт – Элен Ашер, проживающей по тому же адресу. По ее указанию, тело Фэйт Ашер сегодня утром было перевезено в крематорий на 32-й улице. Репортер из «Газетт» пытался переговорить с Марджори Бетц, но она мало что сообщила ему. По ее словам, Элен Ашер уехала куда-то в среду вечером, и ей якобы неизвестно, где она сейчас находится. Репортер «Газетт» не мог найти ее, и Лон полагает, что это никому не удастся. Все.

– Превосходно! – заметил Сол. – Если кто-то находит нужным скрыться, следовательно, есть причины для этого.

Раздался звонок, и я взял трубку.

– Контора Ниро Вульфа, Арч…

– Гудвин?

– Да.

– Говорит Лэдлоу. Я должен видеть Вульфа, и как можно скорее!

– Он дома. Приезжайте.

– Я боюсь. Я только что вышел из прокуратуры, сел в такси и обнаружил за собою слежку. От меня не отстает другое такси. Я ехал к вам, чтобы рассказать Вульфу о том, что произошло у окружного прокурора, но сейчас боюсь, я не хочу, чтобы в прокуратуре стало известно о том, что я побежал к Вульфу. Что мне делать?

– У вас много возможностей, и вы можете использовать любую из них. Лучше всего было бы просто отвязаться от «хвоста», но для этого у вас, конечно, нет никакого опыта. Где вы?

– В аптеке на Седьмой авеню около Шестнадцатой улицы.

– Вы отпустили такси?

– Да, я решил, что так будет лучше.

– Правильно. Сколько человек следят за вами?

– Двое.

– Да? Значит, они взялись за дело всерьез. Ну что ж, возьмемся за дело и мы. Во-первых, закажите себе бутылку кока-колы или чего-нибудь там еще, чтобы дать мне немного времени вывести машину… ну, скажем, минут шесть-семь. Потом поезжайте в такси к дому №214 на Восточной 28-й улице. На нижнем этаже находится фирма «Перлман пейпер компани». Поняли?

– Да.

– Зайдите туда, спросите Эйба и скажите ему: «Арчи нужны еще конфеты»… Повторите, что вы скажете ему?

– «Арчи нужны еще конфеты».

– Совершенно верно. Он выведет вас на Двадцать седьмую улицу, где буду ждать я в серой машине марки «герон». Платить Эйбу ничего не нужно, так как ему это может не понравиться. У нас с ним имеется договоренность.

– А если вашего Эйба не окажется на месте?

– Он там, ну а если вы все же не застанете его, никому другому о конфетах не говорите. Найдите телефон-автомат и позвоните мистеру Вульфу.

Я положил трубку, нацарапал слово «Лэдлоу» на своем настольном блокноте, вырвал этот лист и положил перед Вульфом.

– Он хочет поскорее повидаться с вами, – доложил я, – и ему нужен транспорт. Я вернусь вместе с ним через полчаса, а может быть и раньше.

Вульф кивнул, скомкал записку и выбросил в корзинку. Я же, пожелав троице успеха в охоте за матерью Фэйт, ушел.

Из гаража на углу Десятой авеню, пока Хэнк готовил машину, я позвонил в «Перлман пейпер компани» и предупредил Эйба. Он ответил, что давно интересовался, когда мне снова понадобятся конфеты, и сейчас с удовольствием выполнит мой заказ.

В 2.49, спустя всего девятнадцать минут после звонка Лэдлоу, я уже был в обусловленном месте, а в 2.52 увидел его спешащим ко мне через мостовую. Я открыл дверцу, и он забрался в машину. Операция «потеря хвоста» прошла прекрасно, без всяких осложнений. Правда, у меня мелькнула было мысль проехать мимо такси, из которого за Лэдлоу велось наблюдение, и посмотреть, не знаю ли я филеров, но я тут же отказался от такого намерения из опасения, что меня могли узнать.

Лэдлоу был взволнован.

– Успокойтесь, – посоветовал я, прибавляя скорость. – Слежка – это чепуха. Если филеры и решатся зайти в магазин и справиться о вас, Эйб скажет им, что он провел вас на склад показать товар и вы оттуда же и ушли.

– Да меня беспокоит вовсе не слежка. Мне нужно видеть Вульфа.

Судя по тону, каким это было сказано, можно было подумать, что Лэдлоу намерен сбить Вульфа с ног и начать топтать, и я не стал отговаривать его. Во время езды по городу я раздумывал над тем, насколько серьезна вероятность наблюдения за нашим особняком и не следует ли мне провести Лэдлоу через черный ход и кухню, но отказался от этого. Как обычно, перед нашим домом не было места для машины, и поэтому я проехал в гараж, оставил ее там и вместе с Лэдлоу пешком вернулся домой. Провожая его в кабинет Вульфа, я на всякий случай шел позади. Дело в том, что Лэдлоу был одним из лиц, связанных в прошлом с Фэйт Ашер и, следовательно, возможно, имевших какой-то мотив к ее убийству, и поэтому подозреваемым. Ну, а если человек однажды совершил убийство, невозможно предсказать, на что он решится.

Однако вначале Лэдлоу не пошевелил не то чтобы пальцем, но даже языком, а молча стоял у стола Вульфа. Секунд через пять я понял, что он или так взбешен, или так напуган, или то и другое вместе, что потерял дар речи. Убедившись в этом, я взял его под руку, подвел к красному кожаному креслу и усадил.

– Ну-с, сэр? – нарушил молчание Вульф.

Лэдлоу, волнуясь, прежде всего пригладил волосы, хотя теперь ему следовало бы уже знать, что это была напрасная трата времени и энергии.

– Возможно, что я и не прав, – прохрипел он. – Я искренне надеюсь, что это так. Это вы сообщили письмом окружному прокурору, что я отец ребенка Фэйт Ашер?

– Нет, – поджимая губы, ответил Вульф. – Я такого письма не посылал.

Лэдлоу повернул голову ко мне.

– А вы?

– Конечно, нет.

– Но вы или Гудвин рассказывали кому-нибудь?

– Совершенно очевидно, – заявил Вульф, – что вы сейчас расстроены и к вам следует относиться с известным снисхождением. Должен напомнить, что за последнее время не произошло ничего, освобождающего мистера Гудвина или меня от нашего обязательства сохранить в секрете все наши беседы. Если же нечто подобное произойдет, мы прежде всего поставим в известность вас. Я полагаю, что сейчас вам следует уйти и немного успокоиться.

– Черта с два, успокоишься тут! – Лэдлоу потер ладони о подлокотники кресла и, не сводя глаз с Вульфа, продолжал: – Значит, вы не посылали письма. Ладно. Сегодня утром я поехал от вас в свою контору, где секретарша сообщила, что мне несколько раз звонили из окружной прокуратуры. Я сейчас же позвонил туда, и мне велели немедленно явиться. Так я и сделал. Меня провели к прокурору Боуэну, который спросил, не хочу ли я изменить свои предыдущие показания о том, что до вечера во вторник никогда не встречался с Фэйт Ашер. Я ответил отрицательно. Тогда прокурор предъявил мне письмо, полученное по почте. Оно было напечатано на машинке, без подписи, и в нем говорилось: «Стало ли вам известно, что отцом ребенка Фэйт Ашер является Эдвин Лэдлоу? Поинтересуйтесь его поездкой в Канаду в прошлом году». Боуэн не дал мне в руки письмо, а лишь подержал перед глазами.

– Да, конечно, такое письмо, даже если оно и лживо, заслуживает того, чтобы посмотреть на него, – проворчал Вульф. – Вы растерялись?

– Нет! Клянусь Богом, нет! Я не думаю, что решение о том, какой линии поведения мне следует придерживаться, пришло ко мне, пока я сидел, уставившись на письмо, решение о том, что мне делать, я, очевидно, подсознательно принял еще раньше. Прочитав письмо, я был слишком ошеломлен для того, чтобы принимать какие-либо решения, а лишь подумал, что единственно правильным будет не отвечать на вопросы вообще, и именно так я поступил. Правда, я все же заявил, что автор письма клеветник, что я имею полное право выяснить его личность, но для этого мне потребуется письмо. Однако мне не дали даже копии. А выйдя из прокуратуры, я обнаружил за собой слежку.

– Вы там ни в чем не признались?

– Ни в чем.

– Даже не подтвердили, что ездили в Канаду?

– Нет. Я вообще не ответил ни на один вопрос.

– Удовлетворительно, – одобрил Вульф. – Вполне удовлетворительно. Такое развитие событий, мистер Лэдлоу, можно приветствовать. Мы, наконец…

– Приветствовать? – взвизгнул наш клиент. – Приветствовать?

– Конечно. Мы, наконец, понудили кого-то к действиям. Если еще могло существовать хотя бы слабое сомнение, что мисс Ашер убита, а не покончила с собой, теперь и оно окончательно исчезло. Все, с кем мы беседовали, категорически утверждали, что до этого злополучного приема не были знакомы с мисс Ашер, но теперь ясно, что один из них лгал и теперь вынужден начать действовать. Разумеется, пока еще нельзя полностью исключать, что виновным являетесь вы, но я полагаю, что это крайне маловероятно. Мне кажется более предпочтительным считать, что настоящий убийца решил предпринять шаги для отвлечения нашего внимания, и это весьма обнадеживающе.

– Боже мой! Но они же знают теперь обо мне!..

– Не больше того, что уже знали. Прокуратура ежедневно получает десятки анонимок, и там хорошо понимают, что большинство из них не стоит выеденного яйца. Ваш отказ отвечать на вопросы естественен, поскольку нельзя ожидать от человека вашего положения, чтобы он занял какую-либо позицию, не посоветовавшись предварительно с адвокатом. Обстановка ясна, очень ясна… Конечно, следствие предпримет все необходимые меры для того, чтобы найти факты, подтверждающие содержание письма, но вполне резонно предполагать, что ими располагает только отправитель письма, и если он попытается сообщить их – он в наших руках. Разумеется, нам придется повозиться с ним, но тем не менее он будет в наших руках. – Вульф посмотрел на настенные часы. – Само собой разумеется, что мы тоже не будем сидеть сложа руки, дожидаясь этого. У меня есть полчаса. В среду утром вы сказали мне, что абсолютно никто на земле не знал о вашем… романе с мисс Ашер, однако теперь известно, что вы были неправы. Мы должны проанализировать буквально каждую минуту, проведенную вами в ее обществе, кто вас мог видеть или слышать? В четыре часа я вас покину, но мистер Гудвин продолжит беседу. Начните с того дня, когда мисс Ашер впервые обратила на себя ваше внимание в цветочном магазине. Был ли там кто-нибудь из ваших знакомых?

Вульф, начиная подобный допрос и заставляя кого-то припоминать буквально все детали прошлого, – становился хуже самой придирчивой домохозяйки, стремящейся во что бы то ни стало найти пылинку, не замеченную служанкой. Однажды Вульф расспрашивал шофера о его поездке в Нью-Хейвен и обратно, которая имела место полгода назад, и просидел с ним целых восемь часов, с девяти вечера до рассвета. Правда, на этот раз он не был так придирчив, но тоже ничего не упускал. До четырех часов, когда настало время ему удалиться в оранжерею на свидание с орхидеями, он успел переговорить о первой встрече Лэдлоу с Фэйт Ашер, двух ужинах – в ресторане Вудбина в Вестчестере и у Хенке на Лонг-Айленде, а также о ленче у Джейдо на Шестьдесят девятой улице.

Я продолжал разговор в течение часа с лишним, следуя более или менее modus operandi[6] Вульфа, но не сказал бы, чтобы это доставило мне удовольствие. Я все время думал, что с таким же успехом можно было ограничиться единственным вопросом: «За время, проведенное вами с мисс Ашер, включая Канаду, видели ли вы кого-нибудь или разговаривали с кем-нибудь, кто знал вас ранее?» Судя по ответам Лэдлоу, видеть их вместе могли многие, но он не знал об этом. Помимо ресторанов, она трижды ездила с ним на машине в дневное время по городу. Утром в день поездки в Канаду он оставлял мисс Ашер в машине перед своим клубом, куда заходил, чтобы дать там какое-то поручение.

Продолжая беседу, мы разбирали третий день их пребывания в Канаде, где-то в Квебеке, когда раздался звонок в дверь. Выйдя в прихожую и взглянув через одностороннее стекло, я обнаружил, что за дверью стоит инспектор Кремер из уголовной полиции.

Меня это не очень удивило, так как я знал, что у него были основания для визита, если Лэдлоу интересовал его достаточно серьезно. Так же подсознательно, как ранее это проделал Лэдлоу, я принял необходимое решение – взял с вешалки его шляпу и пальто, вернулся в кабинет и сообщил:

– Пришел инспектор Кремер, разыскивающий вас. Вам нужно уйти через эту дверь. Быстро и…

– Но как он мог…

– Не важно, как! – Снова послышался звонок. – Да шевелитесь, черт возьми!

Лэдлоу встал и прошел за мной на кухню. Фриц стоял у стола и возился с уткой.

– Мистер Лэдлоу намерен покинуть нас через черный ход и хочет сделать это как можно скорее. У меня нет времени провожать его на крыльце ждет Кремер. Проводи нашего клиента и помни, что ты не видел его.

Фриц и Лэдлоу направились к черному ходу. Как только за ними закрылась дверь, послышался новый звонок из парадного. Я не спеша подошел, набросил цепочку и только после этого чуточку приоткрыл.

– Вероятно, вам нужен я, не так ли? – вежливо поинтересовался я через щель. – Ведь вам известно, что с четырех до шести мистер Вульф занят.

– Откройте, Гудвин!

– Хорошо, но на некоторых условиях. Вы же хорошо знаете, что с четырех до шести я могу принимать посетителей, желающих видеть только меня.

– Да, знаю. Откройте.

Я решил, что он согласен с моими условиями. Кроме того, вовсе не исключалось, что какой-нибудь тип, например сержант Пэрли Стеббинс, уже находится на пути к нам с ордером на обыск, и тогда обстановка несколько смягчится, если я пущу Кремера в дом без ордера.

– Пожалуйста, если вы хотите видеть меня, – сказал я и, сняв цепочку, распахнул дверь

Кремер вошел, промаршировал через прихожую и направился в кабинет.

Я закрыл дверь, пошел за ним, но в кабинете его уже не оказалось…

– Где Лэдлоу? – рявкнул он, появляясь из двери в соседнюю комнату.

– Кто? – с оскорбленным видом переспросил я – Фамилия эта довольно распространенная, но здесь нет человека с такой фамилией. Очевидно, вы…

Кремер, не отвечая, бросился в прихожую. Я не стал тратить сил и кричать ему вслед, так как берег их для подъема по лестнице. Поднимался я сразу же позади него. Кремер был лишен чести и благовоспитанности, и меня не удивило бы, если бы он, свернув на первой площадке налево, ворвался в спальню Вульфа или влетел бы в мою комнату, однако он миновал их, следуя в оранжерею под крышей.

Не знаю, почему Кремер терпеть не может орхидей – потому ли, что их любит Вульф, или же он просто дальтоник, однако в тех немногих случаях, когда я видел его в оранжерее, он не обращал на орхидеи ни малейшего внимания.

Дверь из прихожей оранжереи в парники как обычно была закрыта. Как только Кремер распахнул ее, я обошел его и, повысив голос, громко объявил:

– Мистер Кремер сказал, что пришел переговорить со мной. Как только я впустил его в дом, он помчался в кабинет, затем в соседнюю комнату, после чего принялся орать: «Где Лэдлоу?», а после моего ответа, что никакого Лэдлоу у нас нет, бросился к лестнице. Очевидно, ему так нужен какой-то Лэдлоу, что в горячке он забыл о правилах приличия.

Теодор Хорстман, мывший цветочные горшки в ванне, обернулся, чтобы бросить взгляд на Кремера, но сразу же вернулся к своему занятию. Вульф, рассматривавший всходы орхидей в горшках на стеллажах, сердито посмотрел на меня и уставился на Кремера.

Иван Бунин

– Вы помешаны? – ледяным тоном справился он.



Чаша жизни

Кремер остановился и ответил Вульфу не менее раздражительным взглядом.

I

– Когда-нибудь… – начал он.

Тридцать лет тому назад, когда уездный город Стрелецк был еще проще и просторней, семинарист Кир Иорданский, сын псаломщика, влюбился, приехав на каникулы, в Саню Диесперову, дочь заштатного священника, за которой от нечего делать ухаживал консисторский служащий Селихов, пользовавшийся отпуском. Саня была особенно беззаботна и без причины счастлива в то лето, каждый вечер ходила гулять в городской сад или кладбищенскую рощу, носила цветистый мордовский костюм, большим бантом красной шелковой ленты завязывала конец толстой русой косы и, чувствуя себя красивой, окруженной вниманием, все напевала и откидывала голову назад. Из всех ее поклонников нравился ей один Иорданский. Но она его боялась. Он пугал ее своей молчаливой любовью, огнем черных глаз и синими волосами, она вспыхивала, встречаясь с ним взглядом, и притворялась надменной, не видящей его. А Селихов был губернский франт, он держался всех любезнее, смешил ее подруг, был остроумен, находчив и заносчиво, играя тросточкой, поглядывал на Иорданского, даром что мал был ростом. Да и заштатному священнику казался он приятным и дельным молодым человеком, не то что Иорданский, дюжий и нищий семинар. И однажды, в июльский вечер, когда в городе все катались, все гуляли и в золотистой пыли, поднятой стадом, садилось в конце Долгой улицы солнце, когда шла Саня в кладбищенскую рощу под руку с Селиховым, а сзади, среди подруг Сани, шагал сумрачный Иорданский и, покачиваясь, гудел великан Горизонтов, тоже семинарист, Селихов небрежно глянул на них через плечо и, наклоняясь к ее лицу, нежно прижимая ее руку, вполголоса сказал:

– Что когда-нибудь? Когда-нибудь к вам вернется рассудок?

– Я желал бы воспользоваться этой ручкой навеки, Александра Васильевна.

– Вы опять суете нос в наше дело, – заявил Кремер, сделав два шага к Вульфу. – Гудвин ухитрился выдать самоубийство за убийство, и вы тоже тут как тут. Вчера вас посетили эти девицы, сегодня утром мужчины. Сегодня Лэдлоу был вызван в окружную прокуратуру, где ему кое-что предъявили и потребовали объяснений, но он отказался отвечать и прямо из прокуратуры направился к вам. Я знаю, что он побывал у вас. Вот поэтому я и приехал, чтобы…

II

– Не будь вы инспектором полиции, – вмешался я, – мне пришлось бы сказать, что это ложь, а так я согласен назвать это ошибкой. Вы не знаете, что он побывал у нас.

Тридцать лет, избегая встречаться, почти никогда не видя друг друга, не забывали друг о друге Иорданский и Селихов. Все свои силы употребили они на состязание в достижении известности, достатка и почета. Давным-давно жили они оба в Стрелецке и, состязаясь, многого достигли. Иорданский стал протоиереем и весь уезд дивил своим умом, строгостью и ученостью. А Селихов разбогател и прославился беспощадным ростовщичеством. Иорданский купил дом на Песчаной улице. Не отстал от него и Селихов: назло ему купил дом вдвое больше и как раз рядом с ним. Встречаясь, они не кланялись, делали вид, что даже не помнят друг друга; но жили в непрестанной думе друг о друге, во взаимном презрении. Презирали они, не замечали и жен своих. Иорданский на десятом году супружества равнодушно лишился своей некрасивой жены. А Селихов почти никогда не разговаривал с Александрой Васильевной. Вскоре после свадьбы он застал ее однажды заплаканной: в мордовском костюме, с косой, заплетенной по-девичьи, она стояла в спальне перед своим комодом, перед раскрытой венчальной шкатулкой, где лежали фотографические карточки, – между ними и карточка Иорданского, – пудрила свое распухшее лицо и покусывала губы, чувствуя приступ новых слез. Он знал, что это были слезы по молодости, по тому счастливому лету, что однажды выпадает в жизни каждой девушки, что не в Иорданском тут дело. Но простить ей этих слез не мог. И всю жизнь ревновал ее к о. Киру, самолюбивый, как все маленькие ростом. А тот всю жизнь чувствовал к ней тяжелую, холодную злобу.

И шли дни за днями, годы за годами, и осталась у Александры Васильевны одна дума, одна мечта – о доме.

– Я знаю, что он взял такси и дал таксисту ваш адрес. Обнаружив, что за ним наблюдают, он вышел из такси, позвонил по телефону-автомату и в другом такси подъехал к зданию, занимающему целый квартал с выходами на другие улицы. Он вошел через одну дверь и вышел на другую улицу. Совершенно ясно, куда он направился, ибо ничего другого я предполагать не могу.

III

– Вот и получается, что вы не знаете о его визите к нам, а только предполагаете.

Она была уже слаба, полна и склонна к слезам, к грусти. Состарился и Селихов. Но о своей посмертной воле он упрямо молчал. Аккуратный, спокойный и бескровный, чуть горбясь и заложив холодные пальцы своих всегда дрожащих рук в немодные, прямые карманы панталон, он похаживал по своим чистым пустым комнатам, среди мебели в чехлах, да насмешливо что-то обдумывал. Жизнь прошла, прошла и злоба на глупость людскую, – осталось одно презрение. Он делался все суше и меньше, вынимал золотое пенсне все небрежнее и прикладывал его к переносице при осмотре вещей, приносимых в заклад, все мимолетнее: всему цену знал он теперь! Дом купил он у помещика, старый, с деревянными колоннами, с садом. Дом попался ему удивительный. На дворе в морозном пару краснело солнце – в доме было тепло. На дворе палил летний зной – в доме было прохладно и смешивался с прохладой мирный запах нафталина. Летом часов с десяти до трех пекло как раз ту сторону, на которой стоял дом; но спасали зимние рамы – они никогда не вынимались. Весь дом дрожал и гудел, звеня люстрой, когда вскачь неслись с вокзала и на вокзал извозчики. Они тучей поднимали рыжую пыль, которая покрывала все крыши, все стены и окна на Песчаной улице. Но Селихов на улицу никогда не выходил. Бродя по комнатам, он обдумывал и все изменял завещание. Александра же Васильевна сидела в своей спальне окнами во двор и вязала чулок. Она думала о прошлом, о будущем, порою привычно, не бросая работы, плакала. Под мерный стук часов муж мерно ходил из комнаты в комнату, равнодушно поджидая закладчиков, то слезливых, то не в меру развязных, и с загадочной усмешкой поглядывал в кабинет, на железный несгораемый шкап с большими железными шишками на скрепах, похожими на большие глаза. Но порою наступала полная тишина: он останавливал часы, садился за громадное старинное бюро – и слышался в доме только неторопливый и прилежный скрип гусиного пера… Но что писал Селихов? Что готовил он ей под старость?

– Хорошо, хорошо, пусть так! – Кремер сделал еще шаг к Вульфу. – Вы видели Эдвина Лэдлоу в течение последних трех часов?

Она знала одно – что ему ничего не стоило обречь ее на нищету, на позор перед целым городом, лишить ее не только денег, вещей, но и этого дома, своего угла. Он ведь не замечал, не видел ее. Он сперва на «ты», а потом и совсем запретил ей разговаривать с ним. При гостях он был иной: со всеми любезен, шутлив, меток на слово, мил и сдержан даже в карточных спорах. Но гости – два-три человека и все одни и те же: помощник исправника, податной инспектор и нотариус – бывали не больше двух-трех раз в году.

IV

– Нет, но это уже переходит всякие границы! – воскликнул Вульф. – Вы знаете, как строго я придерживаюсь своего расписания и как не терплю любые попытки помешать моему отдыху. И тем не менее вы проникаете обманом в мой дом, а затем врываетесь сюда с вопросом, задавать который, а тем более ожидать ответ на него у вас нет никакого права. Более того, в подобной обстановке и при сложившихся обстоятельствах я вообще не намерен разговаривать с вами о чем бы то ни было. – И Вульф, продемонстрировав Кремеру свою широченную спину, занялся цветами.

Отец Кир пил. Вечный хмель свой он оправдывал своим умом и тем, что живет он в Стрелецке, в этом полустепном городишке, где только возле неуклюжего собора и базарной площади белеют каменные дома хлеботорговцев, а по окраинам – хибарки, нищета.

Высокий, дородный, он похож был на боярина; долго был силен и красив. В женской прогимназии, где он преподавал, в него влюблялись самые восторженные девушки, те, полные, волоокие, до времени развившиеся, у которых бывают такие чудесные пепельные волосы, такой нежный цвет лица и такой горячий румянец застенчивости: не могли они спокойно видеть его черных соколиных глаз, его синих кудрей, лежавших по плечам, осыпанным перхотью, по коричневому подряснику, сладко пропахнувшему ладаном и табачным дымом. Портили его только зубы, коричневые от неумеренного курения.

Всегда и всем, не делая никаких исключений, он говорил «ты»; ведь были же пастыри, говорившие так вельможам и князьям, даже царю самому. Они поучали, наставляли их сурово, порою обрывали их.

– Я полагаю, – сочувственно обратился я к Кремеру, – что единственный выход у вас – получить ордер на обыск и прислать сюда банду своих подручных для поисков доказательств пребывания Лэдлоу у нас, вроде пепла сигарет той марки, которую он обычно курит и так далее. Я знаю, почему вы так настроены против нас. Вы не можете забыть тот день, когда появились у нас с ордером и целой толпой шпиков в поисках женщины, по имени Клара Фокс, но тогда вам не удалось найти ее, а позднее вам стало известно, что она находилась вот в этой комнате в ящике, покрытом циновкой из папоротника, которую мистер Вульф поливал из лейки. Вот вы и думали, что если вы ворветесь сюда до того, как я подам сигнал тревоги, Лэдлоу окажется здесь, но так как его тут нет, вы попали впросак, и у вас нет оснований требовать от Вульфа ответа – обсуждал ли он здесь с Лэдлоу то, о чем Лэдлоу отказался разговаривать в прокуратуре… Кстати, следует снимать пальто, когда входишь в дом. Иначе, выйдя на улицу, вы можете простудиться. Я веду подобный разговор, чтобы дать вам возможность взять себя в руки. Да, конечно, Лэдлоу был здесь сегодня утром, вместе с другими, но вам, очевидно, известно об этом. Однако, вне зависимости от того, кто сообщил вам о его якобы вторичном визите, вы должны были бы…

– Благослови, пастух, – сказал как-то один вельможа одному такому пастырю.

Кремер резко повернулся и, сопровождаемый мною, направился к выходу.

– Благословляю, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, самую глупую овцу стада моего, – ответствовал пастырь.

С купцами о. Кир был груб, с начальниками скор и находчив на резкое слово, с вольнодумцами краток и беспощадно логичен. В Стрелецке редко попадали в руки адресатов цветные открытки. Но о. Кир исправно получал даже самые красивые, с видами Кавказа и Крыма – от племянника, молодого, но уже видного чиновника при губернаторе: о. Кир пригрозил почтмейстеру лишением места за пропажу хотя бы одного письма к нему. И весь город говорил об этом с восхищением. Весь город восторгался о. Киром, как человеком необыкновенного ума и редкой учености. За великую честь считали принять и угостить его. Но приглашения о. Кир принимал разборчиво, в свой же дом никого не пускал.

Дом его, длинный и невысокий, по кирпичу беленный мелом, был далеко виден по широкой улице. Нигде не росло ни единого деревца – разве какая-нибудь кривая яблонька на мещанском пустыре. Но за железной крышей протоиерейского дома пыльно и бледно зеленели верхушки молодых тополей. Везде входом служили калитки. У о. Кира был подъезд (к которому, впрочем, никто не подъезжал).

11

Вечно заперты были ворота о. Кира, подворотня заложена тяжелой тесиной. Отворялись эти ворота только тогда, когда приезжал водовоз, старичок в кумачной рубахе. Только он один мог свободно выведывать о домашней жизни о. Кира у плечистой стряпухи в сапогах, когда она подставляла под бочку ушат, а он пускал в него толстую струю воды. Только к водовозу был снисходителен о. Кир. Он шутил над ним, шутками отвечал ему и водовоз: это был удивительный человек – он никого не боялся, ни о чем не тужил, доволен был решительно всем.

– Желудь! – громко и строго кричал о. Кир, выходя на крыльцо.

В пять минут седьмого позвонил Сол Пензер. По заведенному порядку наши помощники, выполняя то или иное поручение, звонили нам в полдень и в начале седьмого, чтобы доложить о своих успехах и неудачах и получить новые указания. Сол сообщил, что звонит из телефона-автомата и баре на Бродвее около Восемьдесят шестой улицы. Вульф, только что спустившийся из оранжереи, оказал ему честь, протянув руку к трубке параллельного аппарата, стоявшего у неги на письменном столе.

– Аюшки? – беззаботно отзывался старичок, подъехавший на бочке к воротам и с трудом, согнувшись в три погибели, поднимавший тесину.

– Опять неполную привез?

– Опять.

– Пока что, – доложил Сол, – мы только разведываем. Марджори Бетц проживает вместе с миссис Элен Ашер по известному вам адресу на Восемьдесят седьмой улице. Миссис Ашер является квартирохозяйкой. Под одним из шаблонных предлогов мне удалось встретиться с Марджори Бетц, но ничего я от нее не узнал. Миссис Ашер уехала вечером в среду; Марджори Бетц неизвестно, где она сейчас и когда вернется. Мы разговаривали с двумя лифтерами, хозяином дома, пятью соседями, четырнадцатью продавцами из ближайших магазинов и лавок, с водителем такси, который часто возит миссис Ашер, а сейчас Орри пытается связаться со служанкой, ушедшей в половине шестого. Вам нужны приметы миссис Ашер?

– Смотри: отколочу!

– И то неплохо! Дураков и в алтаре бьют…

Вульф сказал – нет, а я одновременно с ним – да.

Но однажды, узнав, что Желудь привез бочку воды и Селихову, о. Кир и Желудя лишил своего благоволения, навсегда прогнал его со двора долой.

– Ладно, – смилостивился Вульф, – сделайте ему одолжение.

V

Зимой на Песчаной улице было много снегу, было серо и пустынно, весной – солнечно, весело, особенно при взгляде на белую стену протоиерейского дома, на чистые стекла, на серо-зеленые верхушки тополей в голубом небе. Летом было очень жарко. От пыли небо тускло серебрилось. В полдень вскачь неслись извозчики, поспешая к вокзалу, стоявшему за городом, под горой. В час они медленно тянулись назад и везли приезжих, чаще всего купцов с ковровыми сумками, которые и теперь еще называются сак-де-войяжами, а не то распространителей граммофонов, молодых бритых евреев в английских картузах, с английскими трубочками в зубах. Встречаясь с о. Киром, кажется, одни эти евреи глядели без страха, хотя он не терпел их, особенно их языка: он однажды, на вокзале, запретил евреям разговаривать на своем языке, сказав:

– Ей около сорока лет, так как одни говорят, что ей года тридцать три, а другие – лет сорок пять. Рост примерно пять с половиной футов, вес – фунтов сто двадцать, голубые, близко расположенные глаза, овальное лицо с хорошим цветом кожи, два года назад волосы светло-каштановые, а теперь совсем светлые. Одевается хорошо, но несколько крикливо. Встает около полудня. Ненавидит давать на чай. Определенной работы не имеет, но нехватки денег никогда не испытывает. Часто встречается с различными мужчинами: есть ли у нее муж, никто не знает и никто его не видел. Шесть опрошенных знают ее дочь Фэйт и хорошо относятся к ней, но уже около четырех лет не видели ее, а миссис Ашер никогда о ней не упоминает.

– Здесь вам не синагога.

– Несомненно, этого для Арчи достаточно, – проворчал Вульф.

Дородный и строгий, проходил он по Песчаной улице, в коричневом подряснике, в палевой соломенной шляпе, поглаживая кончиками пальцев наперсный крест, – и все боялись его. Под забором сапожника когда-то по целым дням играли в лодыжки мещанские подростки; там, бывало, стучали в забор свинчатки и раздавались крики: «Плоца! Жог! Ника!» Подростки эти были лодыри дерзкие. Но от протоиерея они ушли играть подальше – к хибаркам на спуске к вокзалу. Бегали ватагой мальчишки – запускали в небо змея, постоянно цеплявшегося за струны телеграфных столбов и оставлявшего на них свой мочальный хвост. Но, завидя о. Кира, они рассыпались куда попало. Пробиралась по теневой стороне, по ухабистому тротуару, мимо ворот и окошечек с горшками цветов, какая-нибудь старуха, настолько переломленная, склоненная к земле, что было удивительно, как может идти этот прямой угол. Но совсем не из-за тени, жидкой и короткой, пробиралась она там, а лишь бы не попасть на глаза о. Киру: он не любил старух, этих страстных поклонниц юродивого Яши, обитавшего в старой часовне над склепом в кладбищенской роще, он ненавидел человеческое безобразие. Загорелый мещанин, потевший в черном картузе и толстой чуйке, шел по средине улицы как будто вольно, заложив руки назад: что ж ему, он ведь не здешний, он шел с вокзала. Но, увидавши о. Кира, он с решимостью отчаяния вдруг обнажал голову и быстро направлялся к нему. В левой руке о. Кира была высокая палка с серебряным набалдашником. Правой, приостановясь, он благословлял – широко и властно. А благословив, совал к губам, покорно искавшим ее.

– Слушаюсь сэр. Следует ли нам продолжать работу?

– Откуда? – громко спрашивал он.

– Липецкий, – бормотал мещанин.

– Да.

– Надень картуз. Как у вас нынче сады?

– Цвели дивно, ваше преподобие, но ветер, Господь с ним… Всю завязь обил.

– Ладно. Я подожду результатов разговора Орри со служанкой. Если он не узнает ничего полезного, я попробую реализовать некоторые из возникших у меня идей. Ну, например, мисс Бетц может отлучиться куда-нибудь вечером, а замок ее квартиры довольно прост.

– Садоводы, а бестолочь. Не знаете своего дела. Ну, ступай с Богом…

Не терпел отец Кир и бродяг, беспаспортных, пришлых людей. Песчаная улица была не избалована зрелищами. Однажды, когда появился на ней серб с бубном и обезьяной, несметное количество народа высыпало за калитки. У серба было сизое рябое лицо, синеватые белки диких глаз, серебряная серьга в ухе, пестрый платочек на тонкой шее, рваное пальто с чужого плеча и женские башмаки на худых ногах, те ужасные башмаки, что даже в Стрелецке валяются на пустырях. Стуча в бубен, он тоскливо-страстно пел то, что поют все они спокон веку, – о родине. Он, думая о ней, далекой, знойной, рассказывал Стрелецку, что есть где-то серые каменистые горы,

– А как обстоит дело с водителем такси, который обычно обслуживает ее? – спросил я. – Он не возил ее куда-нибудь в среду вечером?

Синее море, белый пароход…

– Я с ним не разговаривал. Его видел Фред, которому он сообщил, что в среду никуда с ней не ездил. По мнению Фреда, он не лжет.

А спутница его, обезьяна, была довольно велика и страшна: старик и вместе с тем младенец, зверь с человеческими печальными глазами, глубоко запавшими под вогнутым лобиком, под высоко поднятыми облезлыми бровями. Только до половины покрывала ее шерсть, густая, остистая, похожая на енотовую накидку. А ниже все было голо, и потому носила обезьяна ситцевые в розовых полосках подштанники, из которых смешно торчали маленькие черные ножки и тугой голый хвост. Она, тоже думая что-то свое, чуждое Стрелецку, привычно скакала, подкидывала зад под песни, под удары в бубен, а сама все хватала с тротуара камешки, пристально, морщась, разглядывала их, быстро нюхала и отшвыривала прочь.

– Ну, а что, если замок окажется более сложным, чем вам кажется? – вмешался я. – Я мог бы подъехать с набором ключей и инструментов, мы посовещались бы и…

Лохматый сапожник, прибежавший позднее всех, крикнул, что надо бить и обезьяну и серба, что этот серб – непременно вор. Все подхватили его слова, зашумели. Но показался вдали о. Кир. И улица мгновенно опустела: все скрылись по калиткам. Он же, приблизясь к сербу, запретил ему ходить по улицам Стрелецка. Он строго и кратко приказал ему уйти вон из города, постараться добиться до родины, исправиться и заняться честным трудом.

VI

– Нет! – решительно прервал меня Вульф. – Ты будешь нужен здесь.

Александре Васильевне порою казалось, что была в ее жизни большая любовь: что схоронила она ее в своей душе, что судьба обошла ее и заставила быть покорной другому, нелюбимому, велела идти разными дорогами с любимым и искать отрады лишь в покорности. Но, может, не о. Кира любила она, а только свою девичью косу, свой мордовский наряд, свою недолгую беззаботность в то далекое лето? О. Кир служил в соборе; но она никогда не бывала там, ходила в Никольскую церковь, – Селихов запретил ходить в собор. Не будь о. Кир священником, могла бы она мечтать о тайной греховной связи с ним; но Богу предстоял он, тайны рождения, брака, причастия и смерти были в его руках. И страшные слова слышала однажды Александра Васильевна: уже больной, мрачный, во хмелю, встретился о. Кир с Селиховым возле его дома и сказал, грозя посохом:

Вульф не нашел нужным разъяснить, для чего я буду нужен, а сразу же, после того, как мы положили трубки, спросил, как я отделался от Лэдлоу. Затем он потребовал, чтобы я подробно доложил ему, о чем мы беседовали в течение часа с четвертью. Результаты этого разговора полностью исчерпывались фразой, что это была пустая трата времени, однако Вульф расспрашивал меня до самого ужина.

– Селихов! Помни час, его же не минует ни единое дыхание: это я, – слышишь ли, Селихов? – я, облеченный в траур, в оный день воздам тебе последнее земное целование, окружу тебя кадильным дымом и осыплю лицо твое могильной перстью.

После ужина, вернувшись в кабинет и уже было взявшись за книгу, Вульф решил все же немного потрудиться, возможно потому, что увидел выражение моего лица.

– Кто знает, отец Кир, – ответил ему Селихов с усмешкой. – Кто знает, не придется ли мне стоять у возглавия вашего? Не забывайте, что вы пьяница, отец Кир.

Тем кончился их первый и последний спор. Но каково было Александре Васильевне – быть между ними, всю жизнь состязавшимися о первенстве, уступающими друг другу только к могиле дорогу! Одна мечта, одна дума осталась у нее – о доме.

– Черт возьми! – заявил он, откладывая книгу. – Я хочу видеть миссис Ашер не только потому, что у нее были плохие отношения с дочерью. Не следует упускать из вида тот факт, что она исчезла.

Иметь дом, свой, собственный, где бы то ни было, хотя бы в слободе, на буераках, и какой угодно, – это было заветнейшее желание каждого чиновника, каждого мещанина, каждого сапожника в Стрелецке. И все имели дома, и все переводили их на жен: чуть не весь Стрелецк принадлежал женщинам. Одна Александра Васильевна лила слезы бесплодно.

– Да, да, сэр. Но я ведь ничего не сказал.

Все соседки говорили: «мой дом», «у меня в доме». А она? Сколько раз, придя от обедни, усталая, жаркая, полная, с потом в складках горла, стучала она в пол зонтиком и, рыдая, требовала, чтобы отдали хоть приданое ее! Сколько раз кричала, что ведь выгонят ее вон из дому родные Селихова, только умри он!

– Но судя по выражению твоего лица, ты что-то подумал. Я полагаю, ты размышлял над тем обстоятельством, что мы получили два расплывчатых намека об авторе анонимки в прокуратуру.

– Не беспокойся, – отвечал ей Селихов. – Ты раньше меня умрешь. Не забывай, что у тебя грудная жаба.

– Ни над чем я не размышлял, это ваш удел. О каких намеках вы говорите?

Он становился все страннее. Он иногда по часам смотрелся в зеркало, удивленно, испуганно исказив брови; дня по два не притрагивался ни к одному кушанью ни за обедом, ни за ужином, говоря, что все пахнет телом. Он купил граммофон – и никогда не заводил его. Но однажды, когда Александра Васильевна воротилась от всенощной раньше времени, не достояв, по слабости, службы, и вошла в дом с черного хода, услыхала она крикливые плясовые звуки. А заглянувши в залу, обомлела: Селихов, легкий, старенький, один во всем полутемном доме, дико вскидывал ноги перед трубой граммофона, весело и хрипло кричавшей: «Ай, ай, караул! Батюшки мои, разбой!..»

Только одна яблоня в саду, возле беседки, знала, как много пролито слез старыми глазами Александры Васильевны, как тряслась болевшая от слез голова. А над калиткой селиховского дома была все та же надпись:

– Тебе хорошо известно. Ну, во-первых, Остин Бэйн сказал Лэдлоу, что видел Фэйт Ашер в «Приюте Грантэма». Правда, он не назвал ее, и Лэдлоу не считает, что в его тоне или в манере разговора содержался какой-либо намек, но все же иметь это в виду следует. Конечно, расспрашивать Бэйна нельзя, во всяком случае – пока, так как тем самым ты выдал бы нашего клиента.

«Сей дом принадлежит Петру Семеновичу Селихову. Свободен от постоя».

– Хорошо, мы возьмем это на заметку, – кивая, ответил я. – Ну, а второй намек?

VII

Одним из тех, что когда-то, томясь любовью, ходили за Александрой Васильевной в городской сад, был и Горизонтов. Теперь, почти тридцать лет прожив в губернском городе, выслужив пенсию, возвратился и он в Стрелецк, а возвратясь, стал известен Стрелецку не менее, чем о. Кир и Селихов.

– Мисс Грантэм. Она отказалась выйти замуж за Лэдлоу под нелепым предлогом, что он плохо танцует. Правда, женщины постоянно объясняют те или иные свои поступки прямо-таки фантастическими причинами, не отдавая отчета, насколько они нелепы, но в этом случае мисс Грантэм понимала нелепость такого объяснения. Если подлинная причина отказа состояла просто в том, что он ей не нравился, безусловно, она придумала бы что-нибудь поубедительнее, если она, конечно, не презирает его. Она презирает или ненавидит его?

Горизонтов кончил семинарию, кончил академию. В молодости он обладал сверхъестественной памятью, необыкновенными способностями и прилежанием. Голос у него был такой, что, напевая свое любимое: «Et tonat, et sonat, et fluvidum coelum dat…» [1], он потрясал, как говорится, стекла. Велик ростом и широк в кости он был настолько, что на улицах в изумлении останавливались при встрече с ним прохожие. Далеко мог бы пойти этот человек! Но избрал он путь скромный – учительство. Пройдя его, он воротился на родину и стал сказкой города: поражал своей внешностью, своим аппетитом, своим железным постоянством в привычках, своим нечеловеческим спокойствием и – своей философией.

– Нет.

Он ходил в крылатке, в широкополой шляпе, в широконосых кожаных калошах, с костылем в одной руке и громадным парусиновым зонтом в другой. К старости он еще более раздался в кости, стал еще более велик, сутул, неуклюж – и был прозван в Стрелецке Мандриллой. Вся купальня дивилась на него, когда в первый раз появился он в ней. Медленно вошел он, насупив свои серые брови и слегка согнувшись, как бы напруживая свои и без того страшные плечи, свои руки, подобные дубовым корням. Старомодно со всеми раскланявшись, внушительно-серьезный и спокойный, он стал раздеваться – и все ахали, видя, как обнажается его сизо-серое тело, его чудовищные ступни, безобразно искривленные, лежащие друг на друге пальцы и ногти их, похожие на раковины. А он хоть бы глазом моргнул – не спеша разделся, не спеша окунулся ровно пятнадцать раз… С тех пор его видели в купальне каждый день. Каждый день вплоть до Покрова купался он. Уже дул осенний ветер в щели пустой купальни, тучи висели за речкой над полями, оловянная рябь шла по воде; а Горизонтов купался. Белел снег по берегам, по бледной синеве туч тянулись на юг последние гуси; но, как только било на соборе час, с косогора, тяжело опираясь на костыль, спускался к речке сутулый гигант в серой крылатке.

Ел он за десятерых. Квартирные хозяйки из себя выходили, отказывали ему. Но ведь он предупреждал! Твердо отчеканивая слоги, уговаривался он:

– Так зачем же оскорблять его? Это же оскорбление для мужчины, решившегося на полнейшую капитуляцию перед женщиной, отклонить предложенные им руку и сердце под таким несерьезным предлогом, но тем не менее она пошла на это полгода назад. Не резонно ли предположить, что в действительности она отказала ему, узнав об его связи с Фэйт Ашер? Похоже это на нее?

– Суп, борщ, лапшу прошу подавать мне не в тарелочках: предпочитаю в мисочках. Живность – штучно, а не кусочками. Жаркое обязательно с картофелем, с овощами. Кашу гречневую, равно как и пшенную, – чугунчиками…

– Может быть.

– Мандрилла, Мандрилла! – орали мальчишки, стаями гоняясь за ним по Стрелецку. Но он даже не удостаивал их взглядом, он шел так же мерно, как изо дня в день входил, бывало, в буйный класс, чтобы начать своей неизменной фразой:

– Итак, повторим сначала предыдущее. Вспомним, что именно предпринял Цезар, узнав от лазутчиков о грозящей ему опасности со стороны неприятеля…

– Следует повидаться с ней. Ты, очевидно, танцуешь неплохо и можешь, не раскрывая наших обязательств перед мистером Лэдлоу…

А философия его заключалась в том, что все силы каждого человека должны быть направлены исключительно на продление жизни, для чего и потребно: полное воздержание от сношений с женщинами, существами суетными, злыми, низкими по интеллекту, полное спокойствие во всех жизненных обстоятельствах, самое точное выполнение своих разумных, продуманных привычек и строжайший уход за своим телом – прежде всего в смысле питания его и освежения водою.

– Nullus enim locus sine genio est! [2] – насмешливо сказал однажды больной и сумрачный о. Кир, встретясь с ним на улице. – Давно слышу я, Горизонтов, о причудах твоих. Ответь мне: юрод ты или мудрец? Зачем живешь ты на свете, уподобляясь тем, которые жили во времена зоологические, на первых ступенях развития?

Зазвонил телефон, и я повернулся к аппарату, надеясь, что звонит Сол с просьбой о ключах, но ошибся. Сол никогда не обладал сопрано. Говорившая хотела немедленно видеть меня, и я ответил, что буду у нее через двадцать минут.

Горизонтов, держа над головою зонт и опираясь на костыль, долго думал, глядя в землю и насупя свои ежом торчащие серые брови.

Я положил трубку и снова повернулся к Вульфу.

– Но скажите и вы мне, отец Кир, – ответил он наконец, – зачем вы живете?

– Я тебя не о цели жизни спрашиваю, – сказал о. Кир. – Я тебя спрашиваю о ее образе.

– Телепатия, – заметил я, – или вы договорились с ней, пока я занимался с Лэдлоу? Цецилия Грантэм хочет видеть меня, причем – немедленно, и, по всей вероятности, для того, чтобы объяснить, почему она отказала Лэдлоу, когда он сделал ей предложение. – Я поднялся. – Просто чудеса телепатии!

– Но ведь образ соответствует цели?

– Ага! Цели! Ну, допустим. В чем же заключается твоя цель?

– Где? – проворчал Вульф.

– В долголетии и наслаждении им.

– Но наслаждаешься ли ты?

– У нее дома. – Уже направляясь к двери, я обернулся и поправился. – Я хотел сказать, в доме ее матери. Номер телефона у вас имеется.

– По мере сил и возможностей. Крепко и заботливо держу в своих руках драгоценную чашу жизни.

– Чашу жизни? – строго перебил о. Кир и широко повел рукой по воздуху. – Жизни здесь? На этой улице? Я не могу спокойно говорить с тобой! Ты достоин своей позорной клички!

Можно было насчитать по меньшей мере двадцать возможных причин, исключая причины личного порядка, почему Цецилия внезапно пожелала встретиться со мной, но даже не намекнула, зачем именно. Хотя строить всякие догадки было бесполезно и нужно было только набраться терпения, я всю дорогу в такси только этим и занимался. К сожалению, нажимая кнопку звонка в вестибюле особняка на Пятой авеню, я успел перебрать в уме только половику возможных предлогов.

– В земле не распознаешь костей человека от костей животного, – ответил Горизонтов и медленно двинулся по улице, опираясь на костыль.

VIII

Одновременно я размышлял и над тем, как меня встретит Хакетт – как нанятого частного детектива или как гостя, однако мне не пришлось решать эту проблему. Цецилия, вышедшая мне навстречу, взяла у меня пальто, передала Хакетту, схватила меня под локоть, провела в одну из комнат и закрыла за собой дверь.

– Вас хочет видеть мать, – заявила она.

И вот смолкли наконец шаги в пустых комнатах селиховского дома. На тридцать первом году замужества Александры Васильевны, великопостным вечером, вытащили из толпы, наполнявшей Никольскую церковь, белого, как мел, старичка, хорошо и чисто одетого, в крахмальной рубашке с отложным тугим воротом, в дорогой шубе, в дорогих золотых часах. Через два дня его уже отпевали.

– Да? – удивился я. – А я думал, что вы…

Была пятница, базарный день, началась весна, – мука была извозчикам нырять на колесах по ухабам грязных улиц, мука мужикам тащиться на розвальнях по базару, по мокрому навозу! Трудно было и Александре Васильевне идти за гробом до собора: ее под руки вели дальние родственники Селихова, – лысый остроглазый человечек в николаевской шинели, у которого ветер все заворачивал ленту крашеных волос, вкось от затылка положенную на лысину, и его жена, женщина в трауре, высокая и сильная, никогда не терявшая присутствия духа. Воздух был сырой, острый. И Александра Васильевна была пьяна и от воздуха, и от слез. Поставили у дверей парчовую, желтую с белым крестом крышку гроба, внесли покойника в зимний придел, теплый, низкий, старинный, со многими сводами… Какими радостными рыданиями гремел под ними громогласный хор! Как зловеще возносил руку толстоплечий дьякон, возглашая о упокоении новопреставленного! Как смиренно, под рыдания хора, поклонялся усопшему обступивший его траурный синклит иереев в скуфьях и камилавках и как тяжело, сотрясая пол своею тяжестью, ходил вокруг гроба и кадил на блестящий нос, на рисовое лицо пьяный и торжественно-мрачный, исполнявший свое предсказание о. Кир! Но, Боже, что сталось и с ним за последний год! Уже не страшны были его возгласы, его каждение и поклоны, которыми провожал он из этого бренного мира того, с кем столкнула его судьба на пороге жизни. Страшен был он сам, его ноги, раздутые водянкой, его живот, выпиравший под ризой, его отекшее, почерневшее лицо, остеклевшие глаза, поседевшие, ставшие прямыми и маслеными волосы, трясущиеся руки… Все нежнее и страстнее взглядывала на покойника, – как бы не видя о. Кира, – изнемогавшая от слез Александра Васильевна. А когда ударила по сердцам скорбно ликующая песнь о той обители, иде же несть печали и воздыхания, она вскрикнула и потеряла сознание.

– Так оно и есть, но к такой мысли я пришла только после того, как мать уговорила меня заманить вас к нам. Видите ли, сейчас у нас сидит сам начальник полиции Нью-Йорка, и, полагая, что вы можете отказаться приехать к нам, они попросили меня позвонить от своего имени. Выполнив их просьбу, я поняла, что тоже хочу видеть вас. Они оба находятся наверху в музыкальном зале, но прежде чем пойти к ним, я хочу задать вам вопрос. Что вы знаете об Эдвине Лэдлоу и этой Фэйт Ашер?

Ее понесли на паперть, на воздух. И Горизонтов, стоявший у входа, вежливо посторонился – и опять загудел, подтягивая хору и оглядывая низкие своды, расписанные шестикрылыми серафимами.

IX

События принимали непредвиденный оборот. По мысли Вульфа, я должен был, по возможности, не раскрывая карт, выяснить, осведомлена ли она о тайне нашего клиента, а тут она заговорила первая, и я должен был изображать человека неосведомленного.

В больших ветхих сенях с тремя ступеньками и тремя выгоревшими на солнце окнами перестала дергаться ржавая проволока, перестал длинькать под руками закладчиков разбитый звонок. Теперь свободно могла ходить Александра Васильевна по большим пустым комнатам среди мебели в чехлах, столиков, комодов с инкрустацией. Теперь все это было ее: и комнаты, и мебель, и драгоценные вещи на железных красных полочках в глазастом несгораемом шкапу, и двор, и корова в сарае, и сад, и завалившийся забор сада: в двадцать первый раз в здравом уме и твердой памяти переписанное завещание сделало ее полной хозяйкой всего этого, к великому ее удивлению и даже растерянности. Все в городе говорили, что вот может она пожить наконец в свое полное удовольствие. А она была сбита с толку, жизнь для нее стала пресна, как та просфора, которую с усталым лицом ела она перед чаем, воротясь от обедни…

– Лэдлоу? – Я недоумевающе покачал головой. – Понятия не имею. А в чем дело?

На Святой, на Фоминой по целым дням трезвонили колокола над городом – и казалось, что это трезвон в честь ее новой жизни, ее первой радостной весны. А вкуса к жизни уже не было! Она обходила комнаты, и порой жалостная улыбка довольства морщила ей губы. Но дрожала голова, дрожали руки – что ей было делать с этими комнатами? Приходила кухарка. Александра Васильевна была ласкова с ней – и не знала, что заказать на обед, на ужин. Почти каждый день она бывала в Никольской церкви – и всегда ужасно утомлялась. Была она полна при низком росте, с жидкими пепельно-седыми волосами и грустным взглядом бесцветных глаз. Дома она носила темное старушечье платье, старушечьи туфли. К обедне собиралась долго и выходила с зонтиком, в крохотной шляпе на макушке, в черном бурнусе со стеклярусом. Все слеза набегала на ее левый глаз, и все подтирала она ее за обедней батистовым платочком, устало глядя на иконы над царскими вратами. Ноги ныли, в церкви было жарко, душно, многолюдно. Горячо пылали свечи, горячо лился солнечный свет на толпу из купола. Страшно заносил руку дьякон, поднимая толстые плечи и готовясь оглушить многолетием царствующему дому и святейшему правительствующему синоду. Но что ей было до синода! С тоской чувствовала она, что не о чем стало ей молиться. Только о Царстве Небесном разве? Да, но какие права были у нее на него? Что она такое сделала? За что было награждать ее?

– Вы ничего не знаете?

Однажды в апрельский день она пошла в кладбищенскую рощу – хотела просто погулять, развлечься, вспомнить прежнее, молодое время, а сказала кухарке, что хочет посмотреть могилу мужа. Было тепло, легко, все радовало – и воздух, и небо, и белые облака, и весенний простор. Но сколько раз останавливалась она на зеленом выгоне, поднимаясь на отлогий изволок к роще и смотря на город, на его крыши и колокольни, на овраги, на серо-зеленый дымок одевающихся лозин и мещанские хибарки по оврагам! А в роще, еще голой, зазеленевшей только снизу, было еще очень сыро, в проходах между могильными памятниками стояла жидкая грязь. Хорошо, приятно, молодо, но все-таки чересчур буйно шумели грачи, в несметном количестве наполнявшие вершины старых деревьев. Нужно было проходить мимо розовой часовни над склепом купца Ершова, где сидел Яша, а он мог высунуться из окошечка и крикнуть что-нибудь иносказательное, зловещее… И, спотыкаясь, горбясь, придерживая подол, Александра Васильевна спешила, спешила мелкими шажками пройти дальше – и сама не заметила, как пришла к могиле мужа! Вовсе не желала она того, шла за другим, а пришла. И, усталая, опустилась на ближний могильный камень, тупо глядя на эту еще не оправленную могилу. Не было ни дум, ни воспоминаний. Было только чувство горькой весенней нежности к кому-то – не то к себе, не то к о. Киру, не то к Селихову… Да, да, и к нему!

– Нет. А что я должен знать?

А когда она возвращалась домой, думая только одно: дай бог встретить извозчика! – Яша таки подстерег ее. Из часовни выходили и крестились бабы и мещане, некоторые со слезами. И вдруг выскочил на порог сам Яша. Он был небольшой, тощий, – ему было уже лет восемьдесят, – в длинном халатике, подпоясанном веревкой, в алой бархатной шапочке, надетой набекрень. Усы, бородку он выстригал – они торчали у него колючими серыми пучками возле глубоко запавших пепельных губок. Глазки у него были хитрые-прехитрые. Поглядев на Александру Васильевну, он сделал из руки щиток над глазами и быстро засеменил к ней.

– Я думала, что вы должны знать все, раз являетесь виновником всех неприятностей. Видите ли, не исключено, что я все же когда-нибудь выйду замуж за Лэдлоу. Вы оказались подлецом, и я могу выйти за него замуж даже сейчас, если он попадет в неприятное положение. Мое мнение о вас складывается на не совсем еще проверенной информации, и я могу изменить его. Вы действительно подлец?

– Радуйся, Афродита Розоперстая! – закричал он старчески-детским голосом.

И, подбежав, поплевал и сунул ей в руку, – как бы украдкой и надеясь обрадовать, – четыре щепочки, связанные лычком.

– Я подумаю и потом отвечу вам. Так что Лэдлоу и Фэйт?

Александра Васильевна рассердилась, что он испугал ее, и, оттолкнув его руку, почти побежала от него. А потом долго думала: что это значит – эта Афродита и эти четыре щепочки? И почему они связаны?

Часто в эти апрельские дни она горевала, что Бог лишил ее детей, думала, как бы, если бы у нее был мальчик, назвала она его; не раз переглядывала портреты в венчальной шкатулке. Странно было видеть девушку в мордовском костюме, с детски-милым взглядом, кокетливо облокотившуюся на какую-то, будто бы крестьянскую изгородь, и крепкого, плечистого семинариста, с густой шевелюрой над большим лбом, с такими мрачными и все-таки лучистыми глазами, с таким упрямым, даже злым выражением стиснутых скул и таким нежным очерком пухлых губ! Был и портрет Селихова. Он снимался с какими-то молодыми чиновниками. Они кружком, в делано-непринужденных позах расположились на креслах, а он – тоже молоденький, щеголеватый – зачем-то сел у их ног на полу.

– Я сама хочу знать. Полиция интересуется, известно ли кому-нибудь из нас, что Эдвин был знаком с ней. Конечно, он не знал ее. По-моему, они получили какую-то анонимку. Я думаю, что они хотят попечатать на каждой из наших пишущих машинок, которых у нас четыре… нет, пять – по одной у Хакетта, Сесиля и у меня и две в кабинете мамы. Вы действительно ничего не знаете?

Раз она встретила возле городского сада Горизонтова и слабо окликнула его. Тот вежливо раскланялся, но не ответил. Она долго с робостью и удивлением смотрела ему вслед.

X

– Ну, теперь-то знаю, вы же рассказали мне. – Я погладил ее по плечу. – А знаете, если вам придется туго и нужна будет работа – позвоните мне. У вас есть задатки дамы-детектива, так как вы сразу поняли, зачем полиции понадобились образцы шрифта всех ваших машинок. Они взяли их?

На сороковой день никольский причт служил панихиду в селиховском доме. Повис в комнатах густой запах ладана, и велела Александра Васильевна, боясь, что у нее разболится голова от этого запаха, подать самовар под свою любимую яблоню в саду. Был майский день, зеленел сад, кипел расчищенный самовар, белела скатерть, блестела посуда, бодро вел житейскую беседу веселый, с большими ноздрями, никольский священник, здоровый мужчина с широкой тугой поясницей, в широком, вышитом розанами поясе по серебристому подряснику. Отвечая ему, слабо улыбалась и наливала чай Александра Васильевна. Но передвигалась жидкая тень яблони, пекло горячее солнце темя Александры Васильевны, – и вдруг отнялись ее руки, ноги, поплыла красная муть перед глазами… Когда, распахнув все двери, внесли ее в гостиную и положили на диван, она все ползла с него, цеплялась пухлой рукой за золотую бахрому тяжелой старинной скатерти и, захлебываясь, стонала, силясь что-то выговорить. Но отваливалась челюсть, язык не ворочался, и в бессмысленных, бесцветных глазах стояли светлые слезинки…

– Да. Можете представить себе, как это понравилось матери, но она все же разрешила им взять образцы.

Однако напрасно качали над ней головами – удар был легкий. Видно, была еще какая-то капля меда в чаше ее жизни, как сказал бы Горизонтов. Еще жаждало старое сердце этой капли, – и Александра Васильевна стала поправляться. Сладко утешаясь возврату жизни, лежа в постели, она застенчиво рассказывала кухарке, что под сороковой день всю светлую майскую ночь кричала она, – чувствовала, что кричит, и никак не могла очнуться, подавленная странным сном: вошли будто в ее спальню два молодых монаха, стали раздевать ее, а она отбивалась, противилась – и так радостно, страшно и стыдно ей было, как никогда в жизни не было. Монахи одолели, раздели ее, положили на пол, и она уже не могла двинуться и все только кричала – от стыда, страха и радости… И когда рассказывала Александра Васильевна, не выходила из ее души нежность к о. Киру. Казалось ей, что с восторгом отдала бы она эту снова обретенную жизнь за одно только свидание с ним – последнее… Нет, не возгласы его, не каждение, не поклоны усопшему врагу страшны были тогда, в соборе! Страшно было глядеть на них на обоих, страшно было вспоминать то счастье, тот страх, ту любовь, что когда-то горячей краской заливали девичье лицо, чувствовать, как доходит до сердца эта далекая, еще не истлевшая любовь – и в одно сливает и того, кого любила она, и того, с кем, нелюбимым – а все-таки когда-то носившим ее зонтик и накидку! – прожила она всю жизнь, кто сказал ей когда-то, прижимая к сердцу ее руку:

– Я желал бы воспользоваться этой ручкой навеки, Александра Васильевна.

Я снова погладил ее по плечу.

XI

– Не позволяйте этому нарушить ваши брачные планы. Несомненно, полиция получила анонимку, но они приходят ежедневно дюжинами и не стоят ломаного гроша. Даже если в письме утверждается, например, что Лэдлоу – отец ее ребенка, это ничего еще не доказывает. Отправители анонимок никогда…

Целый месяц она жила затаенной мечтой увидать о. Кира десятого июня: десятого должен был приехать в Стрелецк один очень важный человек, которому готовили торжественную встречу, для которого на перекрестках сооружали и белили мелом триумфальные арки, чтобы потом увить их гирляндами зелени. С рыжей худой модисткой Александра Васильевна сходила в магазин «Общая польза» и набрала шерстяной коричневой материи на новое платье. Раз, когда примеряли это платье, донеслось в открытые окна глухое громыхание бубна, заунывное пение, потом шум, крики. И модистка, и Александра Васильевна, в кофте с одним рукавом, выскочили на крыльцо: по улице бежал народ, а возле калитки о. Кира шумела толпа, и лохматый сапожник бил бубном по голове кричавшего серба, опять появившегося в Стрелецке… И Александра Васильевна горько заплакала: боже мой, как, значит, ослабел о. Кир!

А десятого была страшная жара. В новом платье, в бурнусе, в разноцветных перстнях на пальцах, Александра Васильевна поехала на извозчике к вокзалу. На этом же извозчике и привез ее обратно городовой – мертвую: ее задавили, замяли в толпе.

– Да, дело не в этом. Если он отец ее ребенка, это доказывает, что после выхода за него замуж у нас сразу же могла бы быть семья, которую я так хочу иметь. Меня беспокоит, что у него неприятности, а какой-либо помощи от вас ждать не приходится.

На панихидах никто не плакал, кроме модистки, очень мало знавшей покойную. Опять приехал остроглазый господин, в доме всем распоряжалась его властная жена. Они привезли с собой детей – большеротую бойкую девочку и реалиста, все затевавших возню и беготню по дому. Покойница, под коленкором, лежала на столе в зале, и ее никто не боялся. Завесили зеркала в знак печали. Строго, точно вразумляя неразумную, читала псалтырь рясофорная монахиня, родственница Александры Васильевны, нарочно приехавшая из монастыря, из уезда, – толстая свежая старуха в очках, с большим белым лицом, обрезанным черным головным убором. Но ни печали, ни строгости в доме не было. Не унимались дети, беззаботно залетали мухи и шмели в открытые окна гостиной, за которыми сиял горячий день, в которые лился радостный свет.

Миссис Ирвин, безусловно, правильно охарактеризовала ее. У нее был трезвый взгляд на вещи.

После похорон дом пустовал. Всю мебель вынесли из него и увезли на вокзал ломовые. Старухи закидали мокрым осиновым листом и вымыли полы, растворили все двери, и ветер ходил по голым комнатам, которые стали казаться темнее и меньше. Прилепили белые билетики на тонкие старые стекла – и нашелся постоялец, прожившийся дворянин Хитрово, пьяница с висячими усами, в котелке и засаленной визитке с круглыми полами. Перебираясь на новую квартиру, он ехал на извозчике и держал за ошейник черно-атласного гордона. Ломовой вез два стула, кухонный стол и огромный красный шкап – больше мебели у дворянина не было. Занял дворянин только одну комнату и окна завесил газетами. Против солнца газетные листы скоро порыжели, выгорели.

– Теперь вы можете поступать так, как найдете нужным, – продолжала Цецилия. – Если вы хотите уклониться, от встречи с мамой и начальником полиции – вам известно, где ваше пальто и шляпа. Мне не нравится, что меня использовали в качестве приманки, и я могу сказать им, что вы рассердились и ушли.

XII

Был июньский вечер, накрапывал дождь. Шел поезд по Стрелецкой железной дороге. В сером темнеющем вагоне второго класса сидели разные господа и говорили – некоторые о том, кто куда едет, некоторые о непорядках на русских железных дорогах и вообще о России, о ее богатствах и некультурности. Вагон грохотал и раскачивался, а жерло вагонного вентилятора прерывисто гудело, и слышно было, как стрекочет в нем мелкий предвечерний дождь.

Мне предоставлялся выбор. Возможность поболтать с миссис Робильотти казалась мне довольно привлекательной, поскольку ее можно было довести до такого состояния, что она выболтает что-нибудь интересное, но там будет присутствовать начальник полиции Скиннер, по всей вероятности, разговор сведется к пустопорожней болтовне. И вместе с тем было бы полезно выяснить, почему они не постеснялись использовать Цецилию. Я сказал, что мне не хотелось бы разочаровывать ее мамашу, и мы вместе поднялись на следующий этаж. Она провела меня в ту самую гостиную, где во вторник вечером мы встретились с дамами, не дождавшись, что нам подадут коньяк.

Открылась впереди широкая пустая низменность, заливные луга, извилистая речка, а за речкой, на скате полей – Стрелецк, железные и тесовые крыши его низких домов, колокольни, темная кладбищенская роща… По мосту поезд пошел тише – мост весь визжал, ныл и скрипел. Речка была мутная, мелкая, город был запылен, казался очень бедным. Ярко заблестели сквозь мелкий дождь ранние огни на станции…

Постояв пятнадцать минут, снова тронулись. Кондуктор зажигал одна об одну короткие свечи. Они пылали ярко, но, попадая в тусклые фонари, сразу меркли. Перезнакомившиеся пассажиры курили, располагались на ночь и оживленно беседовали. Но вот отворилась дверь – и с большим саком в одной руке, с парусиновым зонтом в другой, вошел в вагон Горизонтов, такой большой и неуклюжий, что многие смолкли и уставились на него. Старомодно всем раскланявшись, он сел в уголок на маленький диванчик возле двери.

Там оказалось в сборе все семейство – Сесиль стоял у окна, а мистер и миссис Робильотти с начальником полиции Скиннером сидели в дальнем конце с бокалами, конечно, уж не шампанского. Как только Цецилия и я подошли к ним, Робильотти и Скиннер встали, но не для того, чтобы пожать мне руку. Миссис Робильотти вздернула костлявый подбородок, но это не произвело того впечатления, на которое она явно рассчитывала. Нельзя сделать вид, что сидя ты смотришь свысока на человека, который стоит.

Больше всех говорил, стоя у поднятой спинки дивана и отстегивая под жилетом подтяжки, щуплый господин в очках, человек, как можно было понять из его слов, московский, известный Москве и придерживающийся в вопросах общественных мнений крайних. Он выпил на вокзале в Стрелецке. Измятое его лицо было красно и возбужденно. Строго блестели его очки, энергично падали в разные стороны рога сальных волос, энергично и резко лилась речь. Внимательно и удивленно оглядев нового пассажира, он долго притворялся, что не думает о нем, и наконец не вытерпел, спросил:

– А вы далеко изволите ехать?

– Мистер Гудвин поднялся сюда по доброй воле, – заявила Цецилия. – Я предупредила его, что вы устроили ему засаду, но он все равно пришел. Познакомьтесь, мистер Скиннер, – мистер Гудвин.

– А в Москву, – не спеша ответил Горизонтов, держа свои железные руки на зонте, поставленном между колен.

Господин в очках подумал, оглядывая его.

– Мы знакомы, – заметил начальник полиции тоном, из которого следовало, что он вовсе не испытывает бурной радости, видя меня. После нашей последней встречи около года назад у него еще больше поседели виски и на лице прибавилось морщин.

– А жить, вероятно, изволите в том городке, который мы только что проехали?

– Да, я из Стрелецка.

– А я хочу сказать, – провозгласила миссис Робильотти, – что предпочла бы вообще больше никогда не видеть вас в своем доме.