— Боже мой! — У Рози перехватило дыхание. — Господи! Мы… — Она загородила билеты руками, словно защищая от посетителей за соседними столиками. — Ты меня понимаешь?

Я накрыл ее ладони своими.

— Успокойся. Тут никого нет из знакомых, ты же знаешь.

— Все равно это Дублин. Я не успокоюсь, пока паром не отчалит из Дан-Лири. Убери их, ладно?

— Может, ты их заберешь? Ма в моих вещах роется.

— Ясное дело. — Рози улыбнулась. — Па в моих тоже роется, но в ящик с трусиками не лазит. Давай-ка сюда. — Она взяла билеты, словно их изготовили из тончайших кружев, вложила бережно в конверт и сунула в нагрудный карман джинсовой куртки. Пальцы задержались на мгновение на груди.

— Ух. Девять дней, а потом…

— А потом! — Я поднял кружку. — За тебя, за меня и за нашу новую жизнь!

Мы чокнулись, выпили, и я поцеловал Рози. Пиво было супер, ноги в теплом пабе отогрелись после прогулки по городу, по стенам развешаны рождественские гирлянды, студенты за соседним столом громко и нетрезво хохотали. Стать счастливейшим посетителем паба мне мешало какое-то тревожное ощущение: будто сладкий восхитительный сон, который в мгновение ока оборачивается кошмаром. Я отпустил Рози — боялся, что зацелую ее до смерти.

— Встречаться будем поздно, — сказала Рози, закинув ногу мне на колено. — В полночь или позже. Па не ложится раньше одиннадцати, надо еще подождать, пока заснет покрепче.

— Мои отрубаются в воскресенье в пол-одиннадцатого. Иногда Шай не спит позже, но если я на него не наткнусь, то и пусть. А если и наткнусь, он нас не остановит, наоборот, радостно помашет мне вслед.

Рози удивленно подняла бровь и отхлебнула пива.

— Приду к полуночи, — продолжил я. — Если что — подожду, ничего страшного.

— Я тоже к полуночи подтянусь, — согласно кивнула Рози. — Жаль, последний автобус уже уйдет. До Дан-Лири пешком?

— С вещами-то? Пока доберемся до парохода, ноги отвалятся. Возьмем такси.

Рози выпучила глаза — и почти без притворства.

— Хо-хо!

Я улыбнулся и намотал на палец ее локон.

— Мне на этой неделе светит еще пара подработок; наличные будут, не волнуйся. Для моей девочки — все самое лучшее. Я бы заказал лимузин, но придется повременить. Может, на твой день рождения, а?

Рози улыбнулась в ответ, но думала о чем-то своем; шутить ей не хотелось.

— Встретимся в номере шестнадцатом?

Я покачал головой.

— Последнее время там постоянно околачиваются Шонесси. Неохота с ними сталкиваться. — Братья Шонесси были ребята безобидные, но шумные, тупые и постоянно под кайфом; если мы на них нарвемся, то все равно не объясним, с какой стати им следует заткнуться и забыть о нашем существовании.

— В верхнем конце улицы?

— Нас увидят.

— После полуночи в воскресенье? Кто выйдет из дома, кроме нас и придурков Шонесси?

— Достаточно одного человека. И потом, а вдруг дождь?

Рози нервничала, хотя обычно ее ничем не прошибешь.

— Что сейчас-то думать? — сказал я. — Посмотрим, какая будет погода на следующей неделе, тогда и решим.

— До отъезда нам не стоит встречаться, — вздохнула Рози. — Не хочу, чтобы па что-то заподозрил.

— Если он еще не заподозрил…

— Знаю, знаю. Я просто… Господи, Фрэнсис, эти билеты… — Она снова положила руку на карман. — Это все взаправду. Нельзя расслабляться ни на секунду — вдруг что-то не так?

— Например?

— Не знаю. Кто-нибудь нас остановит…

— Да кому это надо?

Рози укусила ноготь и на секунду отвела глаза.

— Ага, все будет замечательно.

— В чем дело? — спросил я.

— Ни в чем. Встретимся, как ты сказал, в верхнем конце улицы, если дождя не будет. Если будет — в номере шестнадцатом; в плохую погоду туда никто не сунется. Ладно?

— Ладно, — ответил я. — Рози, посмотри на меня. Ты чувствуешь себя виноватой?

Рози усмехнулась уголком рта.

— Да еще чего! Ведь мы же не шутки ради; если б папа не тупил так отчаянно из-за ерунды, нам бы такое и в голову не пришло. А что? Ты сам как?

— Да я-то что! Обо мне заскучают только Кевин и Джеки; пришлю им по игрушке с первой зарплаты, они и порадуются. А ты будешь скучать по семье? Или по девчонкам?

Рози задумалась.

— По девчонкам — да, наверное. И по семье — наверное, чуть-чуть. Но все равно… Да я всю жизнь знала, что уеду скоро. Еще когда в школе учились, мы с Имельдой говорили — не поехать ли самим в Лондон, а тут вдруг… — Рози подарила мне быструю мимолетную улыбку. — Мы с тобой придумали план получше. Что бы там ни случилось, я бы точно рано или поздно уехала. А ты нет?

Рози хватило ума не спрашивать, буду ли я скучать по семье.

— Я тоже, — ответил я, хотя и сам не знал, правда это или нет; но именно это мы оба хотели услышать. — Я бы убрался отсюда в любом случае, хотя наш случай мне нравится больше.

Снова быстрая улыбка, такая же мимолетная.

— И мне.

— Так в чем же дело? — снова спросил я. — Ты с самого начала как на углях.

Это задело Рози.

— Кто бы говорил! Можно подумать, ты — главный весельчак вечера. Все равно что гулять с Оскаром Ворчуном.

— Я на взводе, потому что ты на взводе. Я думал, ты про все забудешь, как билеты увидишь, а ты…

— Не ври. Ты с самого начала такой пришел, придурку этому башку снести хотел…

— Ты что, сомневаешься? В этом все дело?

— Если хочешь со мной порвать, Фрэнсис Мэки, будь мужчиной и не перекладывай на меня грязную работу.

Несколько мгновений мы таращились друг на друга, балансируя на краю жуткого скандала. Потом Рози перевела дыхание, откинулась на спинку сиденья и запустила пальцы в шевелюру.

— Я скажу тебе, Фрэнсис, в чем дело, — произнесла она. — Мы оба нервничаем, потому что слишком губы раскатали.

— За себя говори, — буркнул я.

— Я и говорю. Вот мы собрались в Лондон, работать в музыкальном бизнесе — не меньше. Больше никаких фабрик, это не для нас, будем работать на рок-группы. Что бы тебе мамочка сказала, если б узнала?

— Она бы поинтересовалась, кем это, на хрен, я себя возомнил. Потом дала бы оплеуху, назвала бы простофилей и велела заткнуться. Шуму было бы!

— Вот поэтому, — сказала Рози, подняв кружку, — поэтому мы и на взводе, Фрэнсис. Любой из наших знакомых сказал бы, мол, задаетесь, носы задираете. Если мы поведемся на это, все закончится криком и скандалом. Нужно что-то с собой делать, и немедленно. Так?

Я до сих пор горжусь тем, как мы с Рози любили друг друга. Учиться нам было не у кого — наших родителей не назовешь блестящими образцами успешных отношений, — и мы учились друг у друга. Если любимая захочет, можно научиться сдерживать свой взрывной характер, справляться с неясными страхами, вести себя по-взрослому; а не как подросток-недоумок — и станет по плечу то, о чем ты и не подозревал.

— Иди ко мне. — Я скользнул ладонями по рукам Рози, накрыл ее щеки; она ткнулась лбом в мой лоб — и весь остальной мир пропал за яркой тяжелой путаницей ее волос. — Ты во всем права. Прости, что я туплю.

— Может быть, мы все и испортим, но попробовать все равно надо.

— Ты — мудрая женщина, — заявил я.

На зеленых радужках Рози блестели золотые прожилки, у глаз собрались крохотные смешливые морщинки.

— Для моего парня — все самое лучшее, — сказала Рози.

И тут я поцеловал ее по-настоящему. Билеты, зажатые между нашими бешено стучащими сердцами, похрустывали, готовые в любой миг взорваться фонтаном золотых брызг до потолка. Наступил вечер, исчез запах страха, внутри меня начала набирать силу стремнина, вызывая дрожь в костях. С этого мгновения я стал повиноваться этой силе, надеясь, что она приведет нас куда надо, по безопасной переправе через коварные течения и страшные омуты.

Чуть позже мы выпустили друг друга из объятий.

— Не ты один занимался делами, — сказала Рози. — Я ходила в книжный, просмотрела все объявления в английских газетах.

— Работа есть?

— Кое-что. В основном то, что нам не по силам: водители подъемников и учителя на замену, но есть места для официанток и в баре — можно сказать, что у нас есть опыт, кто проверит. Никто не ищет осветителей или технический персонал, но это и так понятно; на месте разберемся. И сколько угодно квартир, Фрэнсис. Сотни.

— А мы сможем себе позволить квартиру?

— Да, сможем. Пусть даже мы не сразу найдем работу; то, что мы накопили, будет первым взносом за квартиру, а на дерьмовое жилье пособия хватит. Наверняка будет правда дерьмовое — одна комнатка, общая ванная, — но по крайней мере не будем тратить деньги на общежитие.

— Да пусть общий туалет, кухня и все, что угодно, плевать, — сказал я. — Лишь бы убраться из общежития как можно быстрее. Тупо спать, блин, в разных спальнях, когда…

Рози улыбнулась в ответ, а от блеска ее глаз у меня чуть не остановилось сердце.

— Когда можно спать в одной, — договорила она.

— Да, — кивнул я, — в нашей.

Больше мне не нужно было ничего: только кровать, где мы с Рози будем спать всю ночь и просыпаться в объятиях друг друга. Только за это я бы отдал все на свете. Прочее, что еще есть в мире, просто гарнир. Когда я слышу, чего ждут сегодняшние молодые от любви, у меня башку сносит. Парни из отдела с поразительной точностью расписывают, какие у женщины должны быть формы, где и как должно быть выбрито, что будет сделано на каком свидании, что она должна и чего никогда не должна делать, говорить и хотеть. Женщины в кафе обсуждают список профессий, достойных мужчины, разрешенные и одобренные машины, костюмы, цветы, рестораны и драгоценности… Я слышу все это, и хочется завопить: «Люди, вы совсем выжили из ума?!» Я ни разу не дарил Рози цветов — как бы она их объяснила дома? Мне и в голову не приходило оценивать, выглядят ли ее лодыжки как положено. Я хотел ее, всю целиком — и верил, что она хочет меня. До самого рождения Холли в моей жизни не было ничего проще.

— Некоторые не захотят сдавать квартиру ирландцам, — заметила Рози.

— Да пошли они! — хмыкнул я. Течение росло, набирало силу; я знал, что первая попавшаяся квартира будет идеальной, что этот волшебный магнит приведет нас прямо к нашему дому.

— Скажем, что мы из Монголии. Изобразишь монгольский акцент?

Рози улыбнулась:

— А зачем? Будем говорить по-ирландски, а скажем, что это монгольский. Думаешь, они отличат?

Я церемонно поклонился и произнес:

— Пог мо хон! — Этим «поцелуй меня в зад» я исчерпал почти весь свой ирландский лексикон. — Старинное монгольское приветствие.

— И все-таки серьезно, — сказала Рози. — Я все это говорю только потому, что знаю, чего стоит твое терпение. Если мы не снимем квартиру в первый же день, это ведь не страшно? У нас уйма времени.

— Я знаю, — ответил я. — Некоторые хозяева решат, что мы алкаши или террористы, а некоторые… — Я пробежал большими пальцами по сильным рукам Рози: мозоли от шитья, дешевые серебряные колечки с кельтскими кругами и кошачьими головками. — А некоторые нас не захотят, потому что мы будем жить в грехе.

Рози пожала плечами.

— И их тоже в задницу.

— Если хочешь, — предложил я, — можно притвориться. Купим кольца, под золотые, будем зваться мистер и миссис. До тех пор, пока…

Рози решительно замотала головой:

— Нет. Ни за что.

— Это только на время, пока не накопим денег на настоящую свадьбу. Тогда сразу будет намного легче.

— Не важно. Этим не играют. Ты или замужем или нет; и дело не в том, что думают другие.

— Рози, — сказал я, крепко взяв ее за руки. — Ты ведь знаешь, я хочу жениться на тебе. Я хочу этого больше всего.

Рози чуть улыбнулась.

— Ну еще бы. Когда мы начали встречаться, я была хорошей девочкой, слушалась монашек, а вот теперь готова стать твоей любовницей…

— Я же серьезно. Послушай, если бы твои узнали, решили бы, что ты рехнулась. Все же говорят, что Мэки — шайка подонков. Мол, я хочу добиться только одного, а потом брошу тебя с ребенком на руках, слив всю твою жизнь в отхожее место.

— Не получится. В Англии санузлы.

— Я хочу, чтобы ты знала: ты ни о чем не пожалеешь, я сделаю для этого все. Клянусь Богом.

— Я знаю, Фрэнсис, — ласково сказала Рози.

— Я не такой, как мой па.

— Если бы я думала иначе, меня бы тут не было. Слушай, принеси мне пакетик чипсов. Есть хочу.

Мы сидели в «О\'Ниле» весь вечер, пока студенты не начали расходиться и бармен не принялся елозить пылесосом у наших ног. Мы старались растянуть каждую кружку, говорили о безопасных милых обыденных пустяках, смешили друг друга. Перед тем как идти домой — шли по отдельности, чтобы никто не застукал, но я с безопасного расстояния приглядывал за Рози, — мы долго-долго целовались на прощание у задней стены Тринити. Потом мы стояли, обнявшись, тесно прижавшись друг к дружке. Морозный воздух звенел где-то высоко над нашими головами чистым хрустальным звоном; хриплое дыхание Рози грело мне горло, ее волосы пахли лимонными леденцами, ее сердце отчаянно колотилось о мои ребра. Наконец я отстранился и долго смотрел Рози вслед — последний раз.

Конечно, я искал ее. Впервые оказавшись без посторонних глаз у полицейского компьютера, я ввел ее имя и дату рождения: ее никогда не арестовывали в Ирландской республике. Нет, я не ждал, конечно, что Рози превратится в Мамашу Бейкер, но остаток дня провел на подъеме, сделав первый шажок по ее следам. Постепенно налаживая контакты, я расширял и поиски: Рози не арестовывали в Северной Ирландии, не арестовывали в Англии, Шотландии, Уэльсе и США, она нигде не подавала на пособие, не получала паспорт, не умирала, не выходила замуж. Я повторял поиски каждую пару лет, с помощью ребят, которые были мне обязаны. Вопросов они не задавали.

После рождения Холли я стал мягче и просто надеялся, что Рози попадет где-нибудь под мой радар, что она живет обычной, простой жизнью, не попадая в сферу интересов системы, вспоминает меня иногда, испытывая легкий укол, дескать, а могло сложиться… Иногда я представлял, как Рози находит меня: телефонный звонок среди ночи, стук в дверь офиса, мы сидим бок о бок на скамеечке в парке, наблюдая в сладко-горьком молчании, как Холли качается на детской площадке рядом с двумя рыжеволосыми мальчишками. Я представлял долгий вечер в дымном пабе — наши головы постепенно склоняются друг к другу под разговоры и смех, наши пальцы придвигаются все ближе по щербатому дереву стола. Я представлял до мельчайших деталей, как она теперь выглядит: морщинки от улыбок, которых я не видел, дряблый живот от не моих детей; вся ее жизнь, которую я пропустил, написана на ее теле шрифтом Брайля для моих рук. Я представлял, как она дает мне ответы, которые не приходили мне в голову и которые сразу все объясняют, ставят все кусочки головоломки на свои места. Я надеялся на второй шанс — хотите верьте, хотите нет.

Иногда ночью, после стольких лет, я все еще хотел того же, чего хотел в двадцать: увидеть ее имя в отчетах отдела жертв домашнего насилия, в списке проституток, направленных сдавать анализ на СПИД, в списке трупов с передозом в морге в криминальном районе Лондона. Я годами читал описания сотен «неизвестных».

Все мои вехи сметены ослепляющим, оглушающим взрывом: мои вторые шансы, моя месть, моя милая противосемейная линия Мажино. Рози Дейли, пнувшая мой несчастный зад, была моим ориентиром, огромным и прочным, как скала. Теперь скала замерцала, словно мираж, весь пейзаж завертелся вокруг, выворачиваясь наизнанку; все вокруг стало совершенно незнакомым.

Я заказал еще кружку с двойным «Джеймисоном» — я не видел другого способа дотянуть до утра, стереть из мозга кошмарный образ, сотканный из скользких коричневых костей, сваленных в темную яму, и стука комьев земли, похожего на торопливый топот маленьких ножек.

7

Меня оставили в покое на пару часов — такой деликатности я от своих родственников не ожидал. Первым объявился Кевин: сунул голову в дверь, как мальчик, играющий в прятки, исподтишка отправил эсэмэску одной из своих подружек, пока бармен подавал кружку, и топтался вокруг моего стола. Я спас его от отчаяния и махнул рукой, дескать, садись. Мы молчали. Через три минуты к нам присоединились мои сестрички, стряхивая капли дождя с курток, хихикая и бросая любопытные взгляды по сторонам.

— Господи, — сказала Джеки, считая, что говорит шепотом, и размотала шарф. — Я помню, как мы до смерти хотели сюда попасть, только из-за того, что девочек не пускали. Похоже, правильно не пускали?

Кармела критически оглядела сиденье и обмахнула его салфеткой.

— Слава Богу, ма не пришла. Ее бы от этого места перекорежило.

— Ма собиралась прийти? — Кевин встревоженно огляделся.

— Она беспокоится за Фрэнсиса.

— Скорее мечтает проконопатить ему мозги. Она ведь не явится за вами, а?

— Она может, — хмыкнула Джеки. — Ты же знаешь, секретный агент Ма…

— Нет, я сказала ей, что ты домой уехал. — Кармела коснулась губ кончиками пальцев с видом то ли виноватым, то ли озорным. — Прости меня Господи.

— Ты гений! — Кевин с искренним облегчением откинулся на спинку сиденья.

— Согласна. Она бы только нам плешь проела! — Джеки вытянула шею, пытаясь поймать взгляд бармена. — Меня сегодня обслужат?

— Сам схожу. Вам что взять? — с готовностью предложил Кевин.

— Джин с тоником.

Кармела придвинула стул к столу.

— Как думаешь, у них грушевый сидр есть?

— Господи, Кармела!

— Я не пью крепкое, ты же знаешь.

— Я не пойду заказывать позорный «Бэбишам». Меня мигом вышвырнут.

— Все будет нормально, — успокоил я. — Тут у них тысяча девятьсот восьмидесятый; за стойкой небось целый ящик грушевого сидра.

— И бейсбольная бита для парня, который его спросит.

— Вот я и спрошу.

— О, Шай явился! Наконец-то! — Джеки приподнялась с места и помахала рукой. — Пусть он сходит — все равно пока не сел.

— А кто его звал? — поинтересовался Кевин.

— Я, а что? — взвилась Кармела. — Вы оба могли бы в вашем возрасте вести себя прилично друг с другом, хотя бы сегодня. Мы тут из-за Фрэнсиса, а не из-за вас.

— Выпьем за это, — сказал я, чувствуя, как приятное опьянение переходит в стадию, когда все вокруг становится ярким и мягким, когда ничто на свете — даже физиономия Шая — не действует мне на нервы. Обычно при первых признаках теплого тумана я немедленно перехожу на кофе. В этот вечер я приготовился оттянуться по полной.

Шай добрел до нашего уголка, смахнул рукой капли с волос.

— Надо же, ты соблаговолил сюда заглянуть! — язвительно заметил он. — И своего приятеля-копа сюда приводил…

— Его тут приняли как родного.

— Эх, жаль, я не видел. Что пьешь?

— Ты платишь?

— А что?

— Вот и славно, — сказал я. — Мне и Кевину «Гиннесс», для Джеки — джин с тоником, а Кармеле — «Бэбишам».

— Интересно, как ты его закажешь, — подначила Джеки.

— Я? Запросто. Смотрите и учитесь. — Шай подошел к бару, легко привлек внимание бармена — явно был постоянным посетителем — и торжествующе помахал нам бутылкой сидра.

— Чертов задавака! — скривилась Джеки.

Шай вернулся, неся все напитки разом — такая ловкость требует долгой практики.

— Ну скажи нам, Фрэнсис, — начал он, выставив ношу на стол. — Весь этот шурум-бурум из-за твоей чувихи? — Все замерли, а Шай продолжил как ни в чем не бывало: — Да бросьте, вы чего? Вы сейчас лопнете, небось охота спросить то же самое. Ну как, Фрэнсис?

— Оставь Фрэнсиса в покое, — заявила Кармела тоном строгой мамаши. — Кевину сказала и тебе повторю — ведите себя прилично.

Шай засмеялся и подтянул себе стул. Впрочем, еще до того, как мой мозг затуманился, я точно решил, что следует рассказать обитателям Фейтфул-плейс или кому-либо из моей семьи — по большому счету это одно и то же.

— Ничего страшного, Мелли. Точных результатов пока нет, но, похоже, обнаружили останки Рози.

Джеки коротко вздохнула, и наступила тишина.

Шай протяжно свистнул.

— Упокой ее душу, Господи, — тихо сказала Кармела. Они с Джеки перекрестились.

— Твой полицейский так и сказал Дейли, — заговорила Джеки. — Тот, про которого вы говорили. Но конечно, никто не знал, можно ли ему верить… Копы, сам понимаешь. Мало ли что скажут — ну, типа, не ты, остальные. Вдруг он просто хотел, чтобы мы думали, что это она.

— А как они узнали? — спросил смертельно бледный Кевин.

— Еще не узнали, — ответил я. — Проверяют.

— ДНК и прочее?

— Понятия не имею, Кев. Это не моя область.

— Твоя область… — вмешался Шай, крутя в руке стакан. — А я-то все гадаю: что же именно ты делаешь?

— То да сё, — ответил я. По понятным причинам мы в спецоперациях обычно болтаем гражданским о работе в сфере прав на интеллектуальную собственность или о такой же скучной фигне — чтобы беседу пресечь на корню. Джеки считает, что я занимаюсь реализацией стратегических решений кадровой политики.

— А они смогут сказать… ну, в общем, что с ней случилось? — спросил Кевин.

Я пожал плечами и сделал большой глоток из кружки.

— Что, Кеннеди об этом с Дейли не говорил?

— Ни словечка. Они умоляли рассказать, что случилось с Рози, просто умоляли, а он ни в какую. Ушел — и оставил их гадать.

Джеки сидела, выпрямившись от возмущения; даже ее прическа словно стала выше.

— Представляешь, их родная дочь, а он заявляет, что, мол, их не касается, убили ее или нет. И пускай он твой приятель, Фрэнсис, но это просто отвратительно.

Даже я не ожидал, что Снайпер произведет такое сильное первое впечатление.

— Кеннеди мне не приятель, — пояснил я. — Так, мелкая сошка, мы иногда по работе сталкиваемся.

— Ну тебе-то он расскажет, что с Рози случилось? — поинтересовался Шай.

Я оглядел зал. Градус разговоров чуточку изменился — они стали чуть быстрее и сосредоточеннее: новости наконец добрались и сюда. На нас никто не смотрел, отчасти из уважения к Шаю, отчасти потому, что в этом пабе почти каждый понимал, как важно уединение. Я облокотился на стол и сказал, понизив голос:

— Мне, конечно, не поздоровится, но Дейли имеют право знать все, что известно нам. Только Кеннеди меня не выдавайте.

Шай изобразил скептическую ухмылку мощностью в киловатт, но остальные серьезно закивали, раздуваясь от гордости: наш-то, Фрэнсис-то, столько лет прошло, а он — прежде всего парень из Либертис и только потом — коп, а мы все такие сплоченные. «Фрэнсис на нашей стороне» — вот какую весть девчонки разнесут по соседям в качестве приправы к моим крупицам вкусной информации.

— Очень похоже, что ее убили, — объявил я.

Кармела ахнула и снова перекрестилась.

— Господи, спаси и сохрани! — прошептала Джеки.

— Как? — спросил побледневший Кевин.

— Это пока неизвестно.

— Но ведь узнают же?

— Вероятно. После стольких лет сложно сказать, но в лаборатории классные спецы работают.

— Как эксперты в «Месте преступления»? — У Кармелы загорелись глаза.

— Ага, в точности как там, — подтвердил я, донельзя обрадовав сестер. Впрочем, услышь мой ответ ребята из техотдела, их удар бы хватил — они лютой ненавистью ненавидят «Место преступления».

— Только они не волшебники, — сухо сообщил Шай своей кружке.

— А вот это ты зря, — заметил я. — Наши ребята могут рассказать обо всем, что попадается им на глаза — засохшие капли крови, мельчайшие количества ДНК, сотни разных видов ран, да что угодно! Пока они выясняют, что сделано, Кеннеди со своей группой разберется, кто это сотворил. Переговорят с каждым, кто тут жил, выяснят, с кем Рози дружила, с кем ссорилась; кто ее любил, кто нет — и почему; что она делала — секунда за секундой — в последние дни жизни; заметил ли кто что-нибудь необычное в ночь исчезновения; заметил ли кто странное поведение соседей тогда или чуть позже… Копы будут чертовски тщательны, и у них уйма времени — столько, сколько понадобится. Что угодно, любая мелочь может оказаться важной.

— Матерь Божья, — перевела дыхание Кармела. — Ну точно как в телевизоре, правда? С ума сойти.

И в пабах, и в гостиных, и в кухнях — обитатели Фейтфул-плейс уже припоминали, просеивали старые воспоминания, сравнивали и проверяли, выдвигали миллион теорий. В моем районе сплетни — это вид спорта, поднятый на олимпийский уровень. Я никогда не возражал против сплетен и уважаю их всей душой. Информация — это оружие, и среди множества холостых зарядов непременно найдется уйма боевых. Все сплетники примутся извлекать на свет божий подробности залпами, и все эти сплетни так или иначе вернутся ко мне — а Снайпер, раз так обидел Дейли, пусть теперь помучается, пытаясь вытащить сведения хоть из кого-нибудь в радиусе полумили. А если у кого-то найдется причина для беспокойства, то пусть себе беспокоится на всю катушку.

— Если я услышу хоть что-нибудь, что должны знать Дейли, мимо них это не пройдет, — пообещал я.

Джеки протянула руку и тронула меня за запястье.

— Фрэнсис, знаешь, я все надеялась, что там кто-то другой — ну, какая-нибудь ошибка, что угодно…

— Бедняжка, — тихо сказала Кармела. — Сколько ей было? Восемнадцать?

— Девятнадцать с хвостиком, — ответил я.

— Господи… Чуть старше моего Даррена. И столько лет оставалась в этом жутком доме! Родители с ума сходили, разыскивали ее, а в это время…

— Вот уж спасибо вашему П. Дж. Лавери, — со вздохом заметила Джеки.

— Будем надеяться, — сказал Кевин и допил кружку. — Кому еще по одной?

— Можно, — кивнула Джеки. — А что значит — будем надеяться?

Кевин пожал плечами.

— Я просто говорю — будем надеяться, что все кончится хорошо.

— Бог мой, Кевин, как может кончиться хорошо? Бедняжка умерла! Ох, Фрэнсис…

— Лучше надеяться, — вмешался Шай, — что копы не нароют ничего такого, а то как бы нам всем не пришлось жалеть. Лучше бы парни Лавери выкинули чемоданчик в мусор и не будили спящих собак.

— А что они могут нарыть? — спросила Джеки. — Кев?

Кевин отодвинулся от стола и заговорил с необычайно строгим видом:

— Я сыт этими разговорами по горло, и Фрэнк, наверное, тоже. Я сейчас еще выпивки закажу, а если вы не смените пластинку, уйду домой.

— Нет, вы гляньте, — сказал Шай, улыбнувшись уголком губ. — Мышонок зарычал. Классно, Кев, ты прав на все сто. Лучше поговорим про «Оставшихся в живых». Давай нам по кружечке.

Мы взяли еще по одной, потом еще. Дождь с новой силой застучал в окна, но бармен запустил отопление на полную катушку, и о погоде напоминал только холодный сквозняк — когда открывали дверь. Кармела набралась смелости пойти к бару и заказать полдюжины горячих бутербродов, а я только сейчас понял, что последнее, что я ел, — полтарелки маминой поджарки, и сейчас меня обуревает зверский голод, когда готов пронзить кого-нибудь копьем и съесть тепленьким. Шай и я принялись обмениваться шуточками, от которых у Джеки джин-тоник брызнул через нос, а Кармела взвизгивала и шлепала нас по запястьям, когда доходило до соли анекдота; Кевин один в один изобразил мамочку за рождественским обедом — мы попадали, содрогаясь от беспощадного, неудержимого смеха.

— Прекрати! — Джеки судорожно глотала ртом воздух. — Клянусь Богом, я не выдержу и описаюсь.

— Это обязательно, — подтвердил я, пытаясь отдышаться. — И тогда придется самой брать тряпку и все вытирать.

— А ты зря смеешься, — сказал мне Шай. — На это Рождество будешь мучиться там же, где и все мы.

— Хрень. Буду спокойненько дома потягивать односолодовый вискарь и ржать, вспоминая вас, несчастных уродов.

— Ты погоди, приятель. Рождество на носу, ма снова вонзила в тебя коготки, так ты думаешь, она сдастся и откажется от удовольствия прижать всех нас разом? Вот увидишь.

— Спорим?

Шай протянул ладонь.

— Пятьдесят фунтов. Будешь сидеть напротив меня за рождественским столом.

— Заметано, — ответил я. Мы пожали руки. Ладонь у Шая была сухая, сильная и мозолистая, и столкновение наших рук словно высекло искру, но мы оба не подали виду.

— Знаешь, Фрэнсис, мы договорились, что не будем тебя спрашивать, но я не могу удержаться… — начала Кармела. — Джеки, прекрати, хватит меня щипать!

Джеки, видимо, взяла свой мочевой пузырь под контроль и буравила Кармелу взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Если Фрэнсис не хочет говорить об этом, пусть сам мне и скажет — правда? — с достоинством продолжила Кармела. — Фрэнсис, почему ты не приезжал до сих пор?

— Боялся, что ма возьмет деревянную ложку и вышибет из меня дух, — ответил я. — Ты меня осуждаешь?

Шай хрюкнул.

— Ну перестань, Фрэнсис, — отмахнулась Кармела. — Правда, почему?

Кармела, Кевин и даже Джеки (уж сколько раз она задавала мне этот вопрос, не получая ответа) уставились на меня — поддатые, удивленные и даже обиженные. Шай озабоченно пытался выковырять что-то из кружки.

— Ну-ка, скажите-ка мне, — сказал я, — за что вы готовы отдать жизнь?

— Ошизеть, — удивился Кевин. — Фестиваль юмора, да?

— Все, перестаньте, — сказала Джеки. — Это сегодня день такой.

— Па однажды сказал мне, что отдал бы жизнь за Ирландию, — объяснил я. — А вы?

Кевин вылупил глаза.

— Па застрял в семидесятых. Сейчас никто так не думает.

— Ну представь на секундочку. Шутки ради. Отдали бы?

Кевин озадаченно воззрился на меня.

— С чего бы?

— Допустим, англичане снова все захватят…

— Да на хрена им?!

— Допустим, Кев. Ну, соберись.

— Не знаю. Да я и не думал никогда!

— Вот, — сказал вдруг Шай, без особой агрессии, ткнув кружкой в Кевина. — Вот оно, именно это разрушило нашу страну.

— Я? Да что я-то сделал?

— И ты, и остальные такие же. Все ваше чертово поколение. Что вам нужно, кроме «Ролексов» и «Хьюго Босса»? О чем еще вы вообще думаете? Фрэнсис прав, впервые в жизни. Должно быть что-то, за что ты готов отдать жизнь, приятель.

— Что за хрень, — сказал Кевин. — А ты за что умрешь? За «Гиннесс»? За хороший перепих?

Шай пожал плечами:

— За семью.

— Да что ты несешь? — рассердилась Джеки. — Ты ненавидишь папу с мамой до дрожи.

Мы расхохотались; Кармела запрокинула голову и вытирала слезы костяшками кулаков.

— Ну да, — подтвердил Шай. — Но дело-то не в этом.

— А ты-то отдашь жизнь за Ирландию, а? — обиженно спросил меня Кевин.

— Ага, хрена лысого, — возразил я, отчего все снова заржали. — Я служил какое-то время в Мейо. Вы хоть раз бывали в Мейо? Крестьяне, овцы и пейзажи. За это я умирать не желаю.

— А за что тогда?

— Как говорит наш славный Шай, не это главное, — пояснил я Кевину. — Главное, чтобы я сам знал.

— Я умру за детей, — сказала Кармела. — Прости Господи.

— Я бы, наверное, отдала жизнь за Гэвина, — призналась Джеки. — Ну то есть, если очень надо будет. Слушай, Фрэнсис, какая-то жуткая тема. Давай поговорим о чем-нибудь другом, а?

— В то время я бы умер за Рози Дейли, — ответил я. — Вот что я пытаюсь вам втолковать.

Все замолкли.

— За все, ради чего мы готовы умереть, — провозгласил Шай, поднимая кружку. — Будем здоровы!

Мы чокнулись, сделали по большому глотку и поудобнее устроились на стульях. Я, конечно, на девять десятых упился, но присутствие моих родственничков — даже Шая — меня чертовски радовало. Более того, я был им благодарен. У них, разумеется, свои тараканы в голове, и кто знает, что они ко мне чувствовали, но эти четверо все бросили, мигом отложили свои дела и пришли помочь мне пережить этот вечер. Мы подходили друг другу как детали головоломки, меня словно окружило теплое золотое сияние; как будто я споткнулся, по счастливой случайности, в нужном месте. Впрочем, мне хватило трезвого ума не облекать подобные мысли в слова.

Кармела наклонилась ко мне и сказала, почти стыдливо:

— Знаешь, когда у Донны начались проблемы с почками, мы думали, что потребуется пересадка. Я сразу сказала — без вопросов, берите у меня хоть две, никаких сомнений не возникло. В конце концов Донна поправилась, да и почка требовалась только одна, но этого я не забуду. Ты понимаешь, о чем я?

— Ага, — сказал я, улыбнувшись Кармеле, — понимаю.

— Ой, Донна просто прелесть, — взвизгнула Джеки. — Симпампулечка; и хохочет все время. Тебе надо на нее взглянуть, Фрэнсис.

— А Даррен ужасно напоминает тебя, представляешь? — встряла Кармела. — Еще когда маленьким был — вылитый ты.

— Спаси его Боже, — сказали мы одновременно с Джеки.

— Да вы что?! Я в хорошем смысле. Он в колледж собирается. И это не мы с Тревором придумали — мы бы рады были, если б он водопроводчиком стал, как отец. Нет, Даррен сам все решил, нам даже слова не сказал: просто выбрал что ему нравится и работал как проклятый, чтобы нужные экзамены сдать. Упертый, все сам да сам. Совсем как ты. Я часто жалею, что не умею так.

На мгновение мне почудилось, что на лицо Кармелы наползает печаль.

— Помнится, ты вполне справлялась, если чего-то хотела, — сказал я. — Взять хоть Тревора.

Печаль улетучилась, Кармела коротко хихикнула и снова стала похожа на девчонку.

— Я могла, точно. Я его первый раз на танцах увидела: только взглянула и говорю Луизе Лейси: «Этот — мой». У него клеши были — последний писк.

Джеки засмеялась.

— Ну-ка, нечего смеяться, — велела ей Кармела. — Твой-то Гэвин вечно шлялся в этих своих драных джинсиках; мне нравится, когда парень следит за собой. У Тревора была такая аппетитная попка в этих клешах, что ты! И пах он восхитительно. Да что вы ржете, кони?

— Бесстыжая девица, — сказал я.

Кармела чопорно сделала глоток «Бэбишама».

— Вовсе нет. Тогда все было иначе. Если влюбилась в парня, лучше умереть, чем признаться ему. Он сам должен тебя добиваться.

— Господи! — взвилась Джеки. — Прямо гордость и долбаное предубеждение. Я Гэвину сама сказала, и все.