– Ерунда, в самом деле, – перебила Джин, не желавшая больше слышать о кролике. – Купить животное легко. А вся тяжелая работа – за ним ухаживать – достанется вам.

– Мне бы хотелось думать, что вы будете Маргарет другом. Если со мной что-нибудь случится. Я была бы рада, если бы она могла к вам обратиться.

– Почему с вами должно что-то случиться? – спросила Джин, встревоженная мрачным тоном этого разговора. – Вы же не больны?

– Нет-нет, что вы, – рассмеялась Гретхен. – Посмотрите на меня! – Она взмахнула руками и слегка подпрыгнула на месте, как будто это каким-то образом могло свидетельствовать о крепком здоровье.

– Но почему же вы так сказали? – настаивала Джин. – Что-то не так с анализами?

– Вовсе нет. Клянусь. Я просто подумала: как жаль, что у Маргарет нет тети или крестной. И еще, что вы, кажется, очень хорошо ее понимаете. Только и всего.

– Я, конечно, очень полюбила Маргарет и была бы очень рада стать ей… близким другом, – сказала Джин, польщенная, но не успокоенная.

– Я считаю, что вы будете хорошо на нее влиять, вы – человек, на которого можно равняться, которого уважаешь. Девочки не всегда любят принимать советы от матерей. Да и матери – не всегда лучшие советчицы.

Тронутая таким внезапным развитием их дружбы, Джин лишилась дара речи. Проводить с Маргарет больше времени, может быть, стать ей чем-то вроде крестной в миру или самоназванной “тетушкой”, которой будет позволено брать ее на вылазки и баловать ее, – о таком она и мечтать не могла.

Приняв ее нерешительность за нежелание, Гретхен сказала:

– Наверное, я слишком слишком тороплю события.

– Что вы, нисколько, – запинаясь, возразила Джин. – Я просто подумала, что, может быть, с вашего разрешения, я могла бы иногда водить ее в музеи или на концерты, если ей такое интересно. – Она вспомнила свою “тетю” Розу, поездки на такси и подозрительную еду; ощущение избранности и особого отношения.

– Это было бы замечательно.

– Могу даже взять ее в редакцию “Эха”, показать, как делают газету. – Она с жаром стала воображать все новые возможности и, увлекшись, позабыла о грозном препятствии, лежавшем, как валун, на пути к их осуществлению – о своей матери. – Или лучше не надо, – передумала она, вспомнив, как образно выражаются Билл, Ларри и ассистенты.

– И еще я могу посидеть с Маргарет, если вам с Говардом захочется сходить куда-нибудь вдвоем.

Гретхен улыбнулась.

– Мне нравится все, что вы сказали. По-моему, это замечательная идея.

14

– Ты какая-то веселая в последнее время, – заметил Рой Дрейк, когда Джин ворвалась на летучку, в кои-то веки заранее, и выложила на стол кипу бумаг. – Что-то случилось?

– Очень смешно.

– Прямо порхаешь. И платье новое, если не ошибаюсь.

Они пришли первыми, и кроме них в комнате никого не было; иначе он бы не отпускал комментарии.

Джин покрутилась на месте, как манекенщица.

– Спасибо, что заметил. Это на заказ, как ты понимаешь. Не из магазина.

Он поднял брови.

– Мне сшила его миссис Тилбери. Она не только богоматерь, а еще и искусная портниха.

– Так-так. Принимаем подарки от “источников”. Придется доложить начальству.

Она засмеялась.

– В любом случае очень красиво.

– Поразительно, как все меняется, когда вещь на тебе хорошо сидит.

Платье, завернутое в папиросную бумагу, завез Говард, когда Джин была на работе.

– Заезжал тот мужчина с посылкой для тебя. – Мать описывала происшествие, слегка поджав губы, но, увидев платье, смягчилась. Оно было так прекрасно сшито – ни одного необработанного края, каждый шов отделан косой бейкой, хоть наизнанку носи.

– Лучше прибереги его для особого случая, – посоветовала она.

– Нет у меня особых случаев, – ответила Джин. – Я буду носить его на работу.



Главной темой совещания было изменение макета. Развлечения, объявления, “Свадебные зарисовки”, “Хозяйкины хитрости”, садоводство, “Колонку Кэт”, большие статьи и моду предполагалось передвинуть на средние страницы (вытеснив оттуда “Новости предместий” и автомобили). Таким образом будет сформирован восьмистраничный раздел, предназначенный в основном для женщин, который можно будет отделить от основного блока газеты. Тогда семейным парам будет удобнее совместно наслаждаться “Эхом”. Мнения читателей разделились. Одни, как обычно, известие о возможных переменах приняли в штыки (таких было большинство). Другим понравилась сама идея раздела-приложения, но они не соглашались с его содержанием и предлагали каждый свое. Некоторые (немногочисленные) читатели высказались за новый макет.

После недолгих обсуждений было решено не отступать от намеченного. Противники перемен, утверждал Рой, со временем перестанут видеть в новом угрозу, привыкнут и успокоятся. Предложения второй группы были слишком разнообразны и противоречили друг другу, поэтому удовлетворить их было невозможно. Так что победила третья, самая малочисленная группа.

Когда этот вопрос уладили, настал черед Джин отчитаться о Богоматери Сидкапской, как прозвал ее Ларри. Ее частые отлучки из редакции не прошли незамеченными, и Рой решил, что остальные члены команды заслуживают отчета о том, как продвигается медицинское расследование.

– Вы, вероятно, помните, что мы отнеслись к этой истории скептически, – сказала Джин, – предполагая, что довольно скоро сможем от нее отмахнуться.

Головы закивали. Большинство присутствующих вообще-то предполагали, что именно это уже давно и случилось, и удивились, что тема еще жива.

– Я изучила заявления этой женщины, опросила разных людей, связанных с ней в интересующий нас период, и не нашла ничего, что бы поставило под сомнение ее версию событий. Сама я склонна ей верить, если уж на то пошло. Но, что гораздо существенней, у нас уже есть результаты разнообразных исследований в больнице Чаринг-Кросс, на которые она согласилась, чтобы окончательно доказать, что партеногенез – то, что вы называете непорочным зачатием – действительно был. И пока все идет неплохо.

Она заметила, что во время ее выступления коллеги притихли и внимательно ее слушали. Когда обсуждали новый макет, все, как обычно, рассеянно ерзали, вертели в руках ручки и зажигалки и мяли в пепельнице окурки, но сейчас всеобщее внимание было приковано к ней.

– Анализы крови матери и дочери совпадают, и, – она взглянула в свои бумаги на самое последнее письмо от доктора Ллойда-Джонса, – сейчас я цитирую доктора – во “вкусовой пробе” и мать, и дочь смогли почувствовать фенилтиокарбамид точно на пороговом значении 2,54 мг на литр. Это существенно. Исследование слюны показало, что у обеих в слюне не вырабатываются антигены крови; у обеих идентичные показатели после того, как пробы слюны протестировали на антисыворотку “Анти-А”.

– Это можно считать доказательством? – спросил Билл.

– Не на сто процентов. – Она опять сверилась с записями. – Вероятность совпадения, если отец все-таки был, меньше одной сотой процента. Предстоит еще один тест на сыворотку; если они и его пройдут, то решающим фактором будет пересадка кожи, но, естественно, ее не станут проводить, если хоть какой-нибудь из предыдущих тестов покажет несовпадение.

– Насколько я понимаю, – сказал Рой, вступая в дискуссию, – по-настоящему важно то, что миссис Тилбери заговорила о непорочном зачатии до того, как ей стали известны результаты анализов, а не наоборот.

– Да, именно, – сказала Джин.

– А сама Богоматерь уже знает результаты анализов? – поинтересовался Ларри.

Джин кивнула.

– Ей сообщают на каждом этапе. Доктор, который возглавляет этот проект, настаивает на том, что скрывать от нее результаты нельзя.

– А где гарантия, что она не побежит в одну из национальных газет, когда докажет свою правоту за наш счет, так сказать? Она уже подписала какой-нибудь договор на исключительные права?

– Нет, – сказала Джин. – В этом нет необходимости. Ее ни в малейшей степени не интересуют деньги или скандальная известность.

– Но могут и заинтересовать, – заметил Ларри. – Если она узнает, какие это деньги.

– У нас установились человеческие отношения. Она доверяет мне, а я ей. Однако – она повернулась к Рою, – если ты считаешь, что это необходимо, я готова попросить ее что-нибудь подписать.

Рой посмотрел на нее поверх очков и задумался.

– Но, – продолжала она, – тогда на первый план выйдут деньги, и это может навредить нашим отношениям, поэтому я против.

– Отчасти я согласен с Ларри. Это не такое уж большое одолжение. Но я доверяю Джин.

– Спасибо, – сказала Джин.

– А что медики? Они надежные? – спросил Ларри.

– Они руководствуются кодексом о врачебной тайне, – заверила его Джин. – Они знают, что в конце концов это будет их исследование и они смогут его опубликовать, если оно будет представлять какую-то научную ценность. И в отличие от нас они не считают, что все должно быть сделано вчера.

– Скажем так, они тоже по-своему заинтригованы – осторожно, академично, но заинтригованы, – сказал Рой.

– Ну и правильно, – высказался Билл. – История будь здоров.

– Это все Джин, – сказал Ларри, и раздалось одобрительное постукивание по столу, но Джин уняла его, подняв руку.

– Пока рано, ребята.

– Раз уж мы тут выражаем одобрение, – сказал Рой, – поощрительная премия достается новой интонации “Колонки Кэт”.

– А что с ней такого? – поинтересовался Билл.

– Она стала теплее и задумчивее.

– О чем ты бы знал, если бы хоть иногда читал газету, – сказала Джин под всеобщий смех.

Он ленивый, подумала она. Все спрямляет, шагу лишнего не ступит, но всегда такой приветливый, не жадный, и сердиться на него невозможно.

Позже, днем, он забрел к ее столу, где она трудилась над новой “Колонкой Кэт”, озаглавленной “Добровольная тетушка”.

– Мы с парнями идем в “Блэк хорс” выпить по одной после работы, вдруг тебе интересно. У юного Тони день рождения.

Юный Тони был новый фотограф. Джин как раз недавно договаривалась с ним насчет нескольких снимков Гретхен и Маргарет. Ему было всего лет двадцать пять или около того, и он ходил вприпрыжку, как будто на пружинах. (Старый Тони, один из ассистентов, был алкоголиком и никогда не заглядывал в паб.)

– Я знаю, что ты обычно спешишь домой, но решил на всякий случай спросить.

– Прости, – сказала Джин. – Это из-за матери. Но спасибо, что спросил.

Сейчас это было совсем невозможно: любой случай побыть вне дома не по работе следовало аккуратно приберечь для семьи Тилбери.

15

Джин вешала шторы в гостиной, взобравшись на стремянку, когда увидела, что к дому подходит миссис Мэлсом. Это было одно из тех дел, которые надо бы сделать весной, но всегда оставляешь на конец лета. Красные узорные шторы, тяжелые от пыли, были перекинуты через веревку для белья, выбиты и почищены щеткой, а потом оставлены на несколько часов на свежем воздухе восстанавливаться, чтобы выветрился затхлый запах.

– Эта утомительная женщина, – сказала мать, подняв глаза от письма, которое писала. – И что ей нужно?

– Почему ты так говоришь? – спросила Джин и спрыгнула со стремянки. – Она очень милая.

Утомительная или нет, но только благодаря ей можно получить несколько часов свободы по выходным, если мать будет посговорчивей. После того первого визита Джин попыталась укрепить отношения с миссис Мэлсом от имени матери и явилась к ней с мешком стручковой фасоли из их сада под тем предлогом, что у них образовались излишки.

– Как мило с вашей стороны, что вы зашли посидеть с матерью; ей очень понравилось, – сказала она в надежде на повторное предложение визита.

Она не поняла, что мать уже – и так быстро – невзлюбила бедняжку, хотя это было вполне предсказуемо. Даже до своего добровольного заточения она не раз заводила подруг, а потом бросала их, обычно из-за какой-то надуманной обиды. Ее размолвки были молниеносны и бесповоротны, жертвы – многочисленны. Разрыв с церковными вязальщицами был лишь одним из примеров.

Миссис Мэлсом стояла на пороге в выцветшем летнем платье и мятой соломенной шляпе, со стеклянной миской малины в руках.

– Принесла для вашей мамы, – сказала она. – Она говорила, что очень любит малину, а у нас она уродилась. Нам одним столько не съесть.

– Большое спасибо за заботу, – сказала Джин, принимая миску. – Вы не зайдете?

– Кто это? – раздался тонкий с переливами голос матери.

Джин сверлила ее взглядом поверх соломенно-шляпной головы миссис Мэлсом, пока провожала гостью в комнату.

– Посмотри, мама, – сказала она, протягивая ей миску с малиной, будто приношение капризному божеству, чтобы его умилостивить. – Здорово, правда?

– К чаю будет хорошо, – снизошла мать, заворачивая колпачок перьевой авторучки.

Она была привередлива в еде и любила полакомиться. Миссис Мэлсом, возможно неосознанно, нашла самый верный способ снискать ее одобрение.

– Добрый день, миссис Суинни, – сказала миссис Мэлсом неестественно громким жизнерадостным голосом, каким разговаривают с глуховатыми или слабоумными людьми. – Вижу, вы занимаетесь бумагами.

– Мне нужно написать гору писем, – ответила пожилая дама и постучала по блокноту.

Джин моргнула от неожиданности. Не считая Дорри, единственным постоянным корреспондентом матери была старая подруга в Торонто. Только разделяющий их океан спас эти отношения от участи, постигшей все прочие.

– Самое сложное – придумать, что сказать, – добавила она, маска на миг сползла. – Когда ничего особенного не делаешь.

– А я как раз думала, не смогу ли я соблазнить вас выйти из дома в субботу, – сказала миссис Мэлсом, с опаской взглянув на Джин. – Союз матерей устраивает клубничное чаепитие в нашем зале собраний. Будет выступление звонарей и благотворительная ярмарка. Должен получиться хороший денек. – Она склонила голову набок.

Мать на мгновение впала в панику.

– Ох, боюсь, это для меня чересчур, – сказала она.

– Ну что ты! – воскликнула Джин. – Звучит чудесно.

– Мы найдем вам удобное местечко – если будете не в настроении вести беседы, то вам и не придется.

Джин не могла вспомнить, она ли предупредила миссис Мэлсом, что мать нервничает, когда вокруг незнакомые люди, или это выяснилось во время совместного чаепития.

– Мне не дойти, – сказала мать, решительно покачав головой. – Я недостаточно твердо стою на ногах.

– Мой муж отвезет нас на своем “райли”, – сказала миссис Мэлсом. – От двери до двери.

– Вот видишь, – сказала Джин. – Правда, здорово?

– Ну может быть, если ты тоже поедешь, – сказала мать.

Вообще-то Джин рассчитывала не на такой исход.

– Мама, приглашают-то тебя, – сказала она, бросив на миссис Мэлсом умоляющий взгляд. – Тебе так полезно выходить из дома.

Она не хотела употреблять именно это слово. Все, что преподносилось как “идущее на пользу”, теряло привлекательность. Она даже подумывала, не потерпеть ли клубничное чаепитие и барахолку ради того, чтобы постепенно вовлечь мать в новый мир вне домашних стен. Но перспектива ближайшей свободной субботы была слишком заманчива.

– Вы еще подумайте и дайте мне знать, – сказала миссис Мэлсом.

Джин почувствовала, как ускользает возможность свободы. Если не уладить дело прямо сейчас, пока можно рассчитывать на поддержку миссис Мэлсом, она проиграет эту битву.

– Может оказаться, что ты хорошо проведешь время. И будет о чем рассказать Дорри в следующем письме.

Мать помахала рукой, как белым флагом.

– Ну ладно, ладно. Раз вы так на это настроились.

К чести миссис Мэлсом, она не стала обижаться на этот неблагодарный ответ и просияла, как будто это ей оказали величайшее одолжение.

Я как-нибудь тебя отблагодарю, подумала Джин. Она не особенно верила в долгосрочный успех эксперимента. Это было бы слишком – надеяться, что мать заведет и сохранит дружбу и найдет хоть какой-нибудь источник развлечений и радости помимо нее самой и их четырех стен.

– А ты, вероятно, отправишься прожигать жизнь со своими новыми друзьями, пока меня нет, – проницательно предположила мать, как только дверь за гостьей захлопнулась. – Что-то крепко они за тебя взялись, уж не знаю почему.

– Если уж “прожигать жизнь”, – сказала Джин с великодушием победительницы, – то лучше, конечно, знать, что ты где-то развлекаешься, а не сидишь тут одна.

– Развлекаюсь? – сказала мать, и ее как будто передернуло. – Скорее терплю кучу глупых женщин, а не развлекаюсь.

– Я уверена, что они не все глупые. Миссис Мэлсом вполне достойная особа.

– Покуда они не попытаются вовлечь меня в какой-нибудь комитет. Сама знаешь этих женщин из церкви, как вцепятся своими когтями!

Джин рассмеялась.

– Ты преувеличиваешь! Это Союз матерей, а не стадо диких зверей.

– Что-то я не заметила, чтобы ты вызвалась участвовать.

– Я не мать, – сказала Джин.

16

КОЛОНКА КЭТДобровольная тетушкаНайдется ли категория женщин более осмеянная, чем незамужняя тетка? Упустившая возможность брака и материнства из-за послевоенной нехватки мужчин, она представляет собой одновременно комическое и трагическое зрелище. Она по-девичьи стыдлива, ее ничего не стоит смутить, она с подозрением относится ко всему новому, любит кошек и местного священника – и традиционно вызывает жалость и насмешки. Она прозябала на задворках романов, как глупенькая мисс Бейтс у Джейн Остен, пока Агата Кристи не возвела Джейн Марпл в ранг героини – свойственные незамужним тетушкам природное любопытство и мнимая безобидность сделали ее идеальной сыщицей.
Но сейчас появилась новая порода незамужних женщин – современных, образованных, с собственными средствами и карьерой, – и это спасение для семейных пар, измученных жизненными тяготами.
У этих женщин находятся время и силы быть “добровольными тетушками” детям друзей или соседей.
Что может приносить больше внутреннего удовлетворения и взаимной выгоды? Юная особа приобретает мудрого советчика и доверенное лицо, не обремененное избыточными ожиданиями. Бездетная женщина наслаждается мимолетным вкусом радостей материнства и начинает лучше понимать младшее поколение. А у родителей появляется время для себя. В выигрыше все!


Бодрые ноты “Турецкого марша” заполнили церковь Святой Марии на Стрэнде, от вибраций пианино содрогнулись цветы на шаткой деревянной подставке под кафедрой. Остались от венчания с прошлой недели, подумала Джин, обмахиваясь напечатанной программкой. Входя, им пришлось ступать по мешанине бумажных конфетти. Рядом с ней сидела Маргарет и в такт музыке болтала ногами в белых гольфах и синих босоножках с перепонкой. На коленях у нее был пакет ирисок. Джин предусмотрительно все их заранее развернула, чтобы обертки не шуршали. А теперь они размякли и подтаяли на жаре, и отделить одну от другой оказалось непросто.

В детстве отец сводил ее на точно такой же концерт. Тогда ей не очень понравилась музыка – как, по правде говоря, и сейчас. Но это был ценный и редкий опыт – особенный день в городе с отцом. Ей казалось, что фортепианный концерт станет чем-то вроде торжественного открытия череды выходов с Маргарет и вызовет интерес к занятиям музыкой, но она чувствовала, что девочке скучно. Программа была длинная, церковные скамьи жесткие. Другие слушатели были в основном даже старше Джин – вероятно, постоянные посетители, – а детей не было вовсе. Ей, наверное, хочется вернуться домой и играть с кроликом, подумала Джин.

Может, для нее это вовсе не награда, а тяжкая повинность – страдать, чтобы мама была довольна. И все же, когда Джин появилась в середине дня в сидкапском доме, чтобы забрать Маргарет, девочка была одета в свой лучший наряд и пребывала в состоянии радостного ожидания.

Гретхен и сама казалась возбужденной, и Джин почувствовала мгновенный укол вины; мать не взяли в их приключение.

Когда они уходили, Маргарет спросила неожиданно серьезным голосом:

– Ты сможешь без меня, мамочка?

– Постараюсь изо всех сил, – рассмеялась Гретхен и поцеловала дочь в сияющую щеку.

– Если тебе будет одиноко, всегда есть Джемайма.

– Спасибо, буду иметь в виду.

После Моцарта был небольшой перерыв перед Рахманиновым, и пианистка ушла из трансепта, наверное, чтобы сосредоточиться или попить воды. Воздух был сухой и пыльный; в лучах света из высоких окон сверкали пылинки и застревали в горле.

– Уже закончилось, – шепнула Маргарет поверх аплодисментов, и в ее голосе, казалось, было больше надежды, чем сожаления.

Джин встала, жестом позвала Маргарет за собой, и они украдкой выбрались из своего ряда вниз по проходу и выскользнули через тяжелую западную дверь на слепящее солнце, во внезапный гомон улицы.

– Мне вполне хватило, а тебе? – сказала Джин, когда они отошли на безопасное расстояние от церковной территории.

Раньше она никогда не уходила с середины концерта или другого представления, и у нее почти кружилась голова от собственной дерзости. Даже если ты не получаешь удовольствия, уходить – это все равно расточительство, а следовательно, ты грешишь против бережливости – единственной религии, которую исповедовала Джин.

Маргарет кивнула.

– Мне понравилась последняя мелодия, но она была слишком длинная.

– А ведь в один прекрасный день и ты сможешь так играть.

Маргарет потрясла головой и скроила гримасу ужаса и протеста.

– Эта женщина когда-то была точно как ты – разучивала гаммы, занималась; она не с рождения так играет.

– Я не люблю играть перед людьми. Если кто-нибудь слушает, я начинаю ошибаться. Я люблю петь. Не нужно брать ноты, они уже внутри тебя.

В ней был неиссякаемый источник таких реплик – очаровательных и неожиданных, наивных и глубоких одновременно. Казалось, что вопросы пузырятся в ней и выпрыгивают наружу от любого толчка – или без него. “Как ты думаешь, Джемайма меня любит? В смысле, кролики могут на самом деле любить людей, как ты думаешь?” “Когда ты смотришь на небо, ты видишь те же цвета, что и я, или нет?” “Если ты родила одного ребенка, значит, ты точно сможешь родить еще одного?” Джин не очень понимала, как отвечать на последний вопрос, не вдаваясь в запутанные детали человеческой репродуктивности, находящиеся далеко за пределами ее полномочий добровольной тетушки. Принимая во внимание необычное происхождение самой Маргарет, было безопаснее сказать: “Не всегда. Дети не всегда появляются, когда ты этого хочешь”. Они шли по Стрэнду, ища, чем бы подкрепиться. Маргарет несла сумочку на ремне – детскую версию сумки Гретхен – и болтала ею на уровне лодыжек. Время от времени она попадала Джин по ноге.

– Какая прелестная сумочка, – сказала Джин, отступая в сторону, чтобы избежать очередного удара. – Что ты в ней носишь?

Маргарет перекинула сумку через плечо, как почтальон, и открыла, чтобы предъявить содержимое.

– Носовой платок, кошелек, ириски, блокнот, карандаш.

– А для чего блокнот?

– Чтобы когда голос ангела скажет слово, которого я не знаю, я его записала, а потом посмотрела.

– А… – сказала Джин. – Она не собиралась спрашивать про голоса. Гретхен сказала, что лучше не акцентировать на этом внимание, но тема возникла сама собой. – А что от них слышно в последнее время? – Спросила так, как будто речь шла о друзьях по переписке или дальних родственниках.

– Они немного притихли с тех пор, как у меня появилась Джемайма.

Может, все дело правда было в одиночестве. Может, Джемайма действительно стала “лекарством”.

Маргарет достала блокнот на спирали и пролистала до последней записи.

– Администратор, должностное злоупотребление, позолотная бронза, – зачитала она, слегка спотыкаясь.

– Господи боже. Я и сама не все эти слова понимаю, – сказала Джин и в очередной раз подивилась невозмутимости Гретхен перед лицом этих загадочных явлений. Дай ей волю, она бы не успокоилась, пока не разложила бы этих “ангелов” под микроскопом.

– Если так пойдет дальше, у тебя будет превосходный словарный запас.

– Моя учительница миссис Гарпитт сказала, что я читаю, как тринадцатилетняя, – сообщила Маргарет.

Джин видела, что ей отчаянно хочется с кем-нибудь поделиться этой похвалой, и в то же время неловко – как бы не подумали, что она хвастается.

– Это как минимум, я считаю, – сказала Джин. – Давай выпьем чаю в “Симпсонс”? Ужасно пить хочется после всех этих ирисок.

Наградой ей стала широкая улыбка.

Официант проводил их наверх в зал для дам и посадил за столик в дальнем конце просторной комнаты с высокими потолками, на некотором расстоянии от других посетителей. Джин заподозрила, что их убрали с глаз долой, и была довольна, когда Маргарет показала на группу элегантно одетых женщин у окна и сказала так, что он услышал: “А в прошлый раз мы сидели там”.

Джин уже несколько лет не бывала в шикарных местах и еле скрыла удивление, увидев цены – 5 шиллингов за кусочек штруделя!

Она заказала чайник чая со сконами и джемом, а Маргарет выбрала мильфей с клубникой на передвижном столике с десертами и стакан молока.

Клубника напомнила ей о матери. Интересно, как она там, в зале собраний. Желудок сжался от тревоги и предчувствия упреков, которыми может завершиться неудачный день. Скон оказался теплым, крошился и отдавал розовой водой. К нему подали клубничный джем и сливки, взбитые почти до состояния масла. Я бы легко могла сделать такие дома, подумала Джин, но никогда не делаю. Летом она всегда предпочитала сад кухне. Маргарет расправлялась со своим пирожным, поглощая его сверху вниз слой за слоем.

– Можешь просто проткнуть его вилкой, – предложила Джин, глядя на ее мучения.

– Но тогда все нутро выдавится, – сказала Маргарет. – А вообще очень вкусно. – Она одобрительно закатила глаза.

Она умудрилась перемазать сливками все пальцы, а на щеке красовалось пятно глазури. Джин с восторгом наблюдала за ее детским удовольствием от всего; этот промежуток между зарождением сознания и сосредоточенностью на себе был так короток. Сейчас Маргарет десять лет; осталось в лучшем случае еще года два.

– А потом что будем делать? – спросила Джин и долила себе чаю. Художественная галерея – это, скорее всего, перебор. Слишком много культуры.

Маргарет засмущалась.

– Сказать, чего я больше всего хочу?

– Да, пожалуйста!

– Я бы хотела зайти к папе в магазин, вот он удивится.

– О! – Этого Джин совсем не ожидала, и у нее не было наготове никакой отговорки, поэтому она сказала: – Ну ладно. Если хочешь. Но если он будет занят с покупателями, мы не будем путаться под ногами.

Когда принесли счет, Маргарет извлекла из сумочки расшитый бисером кошелек и попыталась вручить Джин шиллинг.

– Мама дала мне денег, чтобы я могла платить, – сказала она.

– Нет уж, – со смехом возразила Джин. – Мы так не будем. Я угощаю.

Маргарет согласилась, как всегда с ней соглашалась, и закинула монетку обратно в кошелек.

До Бедфорд-стрит было рукой подать, и едва завидев бутылочно-зеленый фасад магазина и золотые буквы вывески, Джин почувствовала, как у нее поднимается настроение. На тротуаре рядом со входом стояла детская коляска фирмы “Сильвер кросс”; младенец в голубом вязаном комбинезоне энергично пинал свои одеяла и жевал кулачок. Одна щека была огненно-красная от режущихся зубов. Джин и Маргарет остановились и ворковали с этим младенцем, пока из соседнего магазина не вышла его мать и не укатила его.

Говард у кассы беседовал с покупателем и не заметил гостей, которые пялились в окно. Даже когда они открыли дверь, звякнув колокольчиком, прошла секунда-другая, прежде чем он узнал собственную дочь, и тогда на его лице расцвела удивленная и радостная улыбка.

– Не знаю, что ей понравится, – говорил покупатель, беспомощно вглядываясь в цепочки и браслеты, разложенные на бархатных лотках в застекленной витрине. – По мне, так они все одинаковые.

– Может быть, эта дама вам что-нибудь посоветует, – сказал Говард и показал на Джин. – С женской точки зрения.

Мужчина лет, наверное, под тридцать, коротко по-военному стриженный, взглянул на нее с беспомощной благодарностью.

– Но предупреждаю, ей нравятся очень дорогие вещи, – добавил Говард.

– Вовсе нет, – успокоила Джин покупателя, вид у которого стал совсем растерянный. – Я почти не разбираюсь в украшениях. Но могу сказать, какое, по-моему, самое красивое.

Она показала на изящный серебряный браслет, инкрустированный лунным камнем – самый дешевый из всех экспонатов, хотя цену в кои-то веки можно было не принимать в расчет.

– А мне нравится вот этот, – сказала Маргарет и ткнула обгрызенным ногтем в более броский и дорогой рубиновый кулон.

– Тоже очень мило, – согласилась Джин, сообразив, что оказывает Говарду плохую услугу, советуя такую дешевую вещь.

– Да. Наверное, рубин, – сказал молодой человек. – Думаю, она правильно поймет.

У Говарда задрожала губа, а Джин отвернулась, изобразив внезапный интерес к выставленным в витрине мужским часам.

– А вот и серьги к нему, – сказала Маргарет. – Можете их тоже купить.

– О боже, Маргарет, – сказал Говард. – Эта юная леди – моя дочь, – пояснил он. – И следовательно, не совсем незаинтересованное лицо.

– А уже настоящая продавщица! – сказал мужчина и чуть было не купил и серьги, но вдруг понял, что не помнит, проколоты ли уши у его невесты. И очень от этого расстроился.

– Уж это-то я должен был заметить, – сокрушался он, качая головой, пока Говард протирал кулон и укладывал его в бархатную коробочку.

Футляр поместили в элегантный зеленый мешочек с атласными завязками. Джин почувствовала укол зависти к незнакомой девушке, которой вскоре достанется такой щедрый подарок. При каких обстоятельствах она сама носила бы рубиновый кулон, и вообразить было невозможно, но зато он стал бы достойным пополнением ее ящика с сокровищами.

Маргарет с невозмутимым интересом наблюдала, как мужчина извлекает из бумажника новенькие пятифунтовые купюры и неуверенно, почти с дрожью кладет на прилавок. Джин чувствовала, как он волнуется, расставаясь с такой крупной суммой. Ей пришлось бы ее зарабатывать почти месяц.

– Молодцы вы обе! – сказал Говард, когда покупатель пошел своей дорогой, немного смущенно унося изысканный мешочек, который так и не сумел запихать в карман. – Это моя лучшая сделка за весь день.

– Я здесь ни при чем, – сказала Джин. – И у меня никакого таланта к торговле.

– Боюсь, у меня тоже, – признался Говард. – К сожалению.

– Я думаю, что если сам любишь тратить деньги, то и продавать у тебя лучше получится. А я слишком бережливая.

– Раньше я любила покупать игрушки, но теперь у меня есть Джемайма, и мне больше ничего не нужно, – сказала Маргарет с благоговением.

– О да, Джемайма пользуется огромным успехом, – подхватил Говард. – Ума не приложу, как мы без нее обходились. А теперь просто сидим и горько сожалеем о потерянных без кролика годах.

Джин улыбнулась. У него была такая чуднáя манера говорить, что было приятно, когда он над тобой подшучивает. Она вновь вспомнила об их первой встрече: каким он показался ей нескладным, ничем не примечательным, недостойным красивой молодой жены. А теперь она считала, что это Гретхен повезло. Он, пожалуй, нравился ей больше всех мужчин, каких она встречала.

Еще ей пришло в голову, что его первое впечатление от нее тоже могло быть не особенно благоприятным. У нее не было ни иллюзий, ни беспокойства насчет недостаточной физической красоты; более того, ее заурядность с каждым следующим годом раздражала все меньше. В двадцать лет ее угнетала собственная невзрачность, но к сорока это едва ли имело значение. Время не пощадило большинство ее более хорошеньких ровесниц, и чем красивее они были в юности, тем тяжелее переживали его разрушительное воздействие.

Появилась новая покупательница, чьи безупречные волосы, шляпка, перчатки и модный костюм намекали на многообещающее сочетание достатка и тщеславия, и это стало для Джин знаком, что пора отбывать. Изобразив удовлетворенных покупателей, они с Маргарет выскользнули из магазина, незаметно попрощавшись.

– Интересно, как там мама, – сказала Маргарет, вертя сумочкой, когда они шли по Бедфорд-стрит по направлению к Чаринг-Кросс. – Она обещала сделать к чаю шпицбубен.

– Что такое шпицбубен?

– Это печенье с джемом.

– Я сегодня узнала столько новых слов, – задумчиво произнесла Джин. – Шпицбубен. Позолотная бронза. Мне тоже понадобится блокнот, чтобы их не забыть.



Когда они подходили к дому номер семь по Бердетт-роуд, Джин сказала:

– Ты должна решить, куда ты хочешь пойти в следующий раз. Может быть, в зоопарк, если ты там давно не была?

– Я бы хотела поплавать, – ответила Маргарет. – Но только если ты зайдешь со мной в воду. Если будешь просто сидеть и смотреть, это не считается.

– Я с удовольствием поплаваю.

– Мама не любит, поэтому мы никогда не ходим купаться.

Может быть, это связано с тем, что она из Швейцарии, где нет выхода к морю, подумала Джин. Хотя озер там предостаточно.

Она изложила эту гипотезу Маргарет, которая как следует ее обдумала, а потом сказала:

– Нет. Она просто не любит мочить волосы.

Сначала они решили, что в доме никого нет. Боковая калитка – обычный вход – была заперта на засов, но когда они позвонили в дверной звонок и вгляделись в цветное стекло, оказалось, что Гретхен спускалась к ним по лестнице с корзинкой белья для глажки под мышкой.

– Ты вся горячая, – буркнула Маргарет, высвобождаясь из приветственных материнских объятий.

– Прости, – сказала немного запыхавшаяся Гретхен, обмахиваясь подолом фартука. – Я была занята.

– Ты сделала шпицбубен?

У Гретхен вытянулось лицо.

– Ох, нет. Не сделала. Совсем закрутилась.

Маргарет скрутила личико в самый свирепый узел недовольства.

– Испеку сегодня вечером, когда закончу с глажкой, – пообещала ее мать.

– Но я хотела угостить Джин.

– Бедная мама, – сказала Джин, почувствовав, что Маргарет довольно несправедлива. А может, и избалована, хотя это слово ей было больно произносить даже про себя. – Она весь день надрывалась, пока мы гуляли и пили чай в “Симпсонс”.

– В самом деле? В “Симпсонс”? Маргарет! Ах ты маленькая обезьянка! Куда тебе еще шпицбубен!

Маргарет должным образом смутилась. У нее на самом деле доброе сердце, подумала Джин, и ее легко исправить.

– И мы зашли к папе в магазин. Мы помогли ему продать рубиновый кулон за двадцать фунтов!

Гретхен взглянула на Джин.

– Неужели? Здорово придумали. Вот он, наверное, удивился.

Что придумала это именно Маргарет, должно быть очевидно, во всяком случае Джин на это надеялась. Но решила не уточнять: это придало бы истории больше значения, чем нужно. Она все равно не могла задерживаться; ей предстояла встреча с матерью и подробный разбор клубничного чая, поэтому она попрощалась с Маргарет, которой не терпелось выйти из дома и пообщаться с Джемаймой.

Но как только женщины остались наедине, Гретхен опять об этом заговорила.

– Я так рада, что вы зашли к Говарду, – сказала она. – Видите ли, вы ему очень нравитесь, и так чудесно, что у него есть подруга, с которой можно поговорить.

Ее одобрение было такое подчеркнутое, что Джин заподозрила иронию или подвох. И забавно, что Говард описывал пользу от влияния Джин на Гретхен почти такими же словами. Она вспомнила ревнивую реплику матери: “Что-то крепко они за тебя взялись, уж не знаю почему”.

17

Дорогая Джин!
Не хотите ли вы в следующее воскресенье присоединиться к нашей семейной вылазке? Мы каждый год ездим к тете Говарда Эди собирать яблоки и орехи – это около Мейдстоуна. У нее прекрасный сад, там можно играть в теннис и устраивать пикники, и всегда получается отличный день на свежем воздухе.
Очень надеюсь, что вы сможете поехать с нами.
С наилучшими пожеланиями,
Гретхен

На следующий день после того, как пришло это письмо, Джин вновь обхаживала миссис Мэлсом. Подношением на этот раз послужили зеленая фасоль и помидоры с их грядки, а также сливы и красная смородина, которые Гретхен всучила ей на прошлой неделе. Миссис Мэлсом стояла на коленях на прихваченной в церкви подушечке и пропалывала цветники перед домом. При приближении Джин она, несмотря на ее протесты, приняла, опершись на вилы, вертикальное положение.

– Хочу попросить вас о небольшом одолжении, – сказала Джин, как только фруктово-овощные дары были приняты. – Меня не будет весь день в воскресенье, и я подумала, что, может быть, вы сможете в какой-то момент заглянуть к моей матери. Вы, кажется, единственная, к кому она испытывает симпатию.

Она почти покраснела от собственного бесстыдства.

Миссис Мэлсом вытерла испачканные в земле руки о юбку и на минутку оперлась на вилы, чтобы перевести дыхание.

– Конечно, милая. Я как раз говорила мистеру Мэлсому, что надо как-нибудь прокатить ее на “райли”.

– Это было бы прекрасно. Она так хорошо провела время на клубничном чаепитии.

Это не было слишком сильным искажением действительности. Миссис Суинни далеко не так критически оценила это мероприятие, как Джин опасалась, и объявила его “вообще говоря, сносным”.

– Правда? Я так рада. Я сомневалась. Мне показалось, что для нее было шумновато, но, кажется, клубника ей понравилась.

– О да, с аппетитом у нее все в порядке, – сказала Джин, пытаясь понять, не намекает ли миссис Мэлсом на некоторые злоупотребления. Хотя сама Джин остро чувствовала недостатки и слабости своей матери, мысль о том, что другие тоже их замечают и осуждают, ее все равно задевала.

Теперь миссис Мэлсом предстояло обсудить с мужем возможность воскресного выезда за город на машине. Джин возвращалась домой с уже привычным для нее сложным чувством; легкое приподнятое настроение – и растущая тяжесть на сердце; тяжесть все росла, потому что Джин все яснее понимала: главной движущей силой этих схем и планов была мысль о том, что она увидит Говарда.



В назначенное утро мать, которую Джин большую часть вечера накануне вводила в требуемое состояние духа, проснулась после некрепкого ночного сна в плохом настроении и собралась, кажется, отказаться от поездки. Джин понадобилось все ее терпение, чтобы склонить ее к согласию, и вот наконец она была одета, причесана, накрашена и загружена в “райли”, будто в повозку, которая повезет ее в последний путь.

Когда Джин появилась у Тилбери, Говард на подъездной дорожке накачивал колесо “вулсли”, а Гретхен в кухне укладывала в корзинку для пикника еду, которой хватило бы на десяток голодных мужчин. Пирог с телятиной и свининой, цыпленок, сэндвичи с вареным яйцом, пресловутый шпицбубен, сконы с начинкой, “цопф” – любимый хлеб тети Эди, швейцарская плетенка – одно из коронных блюд Гретхен, а еще помидоры и сливы из сада.

На ней было одно из ее собственных творений – открытое хлопчатобумажное батистовое платье с юбкой в сборку и ярким рисунком из маков. Джин, которая из приглашения заключила, что им предстоит трудиться физически и залезать на деревья, надела саржевые брюки, блузку с коротким рукавом и спортивные туфли.

– Чувствую себя оборванкой, – сказала она. – Я думала, придется карабкаться на деревья.

– Это я всегда предоставляю Говарду и Маргарет, – сказала Гретхен. – Но вы отлично выглядите. А тетю Эди формальности не интересуют.

На кухню забрела Маргарет, сжимая две теннисные ракетки, не жизнерадостная, как обычно, а с нездорово-бледным лицом, как будто ее тошнит. Пару минут она безо всякого энтузиазма наблюдала за приготовлениями матери.

– Я не могу найти теннисные мячики, и у меня болит живот, – сказала она.

– Мячи в шкафу под лестницей, – ответила Гретхен. – Я их там недавно видела. Ты как себя чувствуешь? – добавила она, заметив болезненный вид дочери. – Что-то ты бледная.

В ответ Маргарет бросила ракетки и вылетела из кухни, зажав рот рукой. Раздался топот по лестнице, и тут же за ним – отдаленный звук рвоты.

Женщины обменялись тревожными взглядами, и Гретхен побежала выяснять, в чем дело, а Джин осталась на кухне, чувствуя себя совершенно бесполезной. Поездка сегодня наверняка не состоится, ее перенесут на другой день, миссис Мэлсом придется просить об очередном одолжении, и лимит ее кредита будет опасно превышен.

Вошел Говард, держа испачканные маслом руки на весу.

– Все готово, – сказал он. – Шины накачаны. Масло и вода долиты. Ящик с инструментами в багажнике. А как обстоят дела с продуктами питания?

– Возникли непредвиденные обстоятельства, – сказала Джин. – Кажется, Маргарет стошнило. Она сказала, что плохо себя чувствует, и побежала наверх.

– Она утром не стала завтракать, – сказал Говард. – Это было странно. Бедная старушка Мэгги.

К ним присоединилась встревоженная Гретхен: