Королева. А разве вы когда-нибудь копали?
Я решил, что в конечном счете он прав, желая узнать будущее, ведь счет можно вести не только годами, но и месяцами и даже неделями.
Гофмейстерина. Да, ваше величество, у меня было прелестное зеленое ведерко и совочек.
Королева. Почему же вы их мне никогда не показывали?
И вот тут мадам Жоли вошла в приемную. У нее были очень черные крашеные волосы, собранные на затылке, и проницательные глаза, что естественно для ясновидящей. Бросив взгляд на месье Соломона, она как-то растерялась, и у меня даже мелькнула мысль, что она откажется его принимать.
Гофмейстерина. Ах, я потеряла их в саду, когда мне было три года…
Мы встали.
Королева. Вы, очевидно, не только безумны, но и рассеянны от природы. Берите метлу да не потеряйте. Она казенная!
Западный посол. А нам что прикажете делать, ваше величество?
— Мадам, — проговорил месье Соломон изысканным тоном.
Королева. Вы занимались каким-нибудь спортом у себя на родине, господин посол?
Западный посол. Я играл недурно в теннис, ваше величество.
— Месье…
Королева. Ну, так берите лопату! (Восточному Послу.) А вы, господин посол?
Восточный посол. В золотые годы молодости я скакал на арабском коне.
— Мне назначено свидание.
Королева. Скакали? В таком случае протаптывайте дорожки!
— Догадываюсь.
Восточный посол разводит руками и отходит в сторону. Все, кроме него, работают.
Еще один персонаж, который позволяет себе лишнее.
А ведь и правда от этого становится теплее. (Вытирает со лба пот.) Я даже взопрела!
Гофмейстерина. Ах!
— Извините, что я вас так внимательно разглядываю, но в моей профессии первое впечатление очень важно.
— Я вас прекрасно понимаю.
Все от удивления перестают работать и смотрят на королеву.
— Входите, входите.
Королева. Разве я не так сказала?
Она с любезным видом повернулась ко мне:
Профессор. Нет, вы сказали совершенно правильно, ваше величество, но осмелюсь заметить, что выражение это не вполне светское, а, так сказать, народное.
Королева. Ну что ж, королева должна знать язык своего народа! Вы сами повторяете это мне перед каждым уроком грамматики!
— Месье, вы ждете своей очереди? Черт подери!
Профессор. Боюсь, что вы, ваше величество, не совсем верно поняли мои слова…
— Естественно, мадам, я жду своей очереди, мы все ждем своей очереди, но для этого мне консультация не нужна, так что я с тем же успехом могу ждать на улице.
Начальник королевской стражи. А вы говорили бы попроще. Вот как я, например: раз, два, шагом марш — и все меня понимают.
Королева (бросая метлу). Раз, два, — бросайте метлы и лопаты! Мне надоело мести снег! (Начальнику королевской стражи.) Куда девались эти женщины, которые должны показать нам, где растут подснежники?
Я ждал сорок минут. Сорок минут, чтобы предсказать будущее типу, которому восемьдесят четыре года.
Королевский прокурор. Я опасаюсь, что эти преступницы обманули стражу и скрылись.
Королева. Вы отвечаете за них головой, начальник королевской стражи! Если их не будет здесь через минуту…
Когда месье Соломон спустился, вид у него был довольный.
Звон колокольчиков. Ржанье лошадей. Из-за кустов выходят мачеха, дочка и падчерица. Их окружает стража.
— У нас была хорошая беседа.
Начальник королевской стражи. Здесь они, ваше величество!
— Что же она вам предсказала?
Королева. Наконец-то!
— Особых подробностей она мне не сообщила, потому что видимость была неважная, как она объяснила. Но волноваться мне не надо. Я на пороге долгого периода спокойной жизни. А перед этим мне предстоит встреча. А также большое путешествие…
Мачеха (озираясь по сторонам, про себя). Ишь ты, озеро! Ведь вот врешь, врешь, да ненароком и правду соврешь! (Королеве.) Ваше величество, привела я вам свою падчерицу. Не извольте гневаться.
У меня похолодела спина, и я бросил торопливый взгляд в зеркальце заднего вида, но нет, никакой иронии, он глядел на мир со своей обычной доброй улыбкой.
Королева. Подведите ее сюда. Ах, вот ты какая! Я думала, какая-нибудь мохнатая, косолапая, а ты, оказывается, красивая. (Канцлеру.) Не правда ли, она очень мила?
— Я подумаю о том, что она говорила.
Канцлер. В присутствии моей королевы я никого и ничего не вижу!
Королева. У вас, должно быть, замерзли очки. (Профессору.) А вы что скажете?
— Не надо об этом думать, месье Соломон.
Профессор. Я скажу, что зимой в странах умеренного климата…
— Я не очень-то люблю коллективные путешествия.
Восточный посол. Какой же это умеренный климат? Совсем не умеренный. Чересчур холодный климат!
Профессор. Простите меня, господин посол, но в географии он называется умеренным… Итак, в странах умеренного климата жители носят зимой теплую одежду из меха и пуха.
— Вы можете поехать один.
Королева. «Муха — пуха»… Что вы хотите сказать?
Профессор. Я хочу сказать, что эта девушка нуждается в теплой одежде. Смотрите, она совсем замерзла!
— Мне хотелось бы увидеть оазисы на юге Туниса… У меня заныло сердце.
Королева. На этот раз вы, кажется, правы, хотя могли бы говорить покороче. Вы пользуетесь каждым удобным случаем, чтобы дать мне урок географии, арифметики или даже пения!.. Принесите этой девушке теплую одежду из меха и пуха, или, говоря по-человечески, — шубу!.. Ну вот, наденьте на нее!
Падчерица. Спасибо.
— Вы их посетите, месье Соломон. Это не проблема. Оазисы на месте, они ждут вас. Вы еще успеете увидеть все, что захотите, и даже то, чего не хотите. Не знаю, что она вам сказала, эта ясновидящая, но я вам говорю, что вы их увидите, эти оазисы, ручаюсь, и все тут. В нужный день вы всегда, слава богу, сумеете купить билет, в них нет недостатка. Вы даже можете взять билет с открытой датой, если захотите, и тогда вы не будете вынуждены уехать в какой-то заранее определенный день. Поедете, когда захочется.
Королева. Подожди благодарить! Я тебе еще корзину золота дам, двенадцать бархатных платьев, башмачки на серебряных каблучках, по браслету на каждую руку и по алмазному кольцу на каждый палец! Хочешь?
— Вы в самом деле думаете, что Средиземноморский клуб…
Падчерица. Спасибо. Только мне ничего этого не надо.
Королева. Совсем-совсем ничего?
— Не знаю, занимается ли этим Средиземноморский клуб, но у него нет монополии. Вы вовсе не обязаны быть в какой-то группе, вы можете уехать один.
Я проводил его домой, поставил машину в гараж и вернулся к себе. Я застал Чака, который хотел заниматься, и Йоко, который хотел играть на гармонике, это был настоящий конфликт взаимоисключающих интересов, никто не желал уступать, и они тут же наорали друг на друга. Я им рассказал, что месье Соломона настолько терзают страхи, что он пошел к ясновидящей, но им на это было явно наплевать. Что ж, они и я — мы решаем не одну и ту же задачку.
Падчерица. Нет, одно колечко мне нужно. Не десять ваших, а одно мое!
Королева. Разве одно лучше, чем десять?
Падчерица. Для меня лучше, чем сто.
Я поднял с пола журнал, там был набранный крупным шрифтом заголовок: «Я видел, как плакали спасатели от своего бессилия», и я снова представил себе, просто увидел, как у меня на глазах умирают двадцать пять тысяч птиц в Бретани, погрязших в мазуте. И тут я почему-то вспомнил мадемуазель Кору и прикинул, что уже почти пора идти к ней. Я принял душ, надел чистую рубашку и куртку. Как бы то ни было, ехать в Бретань бессмысленно, птицы все равно обречены. В статье даже перечисляют породы: тупики, бакланы, пингвины и олуши из Бассана; были там названы еще и другие породы, но я не хотел их запоминать. Когда не знаешь названий, получается не так лично и кажется их меньше. Если бы я не повстречал в жизни месье Соломона, мадемуазель Кору и всех остальных, я, наверное, меньше думал бы об этих птицах. Когда вы видите на улице очень старую женщину, у которой ноги почти отказали, но она все же вышла за покупками и передвигается крошечными шажками, не сгибая коленок, ток-ток-ток, вы обращаете на нее внимание, но в самом общем виде, не задерживаетесь на этой мысли и не кидаетесь к ней со своим, так сказать, готовым платьем, чтобы помочь. Вот я, например, знаю, что киты скоро совсем исчезнут, и королевские бенгальские тигры тоже, и что с большими обезьянами дело дрянь, но вас это задевает куда больше, если эти беды происходят с кем-то, кого вы знаете лично. Нет никаких сомнений в том, что если я буду продолжать возиться со всеми, кто звонит по телефону, то дело кончится тем, что я тоже стану королем готового платья. Одной симпатии на самом-то деле тут недостаточно, надо бы найти что-то другое, делать куда больше, вместо того чтобы умирать как дураки.
Мачеха. Не слушайте ее, ваше величество!
Дочка. Она сама не знает, что говорит!
А что до готового платья, то на днях я увидел на улице Барон нечто весьма забавное. Там прежде было похоронное бюро, а в его витрине красовались фотографии гробов высшего качества. Потом там сделали ремонт, и знаете, что теперь на месте похоронного бюро? Магазин готового платья. Этим все сказано.
Падчерица. Нет, знаю. Было у меня колечко, а вы его взяли и отдать не хотите.
Дочка. А ты видела, как мы его брали?
Падчерица. И не видела, а знаю, что оно у вас.
16
Королева (Мачехе и дочке). А ну-ка, дайте мне сюда это колечко!
Мачеха. Ваше величество, верьте слову, — нет его у нас!
Я забежал в закусочную, чтобы что-то съесть. Было уже девять вечера, Тонг закончил свою смену, и такси стояло в гараже.
Дочка. И не было никогда, ваше величество.
Королева. А сейчас будет. Давайте колечко, а не то…
Я поработал на нем безо всякого толка с полчаса, потом выключил счетчик и поехал за мадемуазель Корой. Я принес ей букет цветов в духе тех, которые ей когда-то дарили. Надо иметь в виду, что цветы играют важную роль в жизни женщин, когда их им преподносят, но еще более важную, когда их уже не преподносят. Сперва все реже и реже, а потом и совсем прекращают.
Начальник королевской стражи. Поскорее, ведьмы! Королева гневается.
Дочка, взглянув на королеву, вынимает из кармана кольцо.
Когда я вручил мадемуазель Коре букет, который хозяйка цветочного магазина на улице Менар сама составила, она тут же погрузила свое улыбающееся лицо в незабудки, и в эту минуту из-за тонкой талии, сохранившейся женственности фигуры и еще из-за того, что лицо ее было скрыто цветами, аромат которых она вдыхала, она выглядела молоденькой девушкой. На ней было темно-зеленое платье с поясом янтарного цвета, украшенное маленькой брошкой в виде ее знака Зодиака. Мадемуазель Кора была Рыбой. Она долго простояла вот так, вдыхая аромат цветов, и клянусь вам, я ей доставил удовольствие. Конечно, когда она в конце концов подняла лицо, сразу стало видно, что жизнь проехалась по нему. Но я тут же взял ее за руку, чтобы дать почувствовать, что это не имеет никакого значения. Плевать мне было на то, сколько ей уже стукнуло — шестьдесят три или шестьдесят пять, мне ни к чему было в это вникать, это как с большими обезьянами, китами или бенгальскими королевскими тиграми, вам не важно знать, сколько им лет, чтобы возмущаться, протестовать, пытаться их защитить от полного истребления. Я за защиту всех видов живого безо всякого исключения, именно этого нам не хватает.
Падчерица. Мое! Другого такого и на свете нет.
Мачеха. Ах, доченька, зачем же ты чужое кольцо спрятала?
Единственное, что мне было в тягость, это избыток косметики на лице мадемуазель Коры. Думаю, это от привычки гримироваться перед выступлением на сцене, а не из желания скрыть свой возраст, но так или иначе меня это смущало. Она так густо намазала губы ярко-красной жирной помадой да еще увлажняла их все время языком, наложила столько слоев краски на веки — черным, синим и белым карандашами, особенно синим и белым, да так обильно покрыла каждую ресничку в отдельности черной тушью, что легко было ошибиться по поводу моей профессии. Я был просто в бешенстве. Но потом я сказал себе, что женщина, которая уже не похожа на себя, оказывается, наверно, в очень трудном положении, коварным образом, так сказать исподтишка, она стала другой, и произошло это настолько постепенно, что она об этом просто забыла, не в силах этого учесть. У мадемуазель Коры сохранилась привычка быть молодой, она злоупотребляла косметикой подобно тому, как некоторые люди одеваются не по сезону, носят зимой легкие весенние платья и ужасно простужаются. И мне стало стыдно. Не из-за мадемуазель Коры, а просто — стыдно. Это ее право — попытаться защитить себя, а я просто жалкая тварь, и у меня не хватает мужества отстаивать свои убеждения.
Дочка. Да вы же сами сказали — в карман положи, коли на палец не лезет!
Мадемуазель Кора заметила, что удивила меня, и тихонько провела рукой по своим волосам, шее и заулыбалась от радости. Я взял обе ее руки в свои и свистнул по-американски.
Все смеются.
— Как вы хорошо выглядите, мадемуазель Кора!
Королева. Красивое колечко. Откуда оно у тебя?
— В этом платье я год назад выступала по телевизору, — сказала она. — Был фестиваль жанровой песни, и тогда они вспомнили обо мне.
Падчерица. Мне его дали.
Теперь, обдумав все как следует, я нахожу, что радио правильно советовало тем, кто хочет бороться с пролитой в океан нефтью, приезжать не поодиночке, а группами человек в тридцать.
Королевский прокурор. А кто дал?
Падчерица. Не скажу.
Она еще раз подошла к зеркалу, чтобы убедиться, что все в порядке.
Королева. Э, да ты и вправду упрямая! Ну, знаешь что? Так и быть, бери свое колечко!
Падчерица. Правда? Вот спасибо!
Я мысленно пытался прикинуть, на что она, собственно говоря, живет. Воспоминания дохода не приносят. Она не могла откладывать деньги на черный день, потому что это стало теперь невозможным. Однако было видно, что она ни в чем не нуждается.
Королева. Бери да помни: я даю тебе его за то, что ты покажешь мне место, где вчера собирала подснежники. Да поскорее!
Падчерица. Тогда не надо!..
Ей пришла вдруг в голову новая идея, она подбежала к стенному шкафу, открыла ящик, вынула шарф янтарного цвета и обвязала им шею.
Королева. Что? Не надо тебе колечка? Ну, так ты никогда его больше не увидишь! Я его в воду брошу, в прорубь! Жалко? Мне и самой, может быть, жалко, да ничего не поделаешь. Говори скорее, где подснежники. Раз… два… три!
Падчерица (плачет). Колечко мое!
— Поедем на моей машине?
Королева. Думаешь, я и в самом деле бросила? Нет, вот оно еще здесь, у меня на ладони. Скажи только одно слово — и оно будет у тебя. Ну? Долго ты еще будешь упрямиться? Снимите с нее шубку!
Дочка. Пусть мерзнет!
— Я приехал на своем такси, мадемуазель Кора. Нет смысла брать вашу.
Мачеха. Так ей и надо!
В машине она снова вся отдалась воспоминаниям. Она начала ходить на танцы в шестнадцать лет. Это было время аккордеона. У отца было небольшое бистро неподалеку от Бастилии, которое он продал, когда мать его бросила.
С падчерицы снимают шубку. Королева в гневе ходит взад и вперед. Придворные провожают ее глазами. Когда королева отворачивается, старый солдат набрасывает на плечи падчерицы свой плащ.
— Она была костюмершей в Казино де Пари. Когда мне было лет десять, я постоянно торчала за кулисами. Это и правда была великая эпоха, такого больше никогда не повторится: Жозефина Бейкер, Морис Шевалье, Мистенгет…
Королева (оглянувшись). Это что значит? Кто посмел? Говорите!
Она засмеялась, а потом запела: Мой избранник…
Молчание.
Я знал, что она пела, только чтобы просветить меня по истории тех лет, но все же она при этом время от времени бросала на меня многозначительные взгляды, а когда кончила петь, глаз не отвела, словно я ей кого-то напоминал своей простонародной физиономией. Потом она вздохнула, а я совсем не знаю, что полагается говорить в таком случае. Я нажал на акселератор и стал описывать бедственное положение Бретани из-за загрязнения ее прибрежных вод нефтью, чтобы переключить внимание мадемуазель Коры на другую тему.
Ну, видно, на нее плащи с неба валятся! (Замечает старого солдата без плаща.) А, вижу! Подойди-ка сюда, подойди… Где твой плащ?
Старый солдат. Сами видите, ваше величество.
— Большего экологического свинства у нас и вообразить нельзя, мадемуазель Кора, — говорил я. — Страшный удар по всему живому в море… Устрицы дохнут как мухи… У морских птиц там были свои убежища… места, где они могли надежно укрыться от всего… Так вот, представляете, из-за этой плавающей нефти погибло больше двадцати пяти тысяч особей.
Королева. Да как же ты осмелился?
Старый солдат. А мне, ваше величество, что-то опять жарко стало. Взопрел, как говорится у нас в простом народе. А плащ девать некуда…
Я надеялся, что мои разговоры помогут ей не думать о себе.
Королева. Смотри, как бы тебе еще жарче не стало! (Срывает с падчерицы плащ и топчет его ногами.) Ну что, будешь упрямиться, злая девчонка? Будешь? Будешь?
Профессор. Ваше величество!
— Случаются экологические катастрофы, избежать которых невозможно, но тем более необходимо не допускать тех, которые можно предотвратить. Бывает, что все складывается так, а не иначе, это закон, и никуда тут не денешься, но в данном случае этого вполне могло бы и не произойти.
Королева. Что такое?
Профессор. Это недостойный поступок, ваше величество. Велите отдать этой девушке шубку, которую вы ей подарили, и кольцо, которым она, видимо, очень дорожит, а сами поедем домой. Простите меня, но ваше упрямство не доведет нас до добра!
— Да, это очень печально, все эти птицы, — сказала она.
Королева. Ах, так это я упрямая?
Профессор. А кто же, осмелюсь спросить?
— И рыбы.
Королева. Вы, кажется, забыли, кто из нас королева — вы или я, — и решаетесь заступаться за эту своевольную девчонку, а мне говорить дерзости!.. Вы, кажется, забыли, что слово «казнить» короче, чем слово «помиловать»!
— Да, и рыбы тоже.
Профессор. Ваше величество!
Королева. Нет-нет-нет! Я и слушать вас не хочу больше. Сейчас я велю бросить в прорубь и это колечко, и девчонку, и вас вслед за ней! (Круто поворачивается к падчерице.) В последний раз спрашиваю: покажешь дорогу к подснежникам? Нет?
— У меня есть африканский друг Йоко, он уверяет, что мы слишком мало думаем о чужих несчастьях, поэтому мы всегда недовольны. Она удивилась.
Падчерица. Нет!
Королева. Прощайся же со своим колечком и с жизнью заодно. Хватайте ее!.. (С размаху бросает колечко в воду.)
— Странное рассуждение… Я что-то не понимаю. Чтобы быть довольным, надо думать о чужих несчастьях? Послушайте, ваш друг мне совсем не нравится. Низкая душа.
Падчерица (рванувшись вперед)
Ты катись, катись, колечко,
На весеннее крылечко,
В летние сени,
В теремок осенний
Да по зимнему ковру
К новогоднему костру!
— Да нет, вовсе не так. Но просто когда думаешь о всех этих тварях, обреченных на вымирание, то твоя личная судьба уже не кажется такой несчастной. Ее это не убедило.
Королева. Что, что такое она говорит?
— Такое объяснение нас может далеко завести.
Поднимается ветер, метель. Вкось летят снежные хлопья. Королева, придворные, мачеха с дочкой, солдаты стараются укрыть головы, защитить лица от снежного вихря. Сквозь шум вьюги слышен бубен Января, рог Февраля, мартовские бубенчики. Вместе со снежным вихрем проносятся какие-то белые фигуры. Может быть, это метель, а может быть, и сами зимние месяцы. Кружась, они на бегу увлекают за собой падчерицу. Она исчезает.
— Конечно далеко, но нельзя же беспокоиться только о себе, не то и вправду спятишь. Когда думаешь о Камбодже и тому подобных вещах, меньше сосредоточиваешься на себе. А когда мало думаешь о других, то уделяешь слишком много внимания тому, что происходит лично с тобой, мадемуазель Кора.
Королева. Ко мне! Скорее!
Я замолчал и спросил себя, что я, собственно говоря, здесь делаю с этой тетенькой, которая пока еще всецело занята собой и не имеет никакого представления о размахе постигшего нас бедствия. В результате я замкнулся и стал смотреть в одну точку, и это тоже никуда не годилось, потому что получалось, будто нам нечего сказать друг другу. Потом я украдкой взглянул на нее, чтобы выяснить, не огорчена ли мадемуазель Кора, но я сразу увидел, что нет, она мне весело улыбалась, вид у нее был совсем праздничный, и я тут же себя тоже хорошо почувствовал, я не зря терял время, хотя и не входил в группу из тридцати спасателей. Мы оба расхохотались, потому что нам было приятно быть вместе.
Ветер кружит королеву и всех придворных. Люди падают, поднимаются; наконец, ухватившись друг за друга, превращаются в один клубок.
— Ну так что, мадемуазель Кора?
Голос гофмейстерины. Держите меня!
Голос мачехи. Доченька! Где ты?
— Ну так что, мой маленький Жанно? И мы снова рассмеялись.
Голос дочки. Сама не знаю где!.. Пропала я!..
Разные голоса. Домой! Домой! Лошадей! Где лошади? Кучер! Кучер!
— Мадемуазель Кора, знаете ли вы, почему цапля, когда стоит, всегда поднимает вверх одну ногу?
— Нет, а почему?
Все, приникнув к земле, замирают. В шуме бури все чаще слышны мартовские бубенчики, а потом апрельская свирель. Метель утихает. Становится светло, солнечно. Чирикают птицы. Все поднимают головы и с удивлением смотрят вокруг.
— Если бы она задирала обе, то сломала бы себе шею.
Королева. Весна наступила!
Профессор. Не может быть!
Она чуть не умерла со смеху. Она наклонилась, положила руку на сердце, так безудержно она хохотала.
Королева. Как это не может быть, когда на деревьях уже раскрываются почки!
Западный посол. В самом деле, раскрываются… А это что за цветы?
— А знаете ли вы, почему, когда целишься, всегда закрываешь один глаз? Она покачала головой, говорить она не могла, настолько ее наперед смешил мой вопрос.
Королева. Подснежники! Все вышло по-моему! (Быстро взбегает на пригорок, покрытый цветами.) Стойте! А где же эта девушка? Куда девалась твоя падчерица?
Мачеха. Нет ее! Убежала, негодная!
— Потому что если закрыть оба глаза, то вообще ничего не увидишь. Это было выше ее сил. Она просто плакала от смеха. А я еще минуту назад думал, что нам нечего сказать друг другу.
Королевский прокурор. Ищите ее!
Королева. Мне она больше не нужна. Я сама нашла подснежники. Посмотрите, сколько их. (С жадностью бросается собирать цветы. Перебегая с места на место, она отдаляется от всех и вдруг замечает прямо перед собой огромного Медведя, который, видимо, только что вышел из берлоги.) Ай! Кто вы такой?
Медведь наклоняется к ней. На помощь королеве с двух разных сторон бегут старый солдат и профессор. Профессор на бегу грозит Медведю пальцем. Остальные спутники королевы в страхе разбегаются. Гофмейстерина пронзительно визжит.
17
Профессор. Ну-ну!.. Брысь! Кыш!.. Пошел прочь!
Солдат. Не шали, малый!
В «Слюш» я заглядываю каждую неделю, а то и чаще и, естественно, всех там знаю. Такого рода баров в городе хоть отбавляй, и, конечно, было бы лучше выбрать такой, где меня не знают. Но мне было наплевать, что мое появление там с женщи ной, которая годилась мне в матери и даже чуть ли не в бабушки, могло вызвать глумливую улыбку. И если мне это и было неприятно, то исключительно из-за мадемуазель Коры. Она взяла меня под руку и слегка прижалась ко мне, а за стойкой как раз сидела знакомая мне девчонка Кати, и ее губы скривились в ту самую улыбочку, о которой я вам говорил. Эта стерва, взгромоздившись на табурет, изображала из себя блядь, хотя на самом-то деле работает в булочной своего отца на улице Понтье. Когда мы проходили мимо нее, она смерила мадемуазель Кору таким взглядом, что, будь я ее отцом, я ей влепил бы хорошую оплеуху. Она пялила глаза на мадемуазель Кору, разглядывала с головы до ног, будто тем, кто старше шестидесяти лет, вход сюда заказан, и я почувствовал себя так, словно сделал что-то непристойное. Я с Кати переспал раза три или, может, четыре, но это еще не основание, чтобы так себя вести. Мы не успели дойти до столика, как она обернулась к Карлосу, который стоял за стойкой бара, и стала ему что-то нашептывать, не спуская с нас глаз. Есть такие отвратительные определения типа «бабуся с приветом», которые невозможно проглотить молча, а мне показалось, что я слышу именно это.
Медведь, поглядев направо и налево, медленно уходит в чащу. Придворные сбегаются к королеве.
— Извините, мадемуазель Кора.
Королева. Кто же это был?
Я ее чуть отодвинул от себя и подошел к Кати.
Солдат. Бурый, ваше величество.
Профессор. Да, бурый медведь — по-латыни урсус. Очевидно, его пробудила от спячки ранняя весна… Ах, нет, простите, оттепель!
— Что-нибудь не так?
Королева. У меня во дворце сто игрушечных медведей — плюшевых, бархатных, резиновых, золотых и бронзовых. Но этот на них нисколько не похож. Он настоящий…
Начальник королевской стражи. А что, этот настоящий медведь не тронул вас, ваше величество?
— Да ты что?
Королевский прокурор. Не поранил?
Гофмейстерина. Не поцарапал?
— Я-то ничего.
Королева. Нет, он мне только сказал на ухо два слова. Про вас, гофмейстерина!
— Ну ты даешь!
Гофмейстерина. Про меня? Что же он сказал про меня, ваше величество?
Королева. Он спросил, почему кричите вы, а не я. Это его очень удивило!
— Ух, как бы я тебе сейчас по роже врезал!
Гофмейстерина. Я кричала от страха за вас, ваше величество!
Карлос громко хохотал, а у стойки стояли еще два или три типа, готовых разделить его веселье. Я мог бы разбить им всем морды, так я был взбешен.
Королева. Вот оно что! Пойдите объясните это медведю!
Гофмейстерина. Извините, ваше величество, но я очень боюсь мишек и мышек!
Они разом перестали смеяться, они прекрасно видели, что мне надо было разрядиться, а вокруг, кроме них, никого не было, так что они тут же сообразили, что они могут мне сгодиться.
Королева. Ну, так собирайте подснежники!
Гофмейстерина. Но я их больше не вижу…
— Не будь сукой, Кати!
Канцлер. В самом деле, где же они?
Королева. Исчезли!
Я не дал ей возможности ответить — когда начинается обмен любезностями, этому нет конца. Я вернулся к мадемуазель Коре, которая разглядывала афишу «Шесть пистолей», висевшую на двери туалета.
Начальник королевской стражи. Зато появились ягоды!
Мачеха. Ваше величество, извольте поглядеть — земляника, черника, голубика, малина — все, как мы вам рассказывали!
— Извините меня, мадемуазель Кора.
Гофмейстерина. Голубика, земляника! Ах, какая прелесть!
Дочка. Сами видите, мы правду говорили!
— Это подруга?
Солнце светит все ослепительнее. Жужжат пчелы и шмели. Лето в разгаре. Издали слышны гусли Июля.