«Досадно», – подумала я, но вслух сказала:

– Ну, раз заварил кашу, так не жалей масла. Я по-прежнему хочу по максимуму использовать свое время и возможности для тренировок. На 100 %. На пятьсот.

В тот вечер в Базовом лагере мы попрощались с Клиффом и встретились за ужином с командой, которая двигалась по одному с нами маршруту, только в обратном порядке. Они только что пришли с Чо-Ойю, так и не побывав на вершине, и так же жаждали услышать наши впечатления, как и мы желали обменяться с ними опытом. Мы закидали друг друга вопросами о ветре, глубине снега и условиях в лагере. У меня сердце упало, когда онипринялись устало рассказывать, что там снег, и снег, и снег, и несмолкающий грохот лавин. Зазвонил спутниковый телефон, и я пересела на самый краешек своего стула.

– Ага… Угу… Ну, ничего себе… Хорошо, – Дэниел говорил одними только загадочными междометиями, и ни выражением лица, ни жестом не выдал, о чем шел разговор.

Когда он отключился, я вопросительно толкнула его локтем.

– Мы в деле, – ответил он. – Дануру и Карма Рита Шерпа из высотной команды лагеря Чо-Ойю готовы остаться, Каджи Шерпа, повар, тоже, а это значит, мы можем попытаться пойти на вершину.

– Да! – я подскочила и обняла его.

– Ну, что скажешь, Норман? – поинтересовался Дэниел.

Норман, сидевший в углу, поднял вверх большие пальцы, однако его улыбка была похожа даже не на ухмылку, а на гримасу.

Глава 9

Если ты не хочешь сказать мне «намасте» 30 , убирайся к черту с моей дороги. Тереза Джудичи «Настоящие домохозяйки Нью-Джерси»
Передовой базовый лагерь Чо-Ойю располагался у подножия перевала Нангпа Ла, через который проложен традиционный торговый путь между Тибетом и Непалом. Он проходит в нескольких километрах к западу от Чо-Ойю и в 30 км к северо-западу от Эвереста на высоте 5700 м. В 2006 году группа безоружных тибетских паломников попыталась воспользоваться перевалом, чтобы уйти из Тибета, и китайские пограничники расстреляли их, когда те пробирались по грудь в снегу.

Кажди Шерпу, повара нашего лагеря, я знала еще по своей предыдущей экспедиции Чо-Ойю. Увидев меня, он приветственно замахал, а я подбежала, чтобы обнять его. Приятно было видеть знакомое лицо.

– Как же я рада, что ты с нами, – сказала я. – Спасибо, что вы дали нам шанс пойти к вершине.

Предыдущая команда, благослови их сердца и души, оставила нам три палатки, а также нечто вроде душа – ведро с ковшиком в отдельной палатке, где можно было встать в полный рост и поливать голову водой, что было роскошью. Нам не нужно было акклиматизироваться, потому что мы недавно уже совершили восхождение, поэтому план был довольно прост: воспользоваться любым возможным «окном» в погоде и отправляться. Идти вверх, и все. Первый лагерь, второй лагерь, вершина. До сих пор мне удавалось держаться поближе к Дэниелу и Ками Шерпе, успешно избегая любого контакта с Норманом, но теперь Ками Шерпы тут не было, и, когда мы разбирали снаряжение в передовом базовом лагере Чо-Ойю, Норман обратился к Дэниелу:

– Я надеюсь, ты не станешь проводить все свое время с Ванессой, как это было на Шишабангме.

– О чем ты? – Дэниел поднял глаза с изумленной полуулыбкой.

– Нам с тобой следует поселиться в одной палатке, – заявил Норман Дэниелу. – А Ванесса может разделить палатку с шерпой.

– Что ты несешь? Он руководит нашей экспедицией, – сказала я. – Мы все были…

– Чушь собачья! – Норман неуклюже поднялся во весь рост, и я подалась назад.

– Эй! Эй! – вмешался Дэниел. – Ну-ка, успокоились, вы, оба, – он посмотрел на Нормана, потом перевел взгляд на меня, ощущая напряжение. – Что между вами происходит?

Я сунула руки поглубже в карманы брюк и ничего не ответила. Норман пробормотал что-то о том, как следует распределять групповое снаряжение.

– Завтра нам предстоит долгий путь. Давайте немного поспим, – вздохнул Дэниел.

После дня отдыха, когда мы заново укладывали снаряжение для восхождения, мы взяли рюкзаки и направились в первый лагерь на высоте 6400 м, но по пути я допустила типичную для новичка ошибку. В первом лагере я неосмотрительно поставила на камень свою бутылку с водой Nalgene, и не прошло и доли секунды, как она опрокинулась и, красиво перевернувшись в воздухе, улетела с утеса в долину.

– Да чтоб тебя, – простонала я, наблюдая, как бутылка отскакивает от валунов и исчезает в кустах. – Как так получилось?

Дэниел связался по рации с базовым лагерем, и примерно через час, словно по волшебству, Каджи прислал мне с шерпой одну из своих бутылок воды. Она была ярко-розовой и немного грязной, но мне было так приятно, что я рассмеялась.

– Это так мило с его стороны!

– Заткнись, тупая, – бормоча, протиснулся мимо меня Норман.

Когда мы прибыли в первый лагерь, Дэниел сказал:

– Ванесса, иди вперед и устраивайся с Дануру Шерпой. Норман, ты со мной.

Я приказала себе не искать в его словах второе значение и лишний раз повторила про себя, что надо сосредоточить усилия на том, что я могу сделать. Надо пить воду. Надо съесть порцию острой лапши. Надо получше выспаться ночью. Мне понадобится спокойный настрой и непоколебимая концентрация, чтобы двигаться вдоль покрытого снегом и льдом хребта, а затем забраться на невысокий, но технически сложный ледяной выступ, чтобы добраться до второго лагеря на высоте 7040 м. На следующий день мы дошли до второго лагеря и решили попытаться подняться на вершину прямо оттуда, так как чувствовали себя сильными, здоровыми и должным образом акклиматизированными. Я надеялась немного поспать перед выходом, который был назначен на полночь, но поняла, что никак не могу успокоиться.

Никому никогда не удается погрузиться в полноценный глубокий сон в ночь перед восхождением. Слишком много беспокойства и предвкушения. Не помогало и то, что мне было слышно, как Дэниел с Норманом болтают и смеются так непринужденно, что захотелось выйти и швырнуть камнем в их палатку. Я лежала в спальнике и читала книгу Фатимы Бхутто «Песни крови и меча: Мемуары дочери», трогательный портрет политической жизни Пакистана. В конце концов я задремала, прокручивая в голове насыщенную событиями жизнь Бхутто.

Мой утренний ритуал начался в 11 часов вечера: горячая вода для овсянки, набор для восхождения, стельки с подогревом Hotronics, кошки, рукавицы, кислород. Выйдя из палатки, я увидела впереди свет налобников Нормана и Дэниела, они походили на двух светлячков и отошли уже довольно далеко, и я подумала: «Вот ведь черт! А не взять бы им свое мужское братство со всем хохотом и тестостероном и не засунуть бы его себе куда поглубже?»

Мне нравится немецкое выражение Sturm und Drang. Дословно это переводится как «буря и натиск» – идеальное выражение для описания развития конфликта на уровне работы химических веществ в крови: буйство неистового кортизола и резкий, как вспышка, выброс адреналина. Реакция «бей или беги». Детская площадка, зал совета директоров, спальня, поле боя – для вашего кровообращения все едино. И у вас появляется выбор: отвлечься на конфликт или заставить его стать вашим сверхмощным двигателем. Я выбрала второе.

Мы с Дануру показали очень хорошее время, взбираясь на печально известную Желтую полосу31 – короткий участок обнаженного известняка, ведущий туда, где должен был находиться третий лагерь. По мере того, как маршрут становился все круче, я использовала «шаг с разгрузкой», технику, при которой во время подъема вес тела переносишь на заднюю ногу, чтобы дать немного отдыха другой ноге. Начинался рассвет, и видимость улучшилась. Дэниел и Норман увеличили разрыв между нами. Питавшая меня энергией вспышка гнева догорела, сменившись отвратительной головной болью. Я устала и стала двигаться менее аккуратно, а это было опасно.

– Что скажешь, может, сделаем привал? – предложил Дануру Шерпа.

– Нет, я в порядке, – настаивала я, но потом споткнулась, зацепилась кошкой и выронила ледоруб.

Дануру попытался поймать его, но рукоятка выскользнула у него из пальцев, и ледоруб проворно, как угорь, заскользил по тропи вниз, и вдруг (Слава тебе, Господи!) зацепился за камни. Дануру рванулся вниз, схватил его и протянул мне. Я прижала ледоруб к груди и сказала:

– Черт возьми! Чуть не потеряла.

– Верно, диди. Надо сделать привал.

– Ну ладно. Но только на минутку.

Я потрясла головой и похлопала себя по лицу, стараясь избавиться от ощущения налипшей паутины. Да что со мной происходит? В голове была полная каша. Я посидела несколько минут, положив голову на руки. Восход уже заигрывал с горизонтом, и в лучах дневного света все стало казаться чуть проще. Я выпила воды, проглотила гель-энергетик, и мы продолжили подъем на гребень. Вскоре мы вышли на обширное плато на высоте около 7925 м. Дануру, должно быть, увидел, какой восторг отразился на моем лице, потому что он поднял руку и сказал:

– Нет-нет, еще нет. Ложная вершина.

– Терпеть не могу, когда горы такое вытворяют, – сказала я, – а они, похоже, только этим и заняты.

– Почти дошли. Видишь?

Он указал на склон холма, поднимающийся к истинной вершине. Как раз там шли Дэниел с Норманом: они только что бодро начали подъем. Я согнулась, опираясь о ноющие бедра и изо всех сил стараясь дышать ровно, пока мы ждали другого шерпу, который нес нам новый баллон кислорода. Я так измотана, что не была уверена, смогу ли сделать еще хоть шаг.

– Конечно, сможешь.

Я повернулась к человеку, который всего мгновение назад был Дануру, но теперь он стал красавицей-пакистанкой вроде тех, кого я представляла себе, читая книгу воспоминаний накануне. Я заметила, что и Карми Рита Шерпа тоже преобразился, приближаясь ко мне, и эти две девушки приветствовали друг друга мелодичным смехом. Кислородная маска Дануру превратилась теперь в чадру, полупрозрачная ткань, задрапированная мягкими складками, скрывала большую часть лица, только ярко светились большие карие глаза. Она моргнула длинными, пышными ресницами и обратилась ко мне. сказала:

– Пойдем. Иди за нами.

– По-моему… Мой баллон кислорода… – я в недоумении уставилась на них.

– Пойдем, диди, – женщины протянули ко мне изящные руки. Их голоса звенели, как колокольчики на ветру. – Иди за нами. Мы отведем тебя на вершину.

Я позволила им взять меня за руки, чувствуя в этот момент лишь любовь. Свою любовь к ним. Их любовь ко мне. Облака внизу. Небеса наверху. Любовь, доверие, бесконечная синяя вечность… ну, или нечто вроде того… Я шагала я ними в ногу, один ботинок на камень тут, другой ботинок на камень чуть впереди, один, другой… И вдруг я оказалась высоко-высоко и увидела потрясающе красивый вид, сиявший в лучах солнца так ярко, что краски переливались от морозно-серебристых тонов до голубовато-серых оттенков. Ослепительная красота. Невероятная. Сияние, подобное лунным камням. Словно роскошная палетка теней для век. Мы поднялись к самой вершине горы и прошли по узенькой тропинке туда, где были привязаны молитвенные флаги: они трепетали на ветру, словно огромная стая разноцветных птиц, вспугнутых чистейшим бризом. Трепетали и будто щебетали «вершина, вершина, вершина».

Я неподвижно стояла на вершине Чо-Ойю. Страна гор складками лежала вокруг меня, распахнув свои колоссальные объятия. Я видела тех, с кем еще была незнакома, – Лхоцзе, Нупцзе, Макалу – Шишабангму, с которой только недавно познакомилась. И из всех гор, поднимавшихся передо мной, одна прочно приковала к себе взгляд. Эверест. Джомолунгма. Объект моих стремлений. Вот мой момент истины. Гора высилась передо мной, она не прогоняла меня и не отстранялась. Ей было не занимать терпения, ведь спешить ей некуда, ей подвластно все время на свете. И я дала ей обещание, которое могу сформулировать лишь на клеточном уровне.

Французский поэт и сюрреалист Рене Домаль оставил свой роман «Гора Аналог» незаконченным, так как в 36 лет умер от туберкулеза, но в своей книге он написал: «Тому, что наверху, известно то, что находится внизу, однако то, что внизу, не ведает о том, что наверху. Человек поднимается и познает это. Потом он спускается, и больше ему ничего не видно. Но он видел». В этом и состоял так тяжело давшийся мне урок Чо-Ойю: к лучшему это или к худшему, однако перспектива позволяет увидеть общую картину.

Дэниел подошел и поднял руку, чтобы отбить мою ладонь. Я ударила его по перчатке и ощутила резкую отдачу во всей руке до самого плеча. Он произнес какую-то ерунду о двойном восхождении и поднял бутылку с водой к восходящему солнцу. Минуту мы сидели, быстро перекусывая и глотая воду. Мне по-прежнему казалось, что череп отделился от шеи и висит над плечами, как пузырь, но восполнение потери жидкости помогло. Дэниел и Норман направились вниз, я смотрела им вслед, чувст-вуя себя отстраненной, блаженно равнодушной. Чуть позже я начала спуск в компании моих подруг-пакистанок, они снова стали шерпами, когда воздух стал гуще, и галлюцинации исчезли. Мне было немного грустно видеть, как они пропадают.

Когда мы добрались до второго лагеря, Дануру и Карма Рита принялись складывать палатки и снаряжение, а я вместо того, чтобы ждать их, решила двинуться вниз самостоятельно. Мне всегда хорошо давались спуски, поэтому совсем скоро я догнала Дэниела с Норманом, которые собирались спускаться дюльфером вниз по главной стене до первого лагеря.

– Эй, Дэниел! – крикнула я, и он помахал мне.

– Ванесса! Спускайся с нами.

Я рада тому, что он был рядом и мог контролировать мой дюльфер. Я все еще чувствовала себя немного неуверенно после галлюцинаций. Голова, как в легком опьянении, чуть плыла от мысли о том, что мы удачно побывали на двух вершинах.

– Я пойду первым, – сказал Дэниел, – потом Ванесса, и мы встретимся с тобой на карнизе, Норман.

Спуск был длинный, а места на карнизе хватало лишь для того, чтобы стоять. Оказавшись там, надо было расположиться на скале боком, прижавшись спиной к отвесному склону. Дэниел спустился вниз и через мгновение окликнул меня, приглашая начать движение. Проверив веревку, я крикнула Дэниелу:

– Иду!

Я на мгновение приподняла страховочную веревку, пропуская ее через свое спусковое устройство, и спиной вперед начала двигаться от края обрыва вниз, так чтобы благодаря своему весу плотнее осесть в беседку. Чтобы сделать самый первый шаг, всегда нужна огромная вера – в Бога, в жизнь, в то, что еще не пришло твое время, и это в самом лучшем случае, когда ты безгранично веришь окружающим, а они верят в тебя. Но теперь надо мной стоял Норман, а моя веревка, моя жизнь, была у него под ногами.


Смотри, как бы с тобой ничего не случилось, чертова стерва.


Его слова снова эхом отозвались у меня в голове. Я знала, что у него в кармане нож. Нож есть у каждого альпиниста. Я ухватилась за веревку и натянула ее, стараясь не смотреть ему в глаза. Наклонила голову, проверяя, нет ли внизу препятствий, чтобы обойти их, если будет надо, при спуске. Я переступала ногами по склону, спускаясь медленно, осознанно, аккуратно и легко отталкиваясь от склона, все ниже, ниже, но затем, посмотрев вниз, поняла, что двигалась неверно. Я слишком забрала влево. Внизу, правее меня, на крохотном карнизе сидел Дэниел. Высоко надо мной веревка терлась о край скалы. Я не видела Нормана и знала, что мне остается оттолкнуться от склона всего несколько раз, а затем у меня или кончится веревка, или я промахнусь (или и то и другое вместе). Я не была уверена, что справлюсь, оказавшись так далеко.

– Ванесса! – заорал Дэниел. – Ванесса, забирай правее!

– Я знаю! И пытаюсь!

– Ладно, держись правее и не спеши. Вот так. У тебя получится, Ванесса. Еще один толчок, и ты на месте.

Я много раз раньше спускалась дюльфером. В нормальных условиях я умею оценивать расстояние и рассчитывать движения, однако на такой высоте в крови кипело понимание того, что я поднялась на две вершины, сознание было все еще не вполне ясно, веревка практически закончилась, а наверху стоял психопат… Я запаниковала. И ощутила теплую струйку на ноге, видимо, это была автоматическая реакция тела, не подвластная моему контролю.


Черт. Нет, только не сейчас. Пожалуйста, Господи, не дай мне описаться.


В моей голове тут же завертелись мысли. Одно дело, если я намочу штаны, и этого никто не заметит: это наименьшее из унижений. И другая крайность, самое страшное, если я сейчас помочусь на голову Дэниелу. И то и другое было где-то посередине между верной смертью и дискомфортом от мокрой ткани, натирающей внутреннюю сторону бедер. Тем временем я изо всех сил старалась упираться стопами в склон, чтобы оттолкнуться от него в последний раз, о чем мне только что сказал Дэниел, и качнуться в сторону карниза. Наконец, словно Джейн, летящая навстречу Тарзану, я приземлилась на карниз, перепуганная, измотанная, трясущаяся. И изо всех сил постаралась прийти в себя и сделать вид, что все в порядке. Нечего тут смотреть, ребята. Все под контролем, включая и мой мочевой пузырь.

– Молодчина! Сумела все-таки! – Дэниел по-братски пожал мне руку выше локтя и крикнул: – Норман! Теперь ты.

Мы ждали его, прижавшись спинами к каменной стене. Я сосредоточилась на дыхании и пыталась представить, что все со мной нормально, и вообще, я нахожусь в каком-нибудь счастливом месте. Ноги я держала широко разведенными, надеясь, что минимальная влажность воздуха, от которой губы уже напоминали чипсы Pringles, сделает мне сейчас одолжение, и ветер не разочаровал. Могло быть и хуже. Я наслушалась немало ужасных баек о HAFE (спонтанном метеоризме в условиях экстремальных высот, и, поверьте мне, это очень неприятное явление), о кишечных расстройствах, о проб-лемах с пищеварением и об альпинистах, которые обделались от страха. Очевидно, симпатическая нервная система берет верх в моменты сильного напряжения… А остальное уже история.

К тому времени, как Норман приземлился на карниз, мои штаны почти просохли, а сама я чувствовал себя спокойной и сильной. Мы продолжили спуск до первого лагеря, там остановились, чтобы напиться воды и съесть лапшу на обед и, пока мы сидели там, пришли Дануру и Карма Рита, которые были заняты сворачиванием лагерей наверху. Они действовали быстро и слаженно, не теряя времени. Проведя на горе уже две экспедиции, они стремились поскорее вернуться к своим семьям.

– Думаешь, у нас получится добраться до передового базового? – спросил Дануру.

– Как думаешь, ты справишься, Ванесса? – сказал Дэниел, пожав плечами.

Меня немного взбесило, что он спросил именно меня. По пути до первого лагеря я двигалась наравне с ним, а Норман испытывал трудности и все время отставал. Ну да ладно.

– Ты меня знаешь, – ответила я. – Вниз я всегда иду в хорошем темпе. Что такое двойное восхождение, если не сумеешь спуститься с вершины прямиком в базовый лагерь?

– Ты ж моя умница, – Дэниел хлопнул меня по колену и встал, чтобы уложить оставшееся снаряжение.

Норман хлебал лапшу и ничего не сказал. Он сидел, упираясь локтями в колени, плечи его обвисли, словно он совсем сдулся. Шерпы были очень рады, и, когда мы до-брались до передового базового лагеря, Каджи Шерпа испек шоколадный торт с надписью «Поздравляем с подъемом на Чо-Ойю». Когда на следующее утро мы пошли дальше вниз, шерпы сказали мне, что Норман еще не заплатил никому из них чаевые. Я порылась в своем снаряжении, достала все наличные и раздала деньги, следя за тем, чтобы никого не обойти. Я была безмерно благодарна шерпам за то, что они остались на горе, благодаря чему мы смогли совершить восхождение.

Мы поднялись на Шишабангму 4 октября 2011 года, а на Чо-Ойю 12 октября 2011 года, двойное восхождение с разницей в 8 дней.

Я позвонила мужу, как только сотовая связь стала доступна. Он рассмеялся, когда я поведала ему о явившихся мне прекрасных пакистанках и пожалел меня, когда я рассказала ему, как чуть не описалась при спуске. А затем я сжато рассказала ему о конфликте с Норманом.

– Это было черт знает что, – призналась я. – Я по настоящему боялась.

– Судя по тому, что ты говоришь, он тоже боялся.

– Боялся? Чего?

– Того, что ты его обгонишь.

– Обгоню? – вскипела я. – Я переживу, если кто-то обзовет меня стервой, но это его «Смотри, как бы с тобой ничего не случилось» – это угроза, и она подразумевает нечто большее, чем просто смущение от того, что кто-то кого-то обогнал. Если у него проблемы, он обязан относиться к их решению с несколько иным энтузиазмом. Неужели ты не можешь хоть на минуту принять мою сторону? Черт бы все побрал!

– Я всегда на твоей стороне, – твердо произнес Джонатан, и наступило неловкое молчание.

Я посмотрела на свой телефон и увидела, что сигнал пропадает, осталась только одна полоска.

– Джонатан? Ты меня слышишь?

– Да, но я чувствую, что мне нечего сказать, поэтому просто слушаю.

– Я не хочу об этом говорить. Все к черту запуталось. Вот и все. Мне казалось, я там совсем одна. Никогда в жизни мне не было так страшно.

Мы оба знали, что это неправда. Я определенно бывала напугана и сильнее. И не раз. Ужас был основной составляющей моей эмоциональной диеты в детстве. Меня регулярно пичкали им, пока рассудок не привык. Вот почему Норману удалось так быстро пробить меня, а ведь он для этого, можно сказать, и пальцем не пошевелил. Как по мне, так он обладал всеми талантами опытного эмоционального насильника, и он предпочитал прекращать принципиальные разногласия так, как это делают подобные ему.

Кто-то поднимается, а кто-то видит. Эмоциональные шрамы, посттравматическое стрессовое расстройство, или ПТСР, называй как хочешь, но мне не забыть тех часов, что я провела, скорчившись, на полу под кроватью вместе с братом. Когда мы выросли настолько, что уже не помещались под кровать, мы так привыкли к страху, что могли играть в настольные игры, пока родители, напившись, дрались рядом с нами. Бен был моим единственным союзником в том окопе. Когда я увидела синие мигалки полицейских машин перед нашим домом, я, естественно, подумала, что что-то случилось с мамой. Решила, что, видимо, отец все-таки убил ее, и его посадят в тюрьму. Или, может быть, это она убила его, и теперь ее оправдают, если она докажет, что это была самооборона. Мне и в голову не пришло, что что-то могло случиться с Беном. Наверное, в 16 лет я никак не могла осознать, что потеряла его.

– Как насчет ужина в Dwarika’s вечером? – спросила я Дэниела в автобусе, который вез нас в Катманду. – Или… Если у вас с Норманом свои планы, то никаких проблем. Поужинаем в другой раз.

– Нет, все в порядке, давай поужинаем, – ответил он.

В тот вечер, сидя за столом напротив меня, он спросил:

– Так что там у вас в Норманом произошло?

Пока я рассказывала, он слушал, удрученный, и его вилка замерла на полпути между тарелкой и обросшим щетиной подбородком.

– Я понятия не имел. Ванесса, ты должна была сказать мне.

– Ни в коем случае. Ты бы отменил и первое восхождение, и Чо-Ойю.

– Да, наверное.

– И я осталась бы виноватой, – ответила я и отмахнулась, когда он начал брызгать слюной. – Дело не в том, что я должна была сделать. Дело в том, что он не должен был делать. И до тех пор, пока каждый не вобьет себе в башку условия этой простой задачи, ничего не изменится. Ладно, забудем об этом, как-никак, мы сегодня празднуем. Мы сделали то, что удалось очень немногим.

– Выпьем за это, – Дэниел поднял свой бокал, и я чокнулась с ним.

– А теперь, – начала я, – давай поговорим об Эвересте.

Глава 10

В Катманду передвигаются машины. На горе передвигаются люди. Арджун Адхикари, проводник из Непала, «13 дней в долине Кхумбу», Сигни Ливингстон-Питерс, пост на сайте medium.com
Вернувшись домой в Бостон, я разглядывала свое мертвенно-бледное отражение в зеркале ванной комнаты, пытаясь связать его с тем, какой я была, когда 8 недель назад отправилась на Шишабангму. Обычно мой вес около 63,5 кг, и размер одежды – минимум 10, а то и 12, у меня широкие плечи и мускулатура, как у матроса, засидевшегося на берегу. Теперь я весила 54 кг, для Голливуда это очень даже неплохо, но я при таком весе выглядела истощенной и изнуренной. Я надела свое любимое маленькое черное платье: оно висело на мне, напоминая упавшую палатку, а ключицы выпирали вперед. Сняв платье, я вынуждена была рассматривать костлявую грудную клетку точь-в-точь, как у оголодавших собак из Тингри. Признаюсь, давно забытый подросток с излишним весом во мне немного порадовался, однако сейчас я, вне всякого сомнения, видела точное доказательство того, что моему крепкому костяку требуется некоторая масса сверху. Я никогда больше не поддамся уверениям модных журналов, утверждающим, что быть тощей – значит быть красивой.

Теперь, когда я вернулась на уровень моря, высокогорная биохимия в моем организме вошла в штопор. Активные, насыщенные кислородом красные кровяные тельца еще около 30 дней будут носиться по моим сосудам, ускоряя обмен веществ, и мне была весьма по душе мысль о том, что некоторое время я могу позволить себе есть все, что захочу. Тренировка перед экспедицией на Эверест должна начаться с того, что мне следует восстановить немного массы на костях. Куда больше меня тревожила спутанная масса волос, остававшаяся каждое утро в сливном отверстии душа. У меня недостаточно активная щитовидка, поэтому даже в самом благоприятном климате организму приходится бороться за регуляцию температуры, сохранение энергии и нормальную работу обмена веществ. В условиях высокогорного холода это осложняется, и я решила, что потеря волос может быть как-то связана с этим, но после кучи анализов крови, мочи и слюны врач кратко заключил: «У вас стресс». И никому нет дела до того, какой стресс испытываешь, когда тебе заявляют, что от сильного стресса у тебя выпадают волосы. Ну да, давайте, скажите это еще раз.

Генерал Паттон32 внутри меня твердил: «Если все думают одинаково, значит, никто не думает». Я сосредоточилась на будущем. Чувствовала себя готовой к Эвересту. Я связалась с Дэниелом, и он согласился. Следующим шагом был тяжелый разговор с мужем. Я уведомила Джонатана о своих планах подняться на Эверест в мае 2012 года.

– Таким образом, у меня будет 7 месяцев на тренировки, – объяснила я. – Единственная проблема в том, что потребуется серьезное вложение финансов.

– Твой дар преуменьшать не перестает меня удивлять. Продолжай.

Не было смысла пытаться очаровать или обхитрить его, поэтому я выложила цифры.

– Я оцениваю это минимум в 80 тыс. долларов. У меня заканчиваются бонусы и сбережения. Если я сейчас найду себе работу, не смогу тренироваться целыми днями, не говоря уже о двухмесячном отпуске для экспедиции. Я думаю об этой чертовой горе уже два года. Я прочитала все книги, просмотрела все документальные фильмы, работала изо всех сил, чтобы добраться до нее, в буквальном смысле слова! У меня теперь задница, как у пугала. Если я так и не доберусь туда, тогда для чего я старалась?

– Вот и расскажи мне, – сухо отозвался он.

– Как сказал Мэллори, потому что он есть…

– Мэллори там и остался, – сказал Джонатан. – Не слишком умное замечание, но он до сих пор там, и с ним еще Бог знает сколько других, одни погибли, другие были искалечены, третьи остались без гроша.

– Мы не останемся без гроша.

– Это наименьшая неприятность в очень длинном списке возможных проблем.

– Муж, деньги – возобновляемый ресурс. А вот время – то, что я не могу позволить себе тратить впустую.

Он легонько побарабанил пальцами по кухонному столу.

– Как я понимаю, раз заварил кашу…

– Вот именно!

– А если ты не дойдешь до вершины?

– Дойду, – сказала я и сама в это поверила.

Я была готова поспорить на свою костлявую задницу. Я позвонила в туркомпанию и сообщила им, что точно планирую отправиться с ними весной.

– Отлично! – ответили мне. – Ожидаем от вас оплату до конца года.

– Да, да, никаких проблем, – подтвердила я с горечью.

Теперь, когда я всерьез стала планировать экспедицию, стратегия состояла в том, чтобы научить тело учитывать приоритеты, а также поглощать и использовать кислород. Все дело было в максимальном объеме легких. Я встретилась с доктором Аароном Бэггишем из Массачусетской центральной больницы, который работал в рамках специальной программы по улучшению кардиоваскулярной эффективности и повышению результатов спортсменов. Я также консультировалась у доктора Питера Хакетта, руководившего Институтом высотной медицины в Колорадо. Вместе мы подобрали комплект медпрепаратов для Эвереста: все, что может мне понадобится, если вдруг что-то на горе пойдет не так. Больше всего я опасалась отека легких и головного мозга. Я не знала, будут ли мои препараты для щитовидки эффективны на высоте более 8000 м. Рубцовая ткань от прошлых операций, как и любая область, где было нарушено кровоснабжение, могла быть подвержена быстрому переохлаждению и обморожению. В моей «восьмитысячной аптечке» был дексаметазон от воспаления и отека мозга; нифедипин, блокатор кальциевых каналов, средство от повышения артериального давления и боли в груди; силденафил (он же виагра или сиалис) от легочной артериальной гипертензии; а также и ацетазоламид от острой высотной болезни. Вместе со всем этим я собрала основные препараты, входящие в любую хорошую аптечку: антибиотики, обезболивающие, антигистаминные препараты, пластыри, раствор для увлажнения и промывания глаз, имодиум – просто рог изобилия для пессимиста.

Последним ключевым членом команды по улучшению максимального объема легких стал Питер, тренер по марафону, который по часу дважды в неделю выматывал меня до последнего. Размахивая секундомером, как электрошокером, он заставлял меня раз за разом сражаться с накоплениями молочной кислоты в мышцах. Милю вдоль Чарльз-Ривер я пробегала за 10 минут, что в масштабах марафона – ничто, но на горе, на высоте 8000 м, важна будет не скорость, а выносливость, умение осознанно делать каждый вдох и контролировать каждый выдох. Я занималась силовыми тренировками со свободными весами, чтобы мышцы были сильными, но не слишком массивными, и пилатесом для укрепления мышечного корсета. Мне с трудом верилось, что массаж может быть не только расслабляющим, однако, по настоянию своей команды, я дважды в месяц терпела пытку глубоким массажем тканей, во время которого меня разминали и месили, как тесто. Когда Питер порекомендовал принимать ледяные ванны, я попробовала, но без большого энтузиазма и не так часто, как ему бы хотелось. Джонатан устанавливал для меня таймер и старался не обращать внимания на поток ругательств, доносившихся из-за двери ванной комнаты.

Я обратилась к управляющим компаниям двух из самых высоких зданий в Бостоне, Пруденшал Сентр и Башни Джона Хэнкока, с просьбой разрешить мне бегать вверх-вниз у них по лестницам для тренировок. Оба ответили категорическим и скептическим «нет», но Мередит Уэйтс, генеральный менеджер клуба Бостонского колледжа на Федерал-стрит, договорилась о том, что мне можно будет использовать лестницу их здания – 966 ступенек вверх, 966 ступенек вниз – после того, как я предоставила письмо от своего кардиолога с гарантией, что я не упаду замертво на их территории.

Собирая два баула для восьминедельной экспедиции, я обсуждала цену и целесообразность каждого предмета. Одежда нужна многослойная. Закуски должны быть достаточно вкусными, ведь аппетит в горах пропадает. Гаджеты – многозадачными. Стелькам Hotronics требовалось солнечное зарядное устройство; нет ничего опаснее пронизывающего до костей холода, ведь он представляет опасность для стоп, а они никак не должны подвести.

Я ни на минуту не забывала о цифрах статистики, как, впрочем, и Джонатан. К 2011 году количество смертей от всех удачно завершенных восхождений составляло 1,18 % – это показатель был явно занижен, так как число экспедиций (и восхождений) удваивается каждое десятилетие.

– Но если посмотреть в перспективе, – рассуждала я, – это ведь будет не то же самое, что подниматься на Аннапурну, где смертность составляет 32 %, или на К2, где показатель 23 %, то есть там умирает каждый четвертый или пятый альпинист. Уровень смертности на Эвересте незначительно ниже, чем на Чо-Ойю, а там он 1,4 %, что считается относительно безопасным.

Джонатана все это не слишком убеждало, но, на мой взгляд, Эверест, хотя и самый высокий, далеко не самый опасный из 14 гор-восьмитысячников в Гималаях. Огромные, захватывающие дух красавицы – самые смертоносные вершины на планете. Они требуют уважения к себе, как при подъеме, так и при спуске. Мне крепко вбили в голову, что 85 % смертей на любой горе случается во время спуска, когда альпинисты борются с истощением, обезвоживанием, головными болями, тошнотой и риском остаться без кислорода.

Восхождения на Эверест почти всегда проходят весной, когда альпинистам грозит наименьший напор воздушных потоков ураганной силы, они пронизывают нижние слои тропосферы выше 7010 м с запада на восток, причем с такой силой, что вершина горы остается пустой и голой, а вверх взметаются шлейфы кристаллизованного снега и льда. В начале мая муссонные дожди сдвигают воздушные потоки над Тибетом на север, обеспечивая погодное окно для подъема на вершину. То же самое происходит и осенью, но экстремальный холод отпугивает большинство альпинистов. Восхождение зимой – кошмар, о котором мне даже не хочется думать.

Даже в мае, при самых благоприятных обстоятель-ствах, все, что находится выше 8000 м, остается Зоной смерти: это высота, на которой тело человека начинаетразрушаться, независимо от того, сколько миллионов красных кровяных телец было выработано, сколько слоев теплой одежды надето, сколько денег вложено в новейшие технологии. Активные и шустрые красные кровяные тельца в два раза чаще вызывают сердечный приступ или инсульт. Мозг плохо и медленно работает в бедной кислородом атмосфере, поэтому нарушаются когнитивные способности. Пищеварение прекращается. Тело начинает расходовать жировые отложения и, упо-требив то малое, что от них остается, принимается сжигать мышцы ради выработки энергии. При восхождении на вершину расходуется до 15 тыс. калорий – в десять раз больше, чем в среднем за день, что приводит к серьезному дефициту энергии в организме. Почки изо всех сил пытаются выделять щелочную мочу, чтобы компенсировать алкалоз (нарушение кислотно-щелочного равновесия жидкостей или тканей организма), они работают сверхурочно благодаря диамоксу и прочим мочегонным средствам, которые альпинисты принимают для профилактики острой высотной болезни, а обезвоживание только ухудшает ситуацию. Каждый день, каждый час пребывания в Зоне смерти обходится телу страшно дорого. Единственный выход – подняться на вершину и спуститься как можно быстрее.

Как вид спорта, высотный альпинизм не совсем подходит нежным фиалкам. Вы, скорее всего, увидите на горе людей, готовых к жестокой конкуренции, способных четко и быстро принимать решения. Беда в том, что это не реальная жизнь. Вы оказываетесь посреди Гималаев, так далеко от реальной жизни, что и представить себе трудно. Независимо от того, насколько опытным альпинистом вы являетесь – или считаете себя таковым – все определяет именно гора. И ни за какие деньги не купишь четыре критически важных фактора для подъема на вершину: физические способности, сила воли, подходящая погода и эзотерическая смесь удачи и Божьего помысла, благодаря которым ваше имя кто-то вытащит из шляпы.

Прогнозирование погоды на Эвересте значительно улучшилось за последние годы, но, как ни странно, появилась совершенно новая проблема. Теперь, когда прогнозы погоды стали надежными и общедоступными, больше не надо играть в угадайку, все точно знают, когда откроется окно на вершину и начнется безумный рывок. Если прогноз предвещает первый удачный для подъема день сезона, нетерпеливые альпинисты устремляются на вершину. В отдельных местах образуются заторы, и спортсменам приходится долго ждать, пропуская тех, кто движется вверх и вниз.

Самый известный из досадных заторов случается высоко в Зоне смерти, у самой Ступени Хиллари. Эта культовая особенность рельефа рухнула после землетрясения 2015 года, но там все равно надо подниматься на большую вертикальную скалу. Между полуночью и рассветом к вершине устремляются сотни альпинистов, что создает риск смертельно опасной давки. Поднимаясь на последние 814 м к вершине Эвереста со стороны Южного седла (где расположен четвертый лагерь), люди страдают от нехватки кислорода, сталкиваются с переполненными склонами и заторами, борются с усталостью, обезвоживанием, экстремальной погодой, экстремально низкими температурами и горной болезнью. Альпинисты рискуют потерять пальцы рук и ног, которые немеют, пока они стоят в ожидании своей очереди. Когда я пишу это весной 2019 года, моя лента новостей полна ужасающих иллюстраций недавней трагедии: погожий солнечный день, над головой лишь чистейшее лазурное день, но одиннадцать альпинистов погибли, а сотни, как сообщается, пробиваются через ледопад Кхумбу или идут вдоль одной-единст-венной веревки у самой вершины.

Ни один из этих рисков ни я сама, ни Джонатан не рассматривали даже гипотетически, однако для того, чтобы все было сделано, как должно, мужу пришлось подписать стандартную форму отказа от эвакуации тела (BDEF) – его согласие на то, что мое тело останется на горе, если я встречу там свой безвременный конец. Если бы мне посчастливилось погибнуть ниже на горных склонах или даже по пути в базовый лагерь, он мог бы за (кхе-кхе) символическую сумму выбрать либо репатриацию (отправку моих останков домой), либо кремацию. Авторы текста стандартного заявления не пожалели слов, убеждая подписывающего быть практичным и напоминая ему о традиционном кодексе альпинистов. Чем выше отметка, на которой альпинист погибает, тем более вероятно, что он останется там навечно. Выше определенного уровня опасность попытки перенести мертвый груз не стоит того, чтобы рисковать еще одной жизнью. К шерпам и проводникам регулярно обращаются с прось-бами, предлагая немалые деньги, но для большинства альпинистов это жесткое «нет».

Джонатан читал текст заявления на бланке и хмурил лоб.

– Боже милостивый! Они потребуют еще 80 тыс. долларов, если я выберу репатриацию. Что же, тебя повезут в гробу от Dolce & Gabbana?

– Ну, в идеале…

– Я предпочитаю, чтобы тебя скинули в трещину. Все, я поставил галочку, теперь мы с этим разделались.

– Я тоже люблю тебя, милый, – сказала я. – Похоже, мне и правда придется вернуться домой живой.

– И правда, – его напряженная верхняя губа чуть расслабилась. – Может, если я оплачу тебе бизнес-класс до Катманду, у тебя получится более удачный старт. По-старайся получше отоспаться.

– Спасибо тебе, – я обняла его.

Я тоже предполагала лететь бизнес-классом, но он, как я подозревала, хотел оплатить мой билет накопленными авиамилями.

– А еще я взвесил твои баулы, – заметил он, как всегда, прагматично. – Если полетишь эконом-классом, тебе придется доплачивать за багаж сверх нормы.

Перед отъездом из Бостона я связалась с подругами по электронной почте, сообщив им, куда направляюсь, и неожиданно получила от них полную поддержку. Самые искренние пожелания добра и удачи, наполненные любовью и позитивной энергией. Я не всегда сентиментальна в таких вещах, но их ответы меня очень тронули.

В Гонконге я проскочила таможню благодаря тому, что мои отпечатки пальцев еще хранились в базе данных, и быстро перебежала на другой терминал, чтобы успеть на рейс Dragonair в Катманду. Когда мы приземлились, была уже почти полночь, так что стало слишком темно, чтобы хоть как-то увидеть Гималаи. Направляясь к ленте выдачи багажа, я почувствовала, что шагаю уверенно, словно играю теперь на знакомом поле. Меня так и подмывало не ложиться спать, а начать просматривать карты и списки, но я воспользовалась возможностью отдохнуть. Я скомандовала себе «отбой» и решила встать пораньше, чтобы за завтраком встретиться с командой, с которой пойду на Эвересте.

В деловом мире команду подбирают, основываясь на потребности, опыте и общей хорошей форме. Поначалу мне казалось странным применять эти принципы к случайной группе незнакомцев, которые по воле судьбы записались в одну экспедицию, но, по моему опыту, нет лучшего уравнителя, нет более сильной связи, чем общая цель. Высотный альпинизм считают занятием одиночек, тех, кто движется в своем собственном темпе. Это верно, вы проводите много времени наедине с собой, но при этом необходимы другие люди, чтобы добраться туда, и немалая часть удовлетворения приходит от обмена опытом с товарищами. Впервые на Эверест поднялись в 1950-х годах именно благодаря военно-командному подходу. Наверное, в наше время лучше всего это можно описать термином «сотрудничество» или «кооперативная конкуренция».

Мне предстояло идти на гору с экспедицией IMG и Дэниелом. Всего набралось 22 классических альпиниста с проводниками с Запада и шерпами в общей группе поддержки, а также 10 альпинистов, проводник с Запада и шерпы. В целом это означало, что в базовый лагерь Эвереста будет поднято двадцать тонн снаряжения, продовольствия, топлива и кислорода, а также более 7 км веревок. За восемь недель экспедиции мы съедим более 2500 яиц.

Альпинизм – важный бизнес для такой относительно бедной страны, как Непал. В дополнение к миллионам долларов, которые тратят команды экспедиций, в казну поступают доходы от разрешений и туризма. Командам целиком не выдают сертификаты об удачном восхождении на вершны; Департамент туризма Непала выдает такие документы каждому туристу отдельно, причем только в том случае, если они предоставляют фотографии вершины и описания, подтверждающие, что они дейст-вительно добрались туда. Это просто фантастический доход для непальской экономики, но эти деньги становятся камнем преткновения в политике, как только речь заходит о безопасности альпинизма, страховании жизни шерп и лицензировании местных операторов. Годовой доход одного шерпы-альпиниста равен примерно 5000 долларов США, это в семь раз больше, чем в среднем по стране, но ведь он рискует своей жизнью на такой работе. Я настаиваю на том, что они заслуживают надлежащей оплаты и справедливого отношения, я искренне люблю этих людей и восхищаюсь ими.

Я была в составе смешанной команды под руководст-вом Дэниела и его помощника Сэма. Восемь мужчин и две женщины – семеро американцев, финн, принц с Ближнего Востока и немец. Младшему было под тридцать, старшему – 60. Многие заканчивали свою подборку из Семи вершин, оставив самую высокую, Эверест, напоследок. Самая высокая гора не означает самую трудную, когда речь идет о восьмитысячниках, но, разумеется, Эверест обязательно входит в список Семи вершин.

За завтраком я была счастлива увидеть Эмму, учительницу, с которой познакомилась и прошла часть маршрута, когда я направлялась к Шишабангме, а она собиралась на Чо-Ойю. Эмма – крепкий орешек, с жесткой скорлупой и приятной начинкой, она очень увлечена тем, во что верит. Хайди тоже была там, она шла в составе классического состава команды, и мы время от времени пересекались с ней на тропе. Эверест был последней из Семи вершин Эммы, поэтому она очень хотела добраться туда. Фейсал, наш ближневосточный принц, получил образование в Бостоне и управлял популярной западной франшизой быстрого питания у себя в стране. Это была его седьмая вершина, и если он добьется успеха, то станет первым, самым быстрым и самым молодым представителем своего государства, поднявшимся на Семь вершин. Он был веселым и любил посмеяться, но очень серьезно относился к своей задаче. Когда шерпа из другой экспедиции пострадал при камнепаде, Фейсал оплатил каски для всех шерп в нашей экспедиции и распорядился доставить их из Намче-Базара, крупнейшего рыночного городка между Луклой и базовым лагерем Эвереста.

Увлечением Джима было наблюдение за птицами, а там наверняка найдутся птицы. Университет Британской Колумбии попросил нас фиксировать, сколько раз мы увидим пролетающих над Гималаями горных гусей. По-видимому, пути миграции и высота полета горных гусей изумляют ученых уже которое десятилетие. Как птица такого размера, весом от двух до трех с небольшим килограммов, развивает невероятную подъемную силу на высоте от 5486 до 6096 м? Зачем вообще им надо там летать, если они могли бы спокойно греться на солнышке в Бангладеш? А говорит ли это что-нибудь о климате и грунтовых водах в низинах, где они откладывают яйца? В тот раз я впервые смогла увидеть, взаимодействие науки и экспедиции, и мы отнеслись к своей задаче серьезно.

Билл был адвокатом из Виргинии – к тому времени, как мы вернулись, его назначили судьей, – он приятный и очень веселый человек. У Перри уже были внуки, он был бегуном-марафонцем, пожалуй, из нас всех он был в наилучшей физической форме. За это мы прозвали его Опасным. Финн Йоханнес превращал все в мюзикл, адаптируя популярные тексты песен к происходящему, особенно если возникало напряжение. Он умудрялся сотворить технологическое чудо всякий раз, когда отказывали наши компьютеры, и опустошал огромные бутыли апельсиновой фанты, так что мы все шутили на тему его неумеренного пристрастия к напиткам. Остин из Золотого штата, Калифорнии, занимался деньгами, так что мы с ним говорили на одном языке. Он был участником соревнований Ironman33 и прочитал в три раза больше книг, чем я. Я застала его за чтением «Пятидесяти оттенков серого» в экспедиции и не стала раскрывать ему конец книги.

Ну и еще была я. Я присоединилась к команде, чувст-вуя себя бодрой, уверенной в себе, серьезно настроенной на победу и готовой первой кинуться к Дэниелу, если что-то пойдет не так. Я была Мартой Стюарт34 этой экспедиции: устраивала празднования дней рождения и прочих событий, акклиматизационные походы, общие ужины после восхождения и экскурсии. А еще ко мне приходили за лекарствами, когда у кого-то случалось расстройство желудка или вздувались мозоли на ногах.

Каждый из нас отправился туда по своей причине. Однако по мере того как между нами устанавливались крепкие взаимоотношения, мы с болью осознавали, что не всем удастся добраться до вершины. Только мы с Дэниелом поднимались в Зону смерти, и хотя я побывала на меньшем количестве вершин, по сравнению с некоторыми, я имела самый большой опыт подъемов на восьмитысячники и знала, что значит оказаться на экстремальной высоте.

Мы прилетели в Луклу, и на этот раз я была вполне готова к тройному акселю, который пилот вынужден проделывать на короткой посадочной полосе. Я знала, что надо подтянуть бафф повыше при подъеме по грунтовой тропке, чтобы спастись от едкой пыли, поднятой яками. В Фериче, на высоте 4258 м, мы поднялись на холм, чтобы полюбоваться оттуда панорамой Дингбоче, и Джим заметил горного гуся, который в полном одиночестве парил над долиной, широко расправив крылья. Джим пришел в восторг и добавил упоминание об этом в свой отчет об увиденных птицах, а я сочла это хорошим знаком.

При виде знакомых молитвенных флагов, которые развевались на ветру, осеняя благословениями местность вокруг, настроение у меня стало еще лучше. Проходя через маленькие горные деревушки, я всякий раз протягивала руку, чтобы повернуть каждый молитвенный барабан, и в знак уважения трижды обходила по часовой стрелке ступы, так как в этих древних куполообразных сооружениях часто хранятся буддийские реликвии. Мы остановились, чтобы навестить ламу-геше, самого высокопоставленного буддийского священнослужителя в Тенгбоче. Встреча с ним и его благословение на восхождение обязательны для каждого альпиниста, направляющегося на Эверест (я уже посещала его двумя годами ранее, когда надеялась добраться до второго лагеря на Эвересте). Фейсал почтительно ждал снаружи, но остальные выстроились в очередь, чтобы повидать ламу-геше и сделать подношение.

Лама-геше невысок, примерно одного со мной роста, у него коротко остриженные волосы и очень добрые глаза. Он сидел, облаченный в ярко-красное, как у кардинала, одеяние, в окружении даров и реликвий. Фотографии с вершин от множества альпинистов, которые приходили за его благословением, удачно поднялись на свои вершины и благополучно вернулись, были наклеены на стены, словно фотокарточки внуков. Когда подошла моя очередь, я сложила руки и поклонилась. Лама-геше спросил мое имя и записал в блокнот. Затем достал из связки красный шнурок и жестом попросил меня наклониться вперед, чтобы ему был удобнее надеть его мне на шею. Он завязал красный шнурок свободным узлом и произнес благословение. Слов я разобрать не смогла, но общий смысл был ясен. Иди с миром. Все будет хорошо. Я протянула ему свой молитвенный шарф-хадак, в который были завернуты непальские рупии, и лама-геше тут же узнал завязанную замысловатым узлом красную нитку, которую он подарил мне раньше. Он широко улыбнулся и указал на нее.

– Да, – кивнула я. – Да, это от вас. Мы уже встречались.

Он ласково расхохотался. Тот факт, что он заметил свой дар, в сочетании с древней традицией значило для меня намного больше, чем я могла осознать в тот момент. Это была не дурацкая красная нитка; это было благословение, ее надлежало носить, как охранный амулет, для защиты от возможной опасности и облегчения любых страданий. Мне сказали, что нитка с благословением, повязанная на человека или животное, даже на их останки, если они давно умерли, способна очистить плохую карму. Она все равно будет действовать, даже, если человек не сознает этого. Горло у меня перехватило. Лама-геше коснулся своим лбом моего, и горячие слезы брызнули у меня из глаз.

– Намасте, – проговорила я, и он улыбнулся мне в ответ своей заразительно радостной улыбкой.

Когда мы уходили, я быстро вытерла лицо рукавом и сказала:

– Вот и отлично.

Конечно, другие в это время фотографировали. Я не из тех, кто готов плакать перед малознакомыми людьми, но на сердце у меня было удивительно легко. Не только пролетающий над горами горный гусь казался мне хорошим предзнаменованием, но и лама-геше помог впервые почувствовать, что восхождение на вершину состоится и будет удачным.

Глава 11

Ни один альпинист не пошел бы через ледопад, если бы за ним его не ждал Эверест. Дэвид Бришерс, альпинист и режиссер фильма «Эверест»
Шагая по предгорьям, мы вырабатывали свой собст-венный ритм движения. В прошлый раз я на собственном горьком опыте убедилась, что попытки забежать вперед не приносят ничего хорошего. Я осматривала и старалась запомнить увиденное: молитвенные флаги вдоль подвесных мостов, через которые мы пробирались; яки, нагруженные яркими баулами с эмблемами The North Face; молодые носильщики, переносящие невероятное количество снаряжения. Альпинисты, туристы, яки, носильщики и шерпы гуськом шагали по узким тропам, проложенным по долине Кхумбу. То, насколько быстро или медленно вы движетесь, как правило, определяет, в каком темпе вы пойдете на гору, поэтому вполне естественно во время пеших переходов попытаться понять, кто, скорее всего, будет подниматься вместе с вами до вершины. Подобное обстоятельство не поддается планированию заранее, ведь никогда наверняка нельзя предугадать, как будет двигаться другой человек, пока вы не окажетесь наверху.

План состоял в том, чтобы совершить восхождение на гору Лобуче, ближайшую вершину в 6118 м, чтобы избежать одного акклиматизационного прохода через ледопад Кхумбу. Когда мы установили палатки у подножия Лобуче, я узнала характерный лающий «кашель Кхумбу», он раздавался в лагере повсюду. Я также слышала более влажный и хриплый кашель, который указывал на вирусный бронхит. Я полагалась на политику Дэниела, настроенного «не брать пленных» и разделить больных и здоровых, чтобы предотвратить распространение инфекции, но, в отличие от первого похода на Чо-Ойю, где у него была карантинная палатка, знакомая вашей покорной слуге, теперь ему, казалось, было все равно.

Я старалась садиться как можно дальше от всех, кто выглядел больным или издавал соответствующий кашель. Негласный кодекс поведения альпинистов призывает каждого быть честным с самим собой и изолироваться по мере необходимости, чтобы не заразить остальных, но, к моему отчаянию, кашель – и безрассудное поведение – не прекращались.

Погода обернулась против нас, и настроение снизилось синхронно со спускающейся облачностью. Тем не менее на следующее утро мы поднялись на Лобуче до половины и спустились обратно. Похолодало, и я сделала то, чего никогда раньше не делала: натянула две пары носков. На полпути к вершине стопы онемели от слишком сильного сжатия. Стараясь восстановить кровообращение, я, должно быть, выглядела так, словно выбиваю чечетку. К счастью, Курт Ведберг, основатель Sierra Mountaineering International, присоединился к нашей команде. Он обратил внимание на мой забавный танец и сказал:

– Ну-ка, ну-ка, стой. Снимай ботинки и носки.

– Что? Здесь? – переспросила я. – На снегу?

Он кивнул, снял пуховик и расстегнул рубашку. Через полминуты я лежала на спине, упираясь голой ступней в его обнаженную грудь и пыталась не вскрикивать от жгучей боли при восстановлении циркуляции крови. Онемение сменилось неописуемой болью. Не похожей на накопление молочной кислоты. Ощущение было незнакомым, внутри будто визжали злые духи, а по всем сосудам бежал антифриз, сжигая меня изнутри. Курт энергично растирал мои ступни и лодыжки, не обращая внимания на мое огорчение, смех вокруг, подначки со всех сторон типа «Жгите, ребята!» и работу камер папарацци, запечатлевшие множество, хм, неловких кадров. За ужином все продолжали смеяться над случившимся. Йоханнес, посыпая солью мои душевные раны, развлекал нас новыми виршами об озябших ступнях на мотив старой мелодии Барри Манилоу. Ему почти удалось отвлечь меня от осознания того факта, что кашляющих стало заметно больше. Наконец, я пихнула Дэниела локтем и заговорила.

– А ты помнишь, как на Чо-Ойю ты практически изолировал меня за один-единственный чих?

– Ой, да ладно тебе. Кашляет всего пара человек, – сказал он, пожав плечами.

– Хватит и одного, чтобы заразить всю команду. Именно это ты вбил мне в голову, когда отправил в чистилище, которое мы называем лазаретом.

– Просто следи за своим состоянием, а я позабочусь об остальном.

На следующий день на Лобуче мы поднялись довольно высоко, а затем построили палатки, чтобы отдохнуть перед тем, как отправиться на вершину. Я заметила двух незнакомых альпинистов на противоположном берегу небольшого озерца, и Дэниел сказал:

– По-моему, это Ули Штек.

– Да быть того не может, – я посмотрела поверх очков.

Как оказалось, может. Это и правда был человек-легенда. Я схватила Эмму в качестве моральной поддержки, и с подношением в виде шоколадных батончиков мы направились знакомиться со «Швейцарской машиной». На мне как раз была куртка, модель которой он разработал сам.

– Она классная, – сказала я ему, – но неужели обязательно надо было делать женскую куртку розовой?

– Маркетинговый ход, – ответил он с застенчивой улыбкой. – Что я мог поделать?

Мы болтали, смеялись и расстались с взаимными пожеланиями удачи. Я ощутила еще одно явно положительное предчувствие. Мне нравится, когда жизнь делает крутой поворот, заставляя пути людей пересекаться и соединяться просто для того, чтобы вы поняли, что дейст-вительно находитесь в нужном месте в нужное время.

В три часа утра мы встали, съели легкий завтрак и начали восхождение на вершину Лобуче. Идти в холодной темноте было трудно. Склон был крутым, с участками рыхлого снега глубиной по колено и твердыми проплешинами, где под ногами у нас сдвигались осыпи. Когда солнце поднялось над горами, показав нам остроконечное крыло вершины и зубчатые пики вокруг, у меня открылось второе дыхание. Мы с Йоханнесом добрались до вершины незадолго до 11 утра и ждали, когда к нам присоединятся остальные. Все столпились, чтобы сделать групповые снимки на фоне ошеломляющего вида долины Кхумбу под нами, а затем направились вниз, в основном своим ходом и только кое-где спускаясь дюльфером.

До вершины Лобуче дошли все, кроме одного человека. За ужином мы пели, стараясь его утешить и подбодрить и говорили ему, что это еще ничего не значит, однако я видела, как шерпы украдкой наблюдают и оценивают нас, прикидывая, кто, скорее всего, поднимется на Эверест, а кто нет. (Как оказалось позже, отставший не поднялся на главную вершину, но и некоторые шерпы тоже.)

По возвращении в базовый лагерь Эвереста наши палатки переставили по группам: для классических альпинистов, смешанных альпинистов и тех, кто шел на Лхо-цзе, четвертую по высоте гору в мире. У нас была общая палатка связи для подзарядки телефонов, планшетов и аккумуляторов для камер, но у каждой команды была отдельная палатка-столовая, свой душ и туалет. Какая-то добрая душа накрыла сиденье в туалете смешанной группы пушистым чехлом, однако, учитывая расстройство желудка, которым страдали многие, я была уверена, что чехлу не суждена долгая жизнь, и была права.

Наша палатка с душем, с другой стороны, была настоящим произведением искусства. Каким-то образом Каджи, тот самый повар, который испек для нас пирог после восхождения на Чо-Ойю и пожертвовал ради меня своей бутылкой с водой, соорудил целую конструкцию с квадратиком сквозного деревянного настила и шлангом сверху, из которого поступало немного горячей воды. Правда нельзя было угадать заранее, какая вода польется на голову – обжигающе-горячая или ледяная, но это было единственным недостатком, и по сравнению с привычным в горах ведром с ковшиком такая система была роскошью. Каджи украсил палатку-столовую красивой композицией из искусственных цветов и выложил красивым рядком все наши специи и приправы. В палатках-столовых некоторых других групп работали обогреватели, но нас согревало горячее сердце Каджи, и благодаря ему мы все 6 недель экспедиции чувствовали себя, как дома.

Лагерь каждой альпинистской компании невелик, но, если сложить все команды в базовом лагере, можно ежегодно насчитать до 700 альпинистов, разбросанных по 32 экспедициям, и это число будет расти. С высоты птичьего полета вы бы увидели большие палатки-столовые и сотни разбросанных вокруг них маленьких палаток. Ржаво-красные и оранжевые цвета расцвечивали преимущественно коричневый и серый ландшафт, пока не выпал снег, он освежил однообразный колорит лагеря покровом ослепительно сияющей белизны. Экспедиции обычно держались особняком, чтобы предотвратить распространение инфекции; ведь на такой высоте, стоит только подхватить кишечное расстройство или легочную гадость, быстро не отделаешься. Даже в нашей группе классические и гибридные команды, как правило, не смешивались. Мне пришлось заручиться согласием всей группы, чтобы Хайди из классической команды присоединилась к нам за ужином, хотя мы шли в составе одной экспедиции.

Распорядок дня каждую неделю подразумевал акклиматизационные походы, душ, еду в палатке-столовой, бесконечную стирку, а также ничегонеделание и время на отдых, необходимый для того, чтобы мышцы у нас восстановились, а клетки крови сформировались в нужном количестве. Я поддерживала чистоту и порядок в своей палатке, читала электронные книги в Kindle и смотрела фильмы на планшете. Я приобрела сим-карту местного провайдера, но она была бесполезна, поэтому я оплатила достаточно минут спутниковой связи, чтобы время от времени проверять электронную почту. Всякий раз, когда на меня накатывала летаргическая вялость, сообщения от подруг дарили прилив свежей энергии.

Ни одно восхождение не начинается без церемонии пуджи, которую команды проводили по отдельности. Как только мы провели свою, шерпы из нескольких команд направились в первый лагерь. Большие экспедиции на Эвересте объединяются и предоставляют веревки, деньги и рабочую силу, чтобы установить до 3 км веревок выше первого лагеря, а маленьким компаниям приходится участвовать в этом лишь в той мере, в какой они могут себе позволить. Icefall doctors, отдельная команда высококвалифицированных шерп, весь сезон отвечают за обеспечение прохода через ледопад Кхумбу, они устанавливают веревки и перекидывают лестницы через глубокие трещины.

За ужином Дэниел объявил расписание на ближайшие дни, и я с ужасом услышала, что он решил устроить дополнительный проход через ледопад Кхумбу. В голове завертелись воспоминания об обвале в ледопаде в прошлый раз. Мне не хотелось ничего говорить перед группой, но после ужина я отозвала Дэниела в сторону и переговорила с ним. Его решение казалось мне неправильным, и я хотела сказать ему об этом.

– Зачем нам это? Какой смысл было взбираться на Лобуче, если нам все равно не обойтись без такого ненужного риска?

– Ванесса, я имею право менять расписание, – ответил Дэниел. – Я сделаю все, что сочту необходимым, чтобы помочь команде дойти до вершины.

– Команде? Ты же знаешь, не все… – я прикусила язык. – Ладно.

Я потопала к своей палатке и всю ночь ворочалась с боку на бок, стараясь подавить растущее беспокойст-во. Ни разумом, ни телом я уже не была тем человеком, который видел тот ледовый обвал два года назад. С той неудачной попытки добраться до второго лагеря я совершала восхождения по всему Гонконгу, поднялась на гору Вашингтон, на Рейнир, на Шишабангму и дважды (ну, почти) на Чо-Ойю, не говоря уже о стоящих любого горного хребта 966 ступенек небоскреба, вверх и вниз, снова и снова. Мой тренер-марафонец, кардиолог, врач высот-ной медицины и личный тренер измывались надо мной, посылая из одного конца Бостона в другой. Я ни дня не сидела спокойно. Но сейчас я не ощущала никакой разницы. Вспоминая о ледопаде, я думала лишь об обвале, и ощущала сейчас только страх. В прерывистых снах мне представлялось, что ледопад рушится. Мне снились звуки, напоминающие треск ломающихся костей. Готовясь выйти из лагеря в 3 часа ночи, я встретила моего шерпу-альпиниста по имени Финджо Дорджи Шерпа.

– Ты была на Шишабангме с моим отцом, – сказал он. – Ками Шерпа.

– Так ты – сын Ками?

Я была на седьмом небе от счастья. Финджо Дорджи уже шесть раз бывал на вершине Эвереста. Сейчас, как и прежде, я доверила Ками свою жизнь. Мне показалось, он прислал мне ангела-хранителя. Мы тихонько, в молчании, прошли через базовый лагерь, стараясь не разбудить другие экспедиции. На краю ледопада остановились, надели кошки и начали подъем. Я сразу почувст-вовала, что ледопад ощущается по-другому. Тропинки и лестничные переходы словно стали совсем иными, от первых шагов среди льда до того самого места, где обвал положил конец нашей прошлой экспедиции. Мы с Финджо Дорджи собирались дойти только до Футбольного поля – точки на полпути, до которой я не добралась в 2010 году. Icefall doctors закрепили над каждой трещинойодинаково шаткие лестницы, но почему-то пропасти внизу уже казались не такими черными и бездонными. Сам ледопад представлял собой тот же трехмерный лабиринт, но теперь в нем будто было больше смысла, так что он казался не страшнее метро в Лондоне.

Пока мы с Финджо Дорджи пробирались через ледопад, я пыталась примирить окружавший ледовый хаос с непреодолимым страхом, который преследовал меня с того момента, как я тогда увидела идущий на меня обвал. Я не могла определить, когда именно все стало представляться мне по-иному, но в какой-то момент движения вдоль провешенных веревок я перестала ощущать жуткую угрозу, теперь передо мной было одно из препятствий, перед которым альпинисту надо быть особенно осторожным и бдительным. Мы достаточно легко добрались до Футбольного поля, сделали привал, чтобы напиться воды и перекусить, а затем вернулись в базовый лагерь. Как оказалось, все мои опасения и страхи были напрасной тратой сил. Удивительно, до чего легко мы даем воображаемым чудовищам вырастать у нас в мыслях. Увидев Дэниела за ужином, я сказала:

– Это было необходимо. Прости, что поставила твое решение под сомнение.

Когда я ошибаюсь, я готова признать свою ошибку. В ту ночь, словно напоминая нам, что нельзя быть слишком самоуверенными, поднялся сильный ветер и затряс палатки так, словно мы были в бетономешалке. На следующий день, когда мы с Финджо Дорджи снова проходили через ледопад, один шерпа, перебегая через лестницу, поскользнулся и упал в трещину чуть впереди нас. Исчез в долю секунды. Об этом стало быстро известно, и, когда мы немного погодя перебирались по той же лестнице, я не могла оторвать взгляд от брызг красной крови на голубом льду под лестницей.

Акклиматизация продолжалась, и шли недели. Рассел Брайс объявил, что Himex отменяет свою экспедицию из-за условий в ледопаде Кхумбу, где над тропой, по которой движутся альпинисты, нависает колоссальных размеров кусок ледового покрова Западного плеча Эвереста. После этого другие стали сомневаться в своем решении остаться. Некоторые из отбывающих членов команды были в ярости, другие, как я подозревала, втайне радовались возможности как можно скорее убраться из базового лагеря. В то время некоторые критиковали Рассела, но два года спустя он оказался прав. Тот самый серак рухнул, убив шестнадцать шерпов, и число погибших за сезон увеличилось сразу в два раза.

Наша команда решила остаться. Мы добрались до первого лагеря, нервно поглядывая на зубчатый гребень Нупцзе, высматривая падающие камни, глядя на сераки так пристально, словно наш взгляд мог задержать их обрушение. На следующее утро мы двинулись вверх по Западному Куму, уходящей вверх ледниковой долине между первым и вторым лагерями. Долина прекрасна: сверкающее море сползающего сверху снега и льда, ее рельеф относительно несложен, но в дневные часы это жуткое место – ослепительный блеск снега и жара до 40° по Цельсию, отчего, двигаясь в пуховике, рассчитанном на восхождение к вершине, чувствуешь себя, как в духовке. Умение правильно рассчитать слои одежды – скорее тонкое искусство, чем наука. Если станет слишком жарко, высотная болезнь вызывает головокружение, тошноту и головные боли. Обезвоживание – всепоглощающая физическая жажда и душевная пытка, когда ни о чем не можешь думать, она не дает сосредоточиться на самом нужном в данный момент. Если вспотеешь и начинаешь снимать сырую одежду, холодный ветер режет мокрое тело, как мачете.

На этом этапе маршрута было несколько лестничных переходов – вертикальных, по одной – двум снежным стенам, и горизонтальных, через трещины, но по большей части мы шли по относительно ровной местности. Финджо Дорджи и я нашли общий ритм и пробились в первые ряды, что позволило нам первыми прийти во второй лагерь и дало мне возможность выбрать палатку для размещения. Из моей открывался прекрасный вид на Стену Лхоцзе, который, как мне показалось, понравится Эмме. Я слышала по радио, что ее тошнит, поэтому подмела пол нашей палатки, разложила ее вещи и свои и надула оба коврика, чтобы она смогла, как дойдет, сразу устроиться отдыхать.

– Ты почувствуешь себя легче, как только тебя вырвет, – сказала я ей, и так оно и оказалось.

Ей приходилось чертовски тяжело. Я предложила лекарство от тошноты и дополнительные «подушки» из нашей одежды, напиханной в маленькие наволочки. Невероятно измученные, мы лежали и едва замечали величие Стены Лхоцзе перед нами: 1125 м отвесного льда, подъем на которые потребовал бы технического мастерства и готовности двигаться только вертикально вверх. В тот момент мы не могли даже представить себе такое. Откинув входной клапан палатки, чтобы впустить немного свежего воздуха, я притворилась, что протягиваю Эмме воображаемый пульт дистанционного управления и предложила:

– Вот, держи. Попробуй включить горный канал!

– Ну-ка, интересно, что там идет сейчас? – она махнула воображаемым пультом в сторону открытого дверного проема и притворилась, что нажимает кнопки. – Ух ты, смотри, там показывают горы!

Невдалеке от нас один из товарищей по команде вылез на порог своей палатки без рубашки. Он мочился в бутылку.

– Ой-ой, – спохватилась Эмма. – Кажется, это Nat Geo.

Мы помолчали, не желая смущать его, но, когда он застегнул молнию и скрылся в своей палатке, расхохотались, как школьницы.

– Жаль, что это не сам… Ну, ты знаешь, о ком я, – сказала я, и да, она поняла, кого я имела в виду.

Прошу прощения у читателей мужского пола, но в дамской комнате разговоры ведутся ничуть не менее приземленные, чем в мужской раздевалке. Мы лежали и сравнивали мужиков из команды: кто был недурен собой; кто красавчик, но, возможно, у кого не самый длинный инструмент; и кто, как мы подозревали, ставил рекорды при общении с бутылкой для мочи. Затем мы перебрали, что у нас было с собой для перекуса. Чем выше забираешься, тем хуже аппетит, а Каджи был шеф-поваром выс-шей категории по сравнению с угрюмым поваром, который готовил еду выше ледопада. Он обычно подавал то, что мы называли «дерьмом в квадрате» – тарелка была разделена на четыре равных квадратика, и в них лежали порция консервированного тунца или сардин, комок слипшейся лапши, кучка консервированной фасоли и горка комковатого риса. Если повезет, попадался еще кусочек тушенки Spam. Или же нам доставался военный комплект готовых консервов, которые оставалось только разогреть, причем они попадались как в пределах срока годности, так и просроченные.

На следующий день, когда шерпы ушли вверх провешивать веревки до третьего лагеря, оказалось, что лед на Стене Лхоцзе сухой и ломкий. На них градом сыпались камни, один шерпа получил довольно серьезную травму головы. Если у многих альпинистов есть медицинская страховка, предполагающая эвакуацию, у большинства шерп ее нет. После недолгих переговоров компания, в которой работал пострадавший шерпа, наконец, согласилась оплатить счет в размере 10 тыс. долларов за его эвакуацию. Мы смотрели вслед вертолету, не зная, что будет дальше.

Намеченный ранее маршрут теперь считался небезопасным. Объединенные команды шерп и проводников исследовали альтернативные варианты правее Стены Лхоцзе и выбрали маршрут, который был длиннее и должен был занять у нас больше времени, но (хотелось бы надеяться) вроде был безопаснее. Более опытные альпинисты помнили его с конца 1990-х годов, к тому же он практически точно повторял маршрут экспедиции на Эверест 1953 года. В принципе я была готова к этому, но с точки зрения логистики это означало, что нам не удастся заночевать в третьем лагере на высоте 7200 м, а это вторая по значимости часть нашего плана акклиматизации. В идеале нам предстояло ночевать хотя бы по разу в каждом из лагерей, прежде чем предпринимать решительную попытку поняться на вершину, но окно для восхождения прежде всего зависит от погоды. В следующий раз, поднявшись на такую высоту, мы пойдем дальше, к вершине.

Мы направились вниз, в базовый лагерь, чтобы отдохнуть и переупаковать снаряжение для восхождения на гору, и я промучилась всю ночь, то жалея о том, что не могу уснуть, то тоскуя по простейшему комфорту, чтобы иметь возможность опорожнить кишечник. Уж простите мою неделикатность, но у меня случился сильнейший запор, и, чувствуя, что в кишечнике образовался многокилометровый затор, я уверяла себя, что и «это тоже пройдет». Запор – полная противоположность наихудшего страха каждого альпиниста, разыгравшегося в день финального восхождения поноса, но я все равно очень страдала. К добру или к худу, но подняли нас в 3:30 утра. Я выпила несколько кружек горячего чая, надеясь, что мне поможет немного кофеина, но все было бесполезно.

У себя в палатке я натянула пуховый костюм и разложила альпинистское снаряжение. Воздух снаружи благоухал можжевельником, который жгли шерпы во время последней молитвы перед выходом. На пороге ледопада мы с Финджо Дорджи нацепили кошки и зашли в лабиринт. Вокруг было темно и тихо. Мы на удивление быст-ро добрались до Футбольного поля и после короткого привала двинулись в сторону первого лагеря. Когда рассвело, вдали показались яркие палатки первого лагеря, но шли мы не туда. В лагере мы сделали недолгий привал, чтобы восстановить потерю жидкости и проглотить миску супа из лапши. У одного из шерп оказался готов горячий чай, и это было подобно дару богов. Дальше мы направились во второй лагерь, где и остановились на ночлег. Я долго не спала, раскладывая и перекладывая, как головоломку, свое снаряжение, решая, что оставлю, а что возьму наверх, и проверяя лишний раз, точно ли у меня есть все, что я планировала взять на вершину, включая стельки Hotronics и гели-энергетики с самым приятным вкусом. Поскольку мы собирались пропустить акклиматизацию в третьем лагере, кислород ждал нас у подножия Стены Лхоцзе.

– Мне не хочется пользоваться кислородом ниже Зоны смерти, – сказала я Финджо Дорджи.

По моему опыту, трехлитрового баллона кислорода должно было хватить на 6 часов, но почти три лишних килограмма груза не стоят своей пользы, пока вы не окажетесь выше 8000 м. С другой стороны, мы пропустили акклиматизацию в третьем лагере, и такой резкий подъем стоит, наверное, дополнительного груза. Все остальные альпинисты, кроме Дэниела, перешли на кислород.

– Диди, так будет лучше, – ответил Финджо Дорджи, протягивая мне баллон.

Я решила попробовать, установила подачу смеси на два литра в минуту, и мы начали подниматься по Стене Лхоцзе. В течение часа или около того все казалось прекрасным, но затем я опустила голову и посмотрела вниз, проверяя положение стоп при подъеме «в лоб», и тут у меня отключился кислород. В момент между выдохом и вдохом показалось, что кто-то рукой заткнул мне рот и сжал нос.

Мне нечем дышать, нечем дышать, нечем дышать.

Когда легкие посылают мозгу это срочное сообщение «Какого черта! Нам нечем дышать! Смерть неизбежна!», ни о чем другом не думаешь. Мгновенно включается реакция «бей или беги», уровень адреналина резко подскакивает, повергая человека в состояние паники, и – Черт, черт, черт! А вот и отключился контроль над мочевым пузырем. То же самое, что случилось на Чо-Ойю. Блин! Я задрала голову, ощущая болезненные спазмы в груди, и вдруг, как дыхание божества, спасавшего меня методом «рот-в-рот», я снова смогла сделать вдох. Что же произошло? Я опустила голову, глядя на свои ноги и тут мне опять резко стало плохо. Черт! Да что за?.. «Ага, понимаю», – ответил мозг.

Опуская голову, чтобы посмотреть вниз, я, как оказалось, пережимала подающую кислород трубку, и подача из баллона прекращалась. Стоило поднять голову, как кислород снова начинал поступать. Чертовски неудобно. Я так и знала, что не надо было начинать переходить на кислород на такой незначительной высоте. Мне нужно точно видеть, куда я ставлю ноги, поэтому теперь пришлось тратить силы на то, чтобы строго соблюдать последовательность движений: вдохнуть, задержать дыхание, посмотреть вниз, выдохнуть, посмотреть вверх, вдохнуть, задержать дыхание, посмотреть вниз. Еще одна морока, будто мало мне дела изо всех сил цепляться за гигантскую ледяную стену, пока мы с Финджо Дорджи продолжали поднимались в третий лагерь.

Когда мы добрались туда и осмотрелись, то были по-трясены увиденным. Все вокруг напоминало зону боевых действий, безрадостную и мрачную. Секции палаток были раскиданы по заброшенному лагерю, шесты лежали искореженными под огромными ледяными глыбами и сугробами нанесенного ветром снега.

– Лавина? – уточнила я.

– Ну и натворила она дел, – кивнул Финджо Дорджи.

Я вспомнила рассказ о сходе лавины в предрассветные часы на горе Манаслу в западной части центрального Непала в 1972 году. Там лавина захватила и утащила ботинки и кошки, сложенные снаружи палаток. Можете себе представить? Как им было выбираться оттуда? Как вообще можно надеяться выжить на горе без ботинок? С того дня я всегда ставила ботинки в палатке и постоянно держала при себе карманный нож, чтобы в случае необходимости иметь возможность выбраться из палатки.

В третьем лагере мы с Эммой заползли в спальники и попеременно дышали из одного баллона кислорода с низкой скоростью подачи. Блаженный час отдыха на большой высоте. Наша палатка стояла напротив палатки Йоханнеса и Фейсала, поэтому мы фотографировали друг друга, чтобы запечатлеть, до чего ужасно мы все выглядим: бледные, отощавшие, со спутанными волосами. Затрудненное дыхание сопровождало наши хриплые от обезвоживания голоса, а «кашель Кхумбу» служил регулярным аккомпанементом. Йоханнес выхлебал последнюю бутылку апельсиновой фанты и даже пытался спародировать песню Джона Денвера. Я изумилась, увидев, что Дэниел пришел в третий лагерь последним. Такого еще никогда не случалось, это было просто не в его стиле.

– Вот почему тебе всегда нужен второй проводник, – поддразнивала я его раньше. – Чтобы он шел сзади и пинал отстающих.

Мы с Эммой старательно подслушивали, пытаясь сквозь шум поднимающегося ветра уловить хоть какие-нибудь сплетни из других палаток. Услышали брань в адрес альпинистов в ненадлежащей форме. Нет, из этого невозможно было что-то понять. Дэниел и Сэм принялись обсуждать стратегию, но их голоса были едва слышны, ветер свистел слишком громко, да и палатки их были слишком далеко. Примерно через час к нам пришел Дэниел.

– Привет, девчонки. Ну, как самочувствие?

Мы обе уклончиво пожали плечами и закивали. Дер-жимся, но не более того.

– Послушайте, мне надо вам кое-что сказать, – заговорил Дэниел. – Во-первых, вы очень сильные. Я наблюдаю за каждой из вас с самого начала и знаю, что завтра у вас все получится. Но пара человек собирается уйти вниз.

– Но ведь… – запротестовала я, но он еще не закончил.

– Дело не только в них. Я тоже ухожу. После выхода из второго лагеря у меня сильная диарея. И речи быть не может о том, чтобы я шел с вами на вершину. Утром я поведу тех двоих вниз.

Мы так и сели, разинув рты. Это же наш проводник. Это же наш Эверест.

– Мне очень жаль, правда, – сказал он. – Я был на вершине Эвереста столько раз, что и не сосчитать. Я знаю, что нужно, чтобы подняться, и сейчас у меня этого нет. У вас отличные шерпы, и Сэм будет с вами.

У меня сердце разрывалось от сочувствия к Дэниелу, до того он был удручен. Ведь я пришла сюда благодаря ему. Он тренировал, мотивировал и вдохновлял меня. Мы вместе прошли «двойку» Шишабангма и Чо-Ойю, собирались вместе подняться на Эверест. Дэниел целых пять недель акклиматизировался ради следующих 48 часов. И все это оказалось напрасным. Я знала, каково это. И ему, и двум товарищам по команде было невыносимо тяжело знать, что они уйдут, но у одного начинался отек легких, а у другого было обморожение роговицы и первые признаки снежной слепоты.

– Увидимся утром, девчонки, – сказал Дэниел. – По-старайтесь немного поспать. У вас впереди трудный день.

Мы забормотали что-то, желая ему спокойной ночи и выражая наше сожаление, и забрались в спальники. Вслух ни одна из нас этого не произнесла, но в головах крутился один и тот же вопрос: как нам подниматься на вершину без Дэниела? Ведь Сэм ни разу не бывал на Эвересте.

По плану мы должны были выйти пораньше и вдоль установленных заранее веревок подняться к Желтой полосе, знаменитому и довольно крутому слою известняка. Оттуда нам предстояло выйти к отрогу Женева – громадной скале-контрфорсу, название которой дали в честь швейцарской экспедиции на Эверест 1952 года. Однако, когда задолго до рассвета мы откинули полог палатки, то увидали огромную очередь – более ста человек – протянувшуюся, как веревка и множество узлов, от нас до четвертого лагеря.

Да уж, на Эвересте нечего и надеяться оказаться в одиночестве во время сезона восхождений, но именно в тот год альпинистам впервые пришлось столкнуться с феноменом образования очередей, который и сейчас продолжает вызывать сложности и становится причиной смертельных случаев. Никто не из нас не был готов оказаться в хвосте бесконечно длинной цепочки альпинистов, ползущих из третьего лагеря на вершину. Помните концовку фильма «Поле его мечты»? Длинная, длинная вереница помигивающих налобников змеится по темной поверхности гор, а все потому, что, как в фильме, – «Построй его, и они придут!». Построенное на Эвересте, хорошо это или плохо, – серьезный бизнес, который поддерживает экономику целой нации. Благодаря прогрессу в технологии предсказания погоды, современному альпинистскому снаряжению, коммерческим экспедициям высшего разряда (до чего же трудно обойтись без каламбуров, рассуждая о высокогорье) и превосходной подготовке проводников из Альпинистского центра Кхумбу, Эверест находится на пике освоения, как никакая другая гора.

Тщательно отслеживаемая статистика восхождений собирается в Гималайской базе данных. В период с 2000 по 2009 год вершины достигли 3372 человека, то есть успех сопутствовал 47 % поднимавшихся, и 49 человек погибли при восхождениях, при этом доля погибших от числа поднявшихся на вершину составила 1,4 %. Даже в недавнем 2019 году, когда смерти на Эвересте широко освещались в СМИ и в Интернете, это соотношение остается крайне низким, что особенно важно, если такая прорва народу устремляется на гору. За цифрами статистики – имена не только величайших альпинистов в мире, но и тех, кто, подобно мне, вынужден был учиться на этом пути. И, к сожалению, на гору идут многие из тех, кого тут вообще не должно быть. Мне кажется, что никому не следует пытаться подняться на вершину Эвереста, не побывав выше 7925 м в другом месте и не испытав предварительно экстремальные условия Зоны смерти. Мне трудно говорить об этом, потому что моя попытка дойти с первого раза до второго лагеря Эвереста была не самой лучшей идеей, хотя этот лагерь расположен лишь немногим выше Килиманджаро, а также потому, что это мне приходится при этом исключить некоторых членов команды, с которой я побывала на Эвересте – одной из лучших команд, с которыми я имела удовольствие подниматься. И все же, если бы удачное восхождение на другой восьмитысячник считалось обязательным условием для выдачи разрешения на экспедицию на Эверест, мы избавились бы от заторов у веревок и уменьшили бы воздействие человека на окружающую среду на горе. Если побудить альпинистов совершать восхождения на другие восьмитысячники в Гималаях ради получения сертификата об этом, денежный дождь, проливающийся над Эверестом, распространится и на другие регионы, в которых будут радушно принимать альпинистов с их толстыми кошельками. Увиденное нами в предрассветные часы дня подъема на вершину в 2012 году было лишь первым неприятным признаком сложившейся ситуации.

– Какого черта? – Дэниел резко вдохнул и тут же резко и сухо закашлялся. – Скорее! Все наружу, шевелитесь! Занимайте очередь!

Укладываясь спать, я была практически готова к выходу, поэтому быстренько натянула ботинки и выскочил из палатки. Да, вот и все. Я уходила верх, а Дэниел со мной не шел.

– Дэниел… – я не знала, что сказать, поэтому просто крепко обняла его.

– Я буду на связи по радио, – сказал он. – Я узнаю о вашем восхождении, когда буду во втором лагере.

К тому времени, как мы добрались до очереди и примкнули к ней, мне показалось, она стала в два раза длиннее. Более 250 альпинистов толкались, топтались и медленно ползли вверх, не уступая ни сантиметра. Я чуть не окоченела, пока люди впереди двигались так медленно, что казалось, у них ноги приклеились к горе. Буквально на каждом шагу по камням возникали заторы из-за того, что кто-то впереди идет слишком медленно. Всей группе приходилось останавливаться. Посреди толпы людей, которые не предпринимали никаких попыток быстрее продвинуться вперед, я поняла, что больше просто не вынесу. Жестом я велела Финджо Дорджи использовать короткую веревку, что означало, что мы могли подняться вверх в связке и выйти из очереди, чтобы обойти ее сбоку. Это было опасно, и иногда казалось невозможным, потому что мы пробирались по глубокому снегу, иногда подходя ближе к трещинам вроде тех, через которые и он, и я обычно могли спокойно перебраться, но мысль о том, что придется стоять в очереди и ждать, а артериальное давление у меня тем временем будет падать, и ноги онемеют от холода, казалась куда худшим вариантом. Мы шли в связке дважды, каждый раз примерно по часу. Можно было бы идти вверх вдоль провешенных веревок, но движение там практически замерло. У нас ушло еще 3 часа на то, чтобы добраться до четвертого лагеря, а это означало еще меньше времени на отдых.

Дэниел планировал, что мы попадем в четвертый лагерь задолго до полудня. Оставалось только смеяться. Из-за очередей мы вообще не успевали. Я устала и, зная себя, понимала, что это означает потерю внимания. Направляясь к отрогу Женева, мы, наверное, целую вечность проторчали в очереди, и я, стоя там, совершила досадную ошибку новичка. Я сняла каску и положила ее вниз: место казалось относительно ровным, но, конечно же, это было совсем не так. Только я выпустила из рук каску, положив ее на камень между стоп, как она покатилась вниз по склону, направляясь в синюю даль и унося с собой закрепленную на ней камеру GoPro.

– Черт! Финджо Дорджи, мое видео с Эвереста! Как ты думаешь… Может, кто-нибудь… Серьезно, это же тысяча долларов, если только… Черт! Ладно, проехали.

Финджо Дорджи просто смущенно смотрел на меня, не иначе как ожидая, что я крикну каске вслед: «Счастливого пути, дорогая GoPro!» Мы оба знали правила. Это Эверест. Камеры, снаряжение, тела погибших и все, что теряется по пути, обречено остаться там навсегда. К тому времени, когда мы дошли до четвертого лагеря, я так измучилась, что уже не имела сил огорчаться. Было 3 часа дня, и, учитывая длинные очереди, Сэм настаивал на том, чтобы выйти на вершину в 8 часов вечера, иными словами, у нас осталось не больше пяти часов на то, чтобы восполнить потерю жидкости, отдохнуть и немного подышать кислородом. Вот и пошел насмарку наш тщательно продуманный план прийти в лагерь в полдень и выступить в полночь. И дело было вовсе не в том, что, мол, кто рано встает, тому Бог подает. Важно было не оказаться в ловушке позади медленно ползущих альпинистов в узком месте с односторонним движением.

Я принялась собирать набор для восхождения. Раз нет GoPro, особое значение приобрели фотоаппарат и запас батареек. Нет фотографий – не выдадут и сертификат об удачном восхождении. У меня было с собой четыре флага, хотя условия спонсорской поддержки не предусматривали их подъем, это был просто знак моей благодарности. SuperCarClub моего друга Иэна Маккензи; Первый Республиканский банк от моей подруги Патрисии Макдональд; клуб Бостонского колледжа – спасибо им за лестницы, и флаг моей альма-матер, Нью-Йоркского университета / Школы бизнеса Штерна. Мой первый и пока единственный пуховик для восхождений, на который я потратилась, держался молодцом. Я разложила по особым карманам гели-энергетики, шоколадные батончики и лекарства. Теперь кислород. И вода. И стельки Hotronics. Я положила вещи поверх спальника и еще раз просмотрела.

Какими бы досадными мелочами ни осложнился наш подъем в четвертый лагерь, нам с Финджо Дорджи повезло намного больше, чем остальным. Эмма медленно шла верх с другими членами команды, но, когда она добралась до четвертого лагеря, ее поджидал сюрприз. Распаковав вещи, она обнаружила, то шерпы забыли поднять из третьего лагеря ее комплект для восхождения, а Дэниел уже ушел оттуда во второй лагерь.

– Так, стоп. Успокойся. Давай сообразим, чего тебе не хватает, – сказала я, мгновенно переходя в режим разрешения кризисной ситуации. – Запасные перчатки наверняка найдутся у кого-нибудь. Фото с вершины сделаем моим фотоаппаратом. Если я пойду первой, то передам тебе фотоаппарат при спуске. А налобник у тебя есть? Что еще осталось в забытой сумке?

– Еще только… одна важная фотография, вот и все.

– Фотография чего?

Эмма ничего не ответила и густо покраснела.

– Как думаешь, они смогут отправить кого-нибудь из шерп за моим рюкзаком? – спросила она. – Я заплачу. Любую сумму.

– Можно спросить, но, Эмма, они зададут те же самые вопросы. Так что просто ответь мне. Чего тебе не хватает?

– Фотографии моих родителей. Довольна? Моих покойных родителей. Все это чертово восхождение ради них. Символически, эмоционально, духовно – ради них. Это они поддержали меня.

– Вот оно что… Ясно. Черт! Это может оказаться непросто. Управляющий базовым лагерем начисто лишен сентиментальности. С его точки зрения, поддержка – прежде всего деньги. Ему было бы понятнее, если бы ты оказалась без эмблемы спонсора с логотипом. Но попробовать стоит.

Сэм принес спутниковый телефон, и мы позвонили управляющему базовым лагерем. Когда он спросил Эмму, было ли в ее вещах что-то «незаменимое и критически важное», без чего не обойтись во время восхождения, она напряглась и ничего не ответила. Он задавал неправильные вопросы, а она давала неправильные ответы. Они говорили о разных ценностях и целях, как бывает, когда один собеседник злится, а другой ни о чем не догадывается, и оба начинают оправдываться. Он ни разу не спросил ее, почему она так расстроена, а она, вместо того чтобы самой заговорить о важном, принялась торговаться о цене за доставку рюкзака, и это не имело для него никакого смысла. Наверное, это казалось нелепым, как предложение заплатить тысячу долларов за доставку GoPro стоимостью не больше сотни.