— Это секрет, — ответил Пранло. — Ну что, Манта, двинули дальше?



Шепнуть заклятие при блеске
Звезды падучей я успел,
Да что изменит наш удел?
Все те же топи, перелески,
Все та же полночь, дичь и глушь…
А если б даже Божья сила
И помогла, осуществила
Надежды наших темных душ,
То что с того?
Уж нет возврата
К тому, чем жили мы когда-то,
Потерь не счесть, не позабыть,
Пощечин от солдат Пилата
Ничем не смыть — и не простить,
Как не простить ни мук, ни крови,
Ни содроганий на кресте
Всех убиенных во Христе,
Как не принять грядущей нови
В ее отвратной наготе.

28 августа 1922


— Это и в самом деле секрет, — сказал Рейми. — Настоящий секрет.

ДЖОРДАНО БРУНО

— Ну да, понимаю, — заверил его Пранло.

— Я не к тебе обращаюсь, — сказал Рейми, перевернувшись на бок и сверля Драсни взглядом.

— Ох, конечно. — В ее голосе послышалась комбинация невинности и страстного любопытства. — Можешь положиться на меня.

— Ладно, — Рейми снова перевернулся на спину, — поплыли.



«Ковчег под предводительством осла —
Вот мир людей. Живите во Вселенной.
Земля — вертеп обмана, лжи и зла.
Живите красотою неизменной.


Ты, мать-земля, душе моей близка —
И далека. Люблю я смех и радость,
Но в радости моей — всегда тоска,
В тоске всегда — таинственная сладость!»


И вот он посох странника берет:
Простите, келий сумрачные своды!
Его душа, всем чуждая, живет
Теперь одним: дыханием свободы.


«Вы все рабы. Царь вашей веры — Зверь:
Я свергну трон слепой и мрачной веры.
Вы в капище: я распахну вам дверь
На блеск и свет, в лазурь и бездну Сферы


Ни бездне бездн, ни жизни грани нет.
Мы остановим солнце Птоломея —
И вихрь миров, несметный сонм планет,
Пред нами развернется, пламенея!»


И он дерзнул на все — вплоть до небес.
Но разрушенье — жажда созиданья,
И, разрушая, жаждал он чудес —
Божественной гармонии Созданья.


Глаза сияют, дерзкая мечта
В мир откровений радостных уносит.
Лишь в истине — и цель и красота.
Но тем сильнее сердце жизни просит.


«Ты, девочка! ты, с ангельским лицом,
Поющая над старой звонкой лютней!
Я мог твоим быть другом и отцом…
Но я один. Нет в мире бесприютней!


Высоко нес я стяг своей любви.
Но есть другие радости, другие:
Оледенив желания свои,
Я только твой, познание — софия!»


И вот опять он странник. И опять
Глядит он вдаль. Глаза блестят, но строго
Его лицо. Враги, вам не понять,
Что бог есть Свет. И он умрет за бога.


«Мир — бездна бездн. И каждый атом в нем
Проникнут богом — жизнью, красотою.
Живя и умирая, мы живем
Единою, всемирною Душою.


Ты, с лютнею! Мечты твоих очей
Не эту ль Жизнь и Радость отражали?
Ты, солнце! вы, созвездия ночей!
Вы только этой Радостью дышали».


И маленький тревожный человек
С блестящим взглядом, ярким и холодным,
Идет в огонь. «Умерший в рабский век
Бессмертием венчается — в свободном!


Я умираю — ибо так хочу.
Развей, палач, развей мой прах, презренный!
Привет Вселенной, Солнцу! Палачу!—
Он мысль мою развеет по Вселенной!»



Все вместе они устремились вниз, Пранло и Драсни весело щебетали по дороге.

Пара младенцев, мрачно подумал Рейми. Никаких забот.

ДРЕВНИЙ ОБРАЗ

Но, если вдуматься, почему бы им не веселиться? Почему бы им обоим не веселиться?



Она стоит в серебряном венце,
С закрытыми глазами. Ни кровинки
Нет в голубом младенческом лице
И ручки — как иссохшие тростинки.
За нею кипарисы на холмах,
Небесный град, лепящийся к утесу,
Под ним же Смерть: на корточках, впотьмах,
Оскалив череп, точит косу.
Но ангелы ликуют в вышине:
Бессильны, Смерть, твои угрозы!
И облака в предутреннем огне
Цветут и округляются, как розы.

25 сентября 1919—1924


В конце концов, их матери еще живы.

Новый, более сильный порыв ветра скользнул по животу Рейми.

ДЕНЬ ПАМЯТИ ПЕТРА

— Ну, мы уже почти на месте, — сказал он. — Приготовьтесь.



«Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо, как Россия…»


О, если б узы гробовые
Хоть на единый миг земной
Поэт и Царь расторгли ныне!
Где Град Петра? И чьей рукой
Его краса, его твердыни
И алтари разорены?


Хлябь, хаос — царство Сатаны,
Губящего слепой стихией.
И вот дохнул он над Россией,
Восстал на Божий строй и лад —
И скрыл пучиной окаянной
Великий и священный Град,
Петром и Пушкиным созданный.


И все ж придет, придет пора
И воскресенья и деянья,
Прозрения и покаянья.
Россия! Помни же Петра.
Петр значит Камень. Сын Господний
На Камени созиждет храм
И скажет: «Лишь Петру я дам
Владычество над преисподней».

28 января 1925


Ветер ослабел. И вот оно, прямо под ними: густая поросль зеленого прапсиса, покрытый красными крапинками морчей и нежно-алый качтис; Рейми в жизни не доводилось видеть эти растения вместе.

Только камни, пески, да нагие холмы…

Очевидно, то же самое относилось и к Пранло с Драсни.

— Вот это да! — воскликнул Пранло.



Только камни, пески, да нагие холмы,
Да сквозь тучи летящая в небе луна, —
Для кого эта ночь? Только ветер, да мы,
Да крутая и злая морская волна.


Но и ветер — зачем он так мечет ее?
И она — отчего столько ярости в ней?
Ты покрепче прижмись ко мне, сердце мое!
Ты мне собственной жизни милей и родней.


Я и нашей любви никогда не пойму:
Для чего и куда увела она прочь
Нас с тобой ото всех в эту буйную ночь?
Но господь так велел — и я верю ему.

1926


Драсни, как это было ей свойственно, завизжала от восторга.

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

— Как ты это нашел?

— Природный дар, — скромно ответил Рейми.



Смотрит луна на поляны лесные
И на руины собора сквозные.
В мертвом аббатстве два желтых скелета
Бродят в недвижности лунного света:
Дама и рыцарь, склонившийся к даме
(Череп безносый и череп безглазый):
«Это сближает нас — то, что мы с вами
Оба скончались от Черной Заразы.
Я из десятого века, — решаюсь
Полюбопытствовать: вы из какого?»
И отвечает она, оскаляясь:
«Ах, как вы молоды! Я из шестого».

1947


Что, конечно, не совсем соответствовало действительности. Фарадей со своими помощниками запустили один из зондов, провели анализ и подсказали ему, где между потоками быстрых воздушных течений густо растут съедобные растения.

Рейми помнил, как один из инженеров высоконаучным языком снова и снова объяснял ему разницу между ламинарными и турбулентными течениями, но не вникал в эти рассуждения. Фарадей сказал, что там еда, и оказался прав, а остальное не имело значения.

Порой среди забот и жизненного шума

И все, что они нашли сейчас, принадлежало только им одним. Качтиса хватит, надеялся он, чтобы на время заткнуть рот даже Драсни.

Тут же выяснилось, что она рвется проверить эту теорию на практике. Со счастливым повизгиванием Драсни нырнула в заросли, так что растения вокруг брызнули во все стороны, точно вода в озере. Пранло не отставал от нее.



Порой среди забот и жизненного шума
Внезапно набежит мучительная дума
И гонит образ твой из горестной души,
Но только лишь останусь я в тиши,
Спокойной мыслью ничем не возмутимый,
Твой отражаю лик, желанный и любимый.



Подростки, снисходительно подумал Рейми, осторожными маневрами в воздушном потоке подбираясь к краю «праздничного стола». Ни к чему, чтобы обрывки этого роскошного пиршества унес ветер, дующий в сторону стада. Высовывая язык, он начал бережно подтягивать к себе тонкие алые растения и откусывать их зубами.

Если б только можно было

Что-то еле заметно изменилось в обдувающем спину воздушном потоке. Оглянувшись, он увидел приближающегося Тигралло.

— Это неразумно, Манта, — сказал Защитник. — Вуука и сивра тоже знают об этих зарослях. Они часто прячутся неподалеку, ожидая появления неосторожных джанска. — Он многозначительно шлепнул хвостом. — А здесь к тому же слишком глубоко для Подростков вашего возраста и размера.



Если б только можно было
Одного себя любить,
Если б прошлое забыть, —
Все, что ты уже забыла,


Не смущал бы, не страшил
Вечный сумрак вечной ночи:
Утомившееся очи
Я бы с радостью закрыл!



— Нас вряд ли можно назвать Подростками, — возразил Рейми. — Мы уже почти Юноши, знаешь ли. Кроме того, разве ты здесь не ради этого? Чтобы с нами ничего не случилось?

Последовала пауза. В конце концов Тигралло сказал:

Океаниды

— Ты винишь меня в смерти Миразни.

— Это не имеет значения, — пробормотал Рейми, снова вернувшись к еде. — Искать виноватых… Кому от этого станет лучше?



В полдневный зной, когда на щебень,
На валуны прибрежных скал,
Кипя, встает за гребнем гребень,
Крутясь, идет за валом вал, —


Когда изгиб прибоя блещет
Зеркально-вогнутой грядой
И в нем сияет и трепещет
От гребня отблеск золотой, —


Как весел ты, о буйный хохот,
Звенящий смех Океанид,[9]
Под этот влажный шумный грохот
Летящих в пене на гранит!


Как звучно море под скалами
Дробит на солнце зеркала
И в пене, вместе с зеркалами,
Клубит их белые тела!



— Очень даже имеет значение, — возразил Тигралло. — Это произошло три недели назад, но ты ни разу не заговаривал об этом. И все же я знаю — существует проблема, которая гложет тебя изнутри.

У берегов Малой Азии

— Какой смысл в таких разговорах? Она погибла, потому что ты был слишком занят, чтобы помочь ей. Охотился на пару неуклюжих вуука. Вот и весь сказ.

— Эти неуклюжие вуука, как ты их называешь, могли убить тебя, — сказал Тигралло.



Здесь царство Амазонок. Были дики
Их буйные забавы. Много дней
Звучали здесь их радостные клики
И ржание купавшихся коней.


Но век наш — миг. И кто укажет ныне,
Где на пески ступала их нога?
Не ветер ли среди морской пустыни?
Не эти ли нагие берега?


Давно унес, развеял ветер южный
Их голоса от этих берегов:
Давно слизал, размыл прибой жемчужный
С сырых песков следы подков:



— Ох, будет тебе, — проворчал Рейми. — Я описывал вокруг них петли, а они лишь хватали ртами воздух и ничего больше схватить не могли. Я был вне опасности, и тебе известно это.

АТЛАНТ

— Нет, мне неизвестно это, — холодно сказал Тигралло. — Но могли они тебя схватить или нет, не имело никакого значения. А имело значение то, что Советники, Лидеры и Мудрые приказали мне защищать тебя. Это моя обязанность, и я буду исполнять ее, чего бы это ни стоило.

— Замечательно, — презрительно бросил Рейми, — Отключи мозги и думай лишь о том, как выполнить приказ. Ты становишься ужасным бюрократом.



И долго, долго шли мы плоскогорьем,
Меж диких скал — все выше, выше, к небу,
По спутанным кустарникам, в тумане,
То закрывавшем солнце, то, как дым,
По ветру проносившемся над нами —
И вдруг обрыв, бездонное пространство
И глубоко в пространстве — необъятный,
Туманно восходящий к горизонту
Своей воздушно-зыбкою равниной
Лилово-сизый южный Океан!
И сатана спросил, остановившись:
«Ты веришь ли в предания, в легенды?»


Еще был март, и только что мы вышли
На высший из утесов над обрывом,
Навстречу нам пахнуло зимней бурей,
И увидал я с горной высоты,
Что пышность южных красок в Океане
Ее дыханьем мглистым смягчена
И что в горах, к востоку уходящих
Излучиной хребтов своих, белеют,
Сквозь тусклость отдаления, снега —
Заоблачные царственные кряжи
В холодных вечных саванах своих.
И Дух спросил: «Ты веришь ли в Атланта?»


Крепясь, стоял я на скале, и ветер
Сорвать меня пытался, проносясь
С звенящим завываньем в низкорослых,
Измятых, искривленных бурей соснах,
И доносил из глубины глухой
Широкий шум, шум Вечности, протяжный
Шум дальних волн: И, как орел, впервые
Взмахнувший из родимого гнезда
Над ширью Океана, был я счастлив
И упоен твоею первозданной
Непостижимой силою, Атлант![10]
«О да, титан, я верил, жадно верил».



— Не понимаю этого слова.



Рейми ударил хвостом:



— А, забудь.

Он снова принялся за еду, стараясь выкинуть из головы образ разорванного тела матери, утопающего в ее собственной, тошнотворно желтой крови, и Воспитательниц, тщетно пытающихся спасти ей жизнь. Увы, это плохо ему удавалось.

Даже качтис потерял вкус.

— Эй, Манта! — окликнул его Пранло откуда-то снизу. — Иди сюда.

Глубоко вздохнув, Рейми устремился вниз, выглядывая друга.

— Что это? — спросил он, вынырнув рядом.

— Попробуй сам, — ответил Пранло и языком сорвал голубовато-зеленое растение незнакомого вида. — Ну же, давай!

Рейми нахмурился, осторожно надкусил. Это было даже вкуснее качтиса!

— Как они называются?

— Чтоб мне откусили плавник, если я знаю, — ответил Пранло. — Эй, Тигралло! Как эти штуки называются?

— Дрокмур, — сказал Тигралло, подплывая к приятелям. — Они редко растут на такой высоте.

— А-а, вот, значит, что взрослые приберегают для себя, — заметил Пранло. — И я их понимаю.

— Дело вовсе не в том, что кто-то не подпускает кого-то к чему-то, — чуть раздраженно сказал Тигралло. — Подростки вашего возраста просто недостаточно тяжелы, чтобы опускаться в глубины, где дрокмур обычно растет.

— Приятно сознавать, что, когда вырастешь, тебя ждет что-то хорошее, — пробормотал Пранло с набитым ртом.

Тигралло издал что-то вроде смешка.