Стивен Кинг
Стеклянный пол
Вступление
В романе Джеймса Дики «Избавление» есть сцена, где деревенский паренёк, живущий у чёрта на куличках, повреждает руку, ремонтируя машину. Один из городских мужчин, ищущих двоих парней, чтобы отогнать их машины обратно, спрашивает паренька, его звали Гринер, не сильно ли он поранился. Гринер смотрит на свою окровавленную ладонь и бормочет: — «Нее, всё не так плохо, как я думал».
Это примерно то, что чувствовал я после того, как перечитал «Стеклянный пол» — мой первый рассказ, за который мне заплатили спустя все эти годы. Даррел Швайцер, редактор Странных Рассказов пригласил меня для внесения поправок, если я захочу, но я решил, что это плохая идея. За исключением двух-трех замен слов и размеров пропусков в параграфах (что возможно являлось типографским недопущением), я оставил рассказ в первозданном виде. Если бы я стал вносить поправки, то это был бы уже совершенно другой рассказ.
«Стеклянный пол» был написан, как сейчас помню, летом 1967, за два месяца до моего двадцатилетия. Я около двух лет пытался продать рассказ Роберту Лаундесу, редактировавшему два хоррор-фентези журнала Health Knowledge (Журнал Ужасов и Невероятно Загадочных Историй) и более популярного дайджеста Sexology. Он вежливо отклонил несколько поданных мной заявок на публикацию рукописей (одна из них, незначительно лучше «Стеклянного пола», была позже опубликована в Журнале Ужасов и Невероятно Загадочных Историй под названием «Ночь тигра»), затем включил этот рассказ в издание, когда я наконец согласился сменить название. Тот первый чек был на тридцать пять долларов. С тех пор я получал чеки на гораздо большие суммы, но ни один не доставлял большего удовлетворения; от того что кто-то наконец заплатил мне настоящие деньги за то, что я откопал у себя в голове!
Первые несколько страниц рассказа написаны плохо и неумело — чистейший продукт сознания несформировавшегося писателя, но несколько последних окупают этот недостаток сполна; это подлинный ужас в котором мистер Вартон находится перед входом в Восточную Комнату. Я полагаю — это, как минимум, часть причины, по которой я согласился позволить этому по большей части неисправимому рассказу выйти в печать спустя столько лет. И это — по меньшей мере, стремление создать героев, являющихся немногим большим, чем вырезанные из бумаги куклы; Вартон и Рейнард — недруги, но никто из них, ни плохой, ни хороший. Настоящее зло находится за заштукатуренной дверью. Я также ощущаю отголосок «стеклянного пола» в написанном гораздо позже «Библиотечном полицейском». Эта работа, короткий рассказ, выйдет в сборнике коротких рассказов Четыре Пополуночи этой осенью, и если вы его прочтете, то поймете о чем я. Это очаровательно чувствовать ту же атмосферу снова, спустя столько лет.
По большей части я издаю этот рассказ с целью передать послание начинающим писателям, пытающимся издаваться и собирающим отказы от таких изданий, как F&SF Midnight Graffiti и конечно Weird Tales — прадедушкой их всех. Послание простое: вы можете научиться, вы можете писать лучше и вы можете издаваться.
Если искра есть, некоторые скорей всего увидят ее тусклое свечение во тьме рано или поздно. И если вы раздуваете эту искру, однажды она разгорится огромным, полыхающим костром. Так случилось со мной, и началось все с этого.
Я помню, как пришла идея рассказа, она пришла, как и все идеи — без помпезных трубных звучаний. Я шел по грязной улице проведать друга, и от нечего делать я начал размышлять, каково было бы оказаться в комнате с зеркальным полом. Образ был настолько интригующим, что написание рассказа стало необходимым. Рассказ был написан не ради денег — я просто хотел лучше увидеть ситуацию. Конечно я не увидел это так хорошо, как хотел; разница между тем что я хочу, что делаю и что в итоге получается существует до сих пор. Но я вынес из этого две полезные вещи: продающийся после пяти лет отказов рассказ и немного опыта. Так что вот он, и так же, как говорил, тот паренек Гринер из романа Дики, все не так плохо, как я думал.
Стивен Кинг
Вартон медленно пошел вверх по широким ступеням, держа шляпу в руке, по-гусиному вытянув шею, чтобы лучше разглядеть викторианскую громадину, где умерла его сестра. Это вообще был не дом, а какой-то мавзолей, огромный, расползающийся мавзолей. Он, казалось, вырастал из вершины холма как уродливая поганка-переросток с выдающимися фронтонами, пустыми окнами и куполами. Латунный флюгер венчал покрытую кровельной дранкой с уклоном в восемьдесят градусов крышу, потускневшая скульптура мальчика икоса смотрела на него, затеняя глаза рукой, Вартон был уже просто рад, что статуя не может видеть.
Он поднялся на крыльцо, и дом пропал из его поля зрения. Он дернул старомодный дверной звонок и прислушался к раздающемуся сквозь внутреннюю мрачную пустоту колокольному эху. Над дверью было окошко из розового, матового стекла, Вартон разобрал дату 1770, выгравированную на его поверхности. Прямо склеп, подумал он.
Дверь резко распахнулась. «Да, сэр?» — уставилась на него экономка. Она была старой, ужасно старой. Ее лицо свисало с черепа как парное тесто, а рука над дверной цепочкой была гротескно скрючена артритом.
«Я пришел увидеть Энтони Рэйнарда», — сказал Вартон. Ему казалось, он чувствует сладковатый запах гниения, исходивший от бесформенного, мятого платья из черного шелка, которое было на ней.
«Мистер Рэйнард никого не принимает. У него траур.»
«Меня он примет,» — сказал Ватрон. — «Я Чарльз Вартон. Брат Дженни.»
«О.» — Её глаза немного расширились, в рыхлом изгибе рта показались беззубые десны. — «Одну минуту.» — Она исчезла, оставив дверь приоткрытой.
Вартон уставился в краснодревесный сумрак помещения, различая мягкие кресла с высокими спинками, обтянутые конским волосом диваны, книжные шкафы под потолок, стенные панели с витиевато вырезанными узорами.
Дженни, подумал он. Дженни, Дженни, Дженни. Как ты могла здесь жить? Как ты выносила этот ад?
Внезапно из мрака материализовалась высокая фигура человека с поникшими плечами, торчащей вперед головой, опущенными вниз глубоко посаженными глазами.
Энтони Рэйнард вытянул из паза и освободил дверную цепочку. «Входите, мистер Вартон», — тяжело сказал он.
Вартон шагнул в мутный сумрак дома, с любопытством оглядывая человека, который был женат на его сестре. Круги под впавшими глазами были похожи на синяки. Костюм на нем был мятым и свободно висел, будто его владелец скинул немалый вес. Он выглядел уставшим, подумал Вартон. Уставшим и старым.
«Мою сестру уже похоронили?» — спросил Вартон.
«Да.» — Он медленно запер дверь, заключая Вартона в гнилостную полутьму дома. — «Мои глубочайшие соболезнования, сэр Вартон. Я искренне любил вашу сестру.» — Он сделал безвольный жест. — «Мне очень жаль.»
Он было собирался что-то добавить, но резко, со шлепком, закрыл рот. Когда он снова заговорил, было похоже, что он тщательно подбирает слова. — «Садитесь, уверен, у вас есть вопросы.»
«Есть.» — Почему-то прозвучало гораздо резче, чем он рассчитывал.
Рэйнард вздохнул с легким кивком. Он углубился в гостиную и жестом указал на кресло. Вартон глубоко погрузился в кресло, казалось, оно сожрало его. Рэйнард сел возле камина и стал искать сигареты. Молча он предложил их Вартону, но тот отрицательно покрутил головой.
Он подождал, пока Рэйнард прикурит, затем спросил: — «Так, как она умерла? Ваше письмо было немногословным.»
Рэйнард погасил спичку и бросил её в камин. Она приземлилась на одну из эбеновых декоративных подставок для дров в виде горгульи, таращившейся на Вартона жабьими глазами.
«Она упала,» — сказал он. — «Она стирала пыль с карнизов в одной из комнат. Мы собирались их покрасить, и она сказала, что надо бы сначала хорошенько протереть их от пыли. Она стояла на приставной лестнице. Поскользнулась. Она сломала шею.» — Когда он сглатывал, его горло издавало щелкающий звук.
«Смерть была быстрой?»
«Да.» — Он опустил голову, и его рука оказалась на уровне брови. — «Я был убит горем.»
Горгулья плотоядно смотрела на него, сидя на корточках, хищно выставив закопченную голову. Ее рот был искривлен странным, веселым оскалом, как будто вызванным чьей-то пошлой шуткой. Вартон не без труда отвел от нее взгляд. — «Я хочу видеть, где это произошло.»
Рэйнард загасил, наполовину докуренную, сигарету. — «Вы не можете.»
«Боюсь, я должен,» — холодно произнес Вартон. — «В конце концов, она была моей…»
«Я не об этом,» — сказал Рэйнард. — «Комната была замурована. Давно следовало это сделать.»
«Если вся проблема в том, чтобы отодрать от двери несколько досок…»
«Вы не поняли. Комната полностью заштукатурена. Там нет ничего кроме стены.»
Вартон обнаружил, что его взгляд снова прикован к подставке для бревен. Чертова хреновина — чему она скалится?
«Меня это не волнует. Я хочу видеть комнату.»
Рэйнард встал, возвышаясь над ним. — «Невозможно.»
Вартон тоже встал. — «Мне начинает казаться, что вы там что-то скрываете от меня,» — тихо сказал он.
«На что вы намекаете?»
Вартон в изумлении покрутил головой. На что он намекал? Возможно, это Энтони Рэйнард убил его сестру в этом дореволюционном склепе. А возможно здесь скрывалось нечто более зловещее, чем темные углы и жуткие поленницы.
«Я не знаю, на что я намекаю,» — медленно произнес он, — «кроме того, что Дженни закопали в большой спешке, и вы ведете себя чертовски странно.»
На мгновение ярость блеснула в глазах Рэйнарда, и также внезапно исчезла, оставив только безнадежность и тупую скорбь. — «Оставьте меня,» — пробормотал он. — «Пожалуйста оставьте меня в покое, мистер Вартон.»
«Не могу. Я должен знать…»
Вошла пожилая экономка, ее лицо было пронизано пещерными тенями коридора. — «Ужин готов, мистер Рэйнард.»
«Спасибо, Луиза, я не голоден. Возможно мистер Вартон…?» — Вартон отрицательно помотал головой.
«Хорошо. Возможно, мы перекусим позже.»
«Как скажете, сэр.» — Она повернулась уйти.
(сборник рассказов и повестей)
«Луиза?» — «Да, сэр?»
«Подойдите на секунду.»
Луиза медленно прошаркала обратно в гостиную, ее мокрый, старушачий язык на миг вывалился изо рта и снова там исчез. — «Сэр?»
«Мистер Вартон, похоже, имеет несколько вопросов о смерти его сестры, не могли бы вы рассказать ему все, что вы знаете об этом?»
«Да, сэр.» — Ее глаза оживились. — «Она стирала пыль, вот. Стирала пыль в Восточной Комнате. Не терпелось скорее покрасить, вот. Мистер Рэйнард, он, мне кажется, был не в восторге, потому что…»
«Ближе к делу, Луиза,» — раздраженно сказал Рэйнард.
«Нет,» — сказал Вартон. — «От чего он не был в восторге?»
Луиза перевела сомневающийся взгляд с одного на другого.
«Кадиллак» Долана
Месть – это блюдо, которое лучше всего есть холодным.
Испанская поговорка
«Продолжай,» — устало сказал Рэйнард. — «Он все равно узнает, если не здесь, то в деревне.»
Я ждал, наблюдая за ним, целых семь лет. Я видел, как он – Долан – приезжал и уезжал снова. Я видел, как он входил в роскошные рестораны, в смокинге, всегда с красавицей, держащей его под руку, всякий раз с новой, всегда сопровождаемый двумя телохранителями, отгораживающими его от остальных посетителей. На моих глазах его седеющие волосы превращались в изысканное серебро, тогда как мои собственные просто выпадали и я облысел. Я следил за ним, когда он совершал свои ежегодные поездки из Лас-Вегаса на Западное побережье, и видел, как возвращался обратно. Два или три раза я наблюдал с соседней дороги, как его седан «де вилль» такого же цвета, как и его волосы, проносился мимо меня по шоссе 71 в Лос-Анджелес. Видел и как он выезжал со своей виллы в Голливуд-Хилз в том же серебристом «кадиллаке», направляясь в Лас-Вегас, – правда, не слишком часто. У школьных учителей и богатых гангстеров разные экономические возможности в жизни, и потому они не обладают одной и той же свободой перемещения.
«Да, сэр.» — Он снова увидел оживление, она жадно всосала обвисшую, морщинистую плоть своего рта, собравшись поделиться ценной информацией. — «Мистер Рэйнард не любил, когда кто-то заходил в Восточную Комнату. Говорил — это опасно.»
Он не подозревал, что я слежу за ним, – я никогда не приближался к нему настолько, чтобы он мог заметить меня. Я был очень осторожен.
«Опасно?»
Он убил мою жену – или распорядился, чтобы ее убили, что одно и то же. Хотите подробности? От меня вы их не получите. Если вам так уж хочется, вы найдете их в старых газетах. Ее звали Элизабет. Она преподавала в той же школе, что и я и где я продолжаю преподавать. Она учила первоклашек. Они любили ее, и мне кажется, некоторые из них все еще продолжают любить, хотя теперь уж стали значительно старше. Я любил ее и, разумеется, люблю до сих пор. Элизабет нельзя было назвать прелестной, но она нравилась мне. Она была тихой, но временами так заразительно смеялась. Я вижу ее во сне. Мне снятся ее карие глаза. Кроме нес, у меня не было ни одной женщины. И не будет.
Долан допустил ошибку. Больше вам ничего не следует знать. Элизабет оказалась там как раз в то самое время и все видела. Она пошла в полицию, полиция направила ее и ФБР. Там ее допросили, и она ответила – да, она готова выступить свидетельницей на суде. Они обещали защитить ее, но либо обманули, либо недооценили Додана. А может быть, и то и другое. Как бы то ни было, однажды вечером она села в свой автомобиль, и несколько динамитных шашек, присоединенных к системе зажигания, сделали меня вдовцом. Это он сделал меня вдовцом – Долан.
Поскольку свидетелей, готовых дать показания, не оказалось, дело закрыли.
«Пол,» — сказала она. — «Половое стекло. Это зеркало. Весь пол — это зеркало.»
Он вернулся и свой мир, а я – в свой. Для него – великолепный пентхаус в Лас-Вегасе, для меня – пустой деревянный дом. Его сопровождала вереница прекрасных женщин в мехах и вечерних платьях, тогда как моим уделом стало одиночество. Серебристо-серые «кадиллаки» для пего – он сменил их четыре на протяжении этих лет – и старый «бьюик-ривьсра» для меня. Его волосы приобрели цвет благородного серебра, тогда как моих вовсе не стало. Но я следил за ним.
Я был очень осторожен – о, как я был осторожен! Я знал, кто он и на что способен. И ничуть не сомневался, что он может раздавить меня как клопа, стоит только ему заметить меня или заподозрить, что я готовил для него. Поэтому я был осторожен.
Три года назад, во время летних каникул, я последовал за ним (на благоразумном расстоянии) в Лос-Анджелес, куда он ездил довольно часто. Там он жил в своем роскошном доме и принимал гостей. Я наблюдал за их приездом и отъездом с безопасного расстояния в тени здания на дальнем конце квартала, прячась от полицейских автомобилей, нее время патрулирующих этот район. Остановился я в дешевом отеле, постояльцы которого не выключают, казалось, своих радиоприемников, а в окно моей комнаты светила неоновая реклама бара с противоположной стороны улицы.
Вартон повернулся к Рэйнарду, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — «Вы хотите сказать, что позволили ей залезть на лестницу в комнате со стеклянным полом?»
В эти ночи я не сыпал, и мне снились карие глаза моей Элизабет, снилось, что ничего не случилось, и я просыпался со щеками, мокрыми от слез. Мне казалось, что я теряю надежду. Его хорошо охраняли, понимаете, слишком хорошо охраняли. Куда бы он ни пошел, его повсюду сопровождали двое до зубов вооруженных телохранителей, а «кадиллак» был бронированным. Широкие радиальные шины, на которых он катил, пользуются популярностью у диктаторов в беспокойных странах – пулевые пробоины на них затягиваются сами.
И тут, в тот последний раз, я увидел, как можно убить Додана, – но только после столкновения, изрядно напугавшего меня.
«У лестницы были резиновые присоски,» — начал Рэйнард. — «Это не было причиной…» — «Ты чертов дурак,» — прошипел Вартон. — «Ты чертов, поганый дурак.»
Я сопровождал его обратно в Лас-Вегас, следуя за ним на расстоянии мили, иногда двух, а то и трех. Когда мы пересекали пустыню, направляясь на восток, его «кадиллак» казался иногда всего лишь солнечным пятнышком на горизонте, и я думал об Элизабет, о том, как сияло солнце в ее волосах.
На этот раз я ехал далеко позади Додана. Была середина недели, и автомобили попадались редко. Когда машины лишь изредка встречаются на шоссе 71, преследование становится опасным – это известно даже учителю начальной школы. Я проехал мимо оранжевого знака, на котором было написано: «Объезд через 5 миль», и еще больше сбавил скорость. Объезды в пустыне заставляют машины ползти со скоростью черепахи, и мне совсем не улыбалась вплотную приблизиться к серебристо-серому «кадиллаку» в тот момент, когда водитель осторожно перебирается через особенно неровный участок дороги.
«До объезда 3 мили» – гласил следующий знак, а под ним было написано: «Впереди ведутся взрывные работы» и «Выключите радиопередатчики».
«Я вам говорю, что это не являлось причиной!» — резко вскрикнул Рэйнард. — «Я любил вашу сестру! Никто не жалеет о произошедшем больше меня! Но я предупреждал ее! Бог свидетель, я предупреждал насчет пола!»
Я задумался о фильме, который видел несколько лет назад. В нем банда вооруженных грабителей заманивает бронированный автомобиль в пустыню, выставив фальшивые знаки об объезде. Как только шофер бронированного автомобиля поддался на уловку и свернул та проселочную дорогу, ведущую в глубь пустыни (здесь тысячи таких дорог, протоптанных овцами к старым ранчо, и заброшенных правительственных магистралей, не ведущих теперь никуда), бандиты убрали знаки, обеспечив таким образом тишину и спокойствие, а затем просто расположились вокруг броневика, ожидая, когда охранники выйдут из него.
Они убили охранников. Это я отчетливо помню. Они убили охранников.
Вартон смутно осознавал, что Луиза жадно таращится на них, скапливая сплетни, как белка орехи. — «Уберите ее отсюда,» — пробасил он.
Я подъехал к объезду и свернул на него. Дорога была никудышной – укатанная глина шириной в две полосы, повсюду ухабы, на которых мой старый «бьюик» подпрыгивал и стонал. Мне давно следовало поставить на него новые амортизаторы, но на это требуются деньги, а школьному учителю иногда приходится откладывать покупку, даже если он вдовец, не имеет детей и его единственное хобби – мечта о мести.
Пока «бьюик» подпрыгивал и раскачивался на ухабах и ямах, мне пришла в голову мысль. Вместо того чтобы в следующий раз следовать за «кадиллаком» Додана, когда он отправится из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес или из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас, я обгоню его и буду ехать впереди. Затем переставлю щиты, сделаю фальшивый объезд, как в кинофильме, и заманю его в заброшенную часть пустыни, которая все еще существует к западу от Лас-Вегаса, молчаливая и окруженная горами. Затем уберу знаки, как сделали это бандиты в фильме…
«Да,» — сказал Рэйнард. — «Иди, присмотри за ужином.»
И тут я мгновенно вернулся в реальный мир. «Кадиллак» Додана был прямо передо мной, на обочине пыльной проселочной дороги. Одна из шин – самозатягивающаяся или нет – спустила. Нет, даже не спустила. Она просто лопнула и соскочила с диска колеса. По-видимому, виной тому был острый камень, торчащий на дороге наподобие миниатюрной танковой надолбы. Один из телохранителей устанавливал домкрат под переднюю часть машины. Второй – чудовище с поросячьим лицом, по которому из-под короткой прически катился пот, – стоял наготове рядом с Доланом. Как видите, они не рисковали даже посреди пустыни.
«Да, сэр.» — Луиза неохотно двинулась к коридору, и тени поглотили ее.
Сам Долан стоял в стороне от автомобиля, стройный и подтянутый, в рубашке с расстегнутым воротом, темных легких брюках, и его серебряные волосы развевались на ветру. Он курил сигарету и наблюдал за своими людьми, словно находился не в пустыне, а где-то в ресторане, бальном зале или, может быть, в чьей-то гостиной.
Наши глаза встретились через ветровое стекло моей машины, и он равнодушно отвернулся, не узнав меня, хотя семь лет назад видел мою особу (тогда у меня еще были волосы! ) на предварительном следствии, когда я сидел рядом с женой.
Мой ужас при виде «кадиллака» исчез, и вместо этого меня охватила дикая ярость.
Мне хотелось наклониться вправо, опустить стекло с пассажирской стороны и крикнуть: «Как ты смел забыть меня? Выбросить меня из своей жизни?» Но это был бы поступок безумца. Наоборот, очень хорошо, что он забыл обо мне, прекрасно, что я выпал из его памяти. Уж лучше быть мышью под стеклянной панелью, перекусывающей, электрическую проводку. Или пауком, висящим высоко под потолком, раскидывая свою паутину.
«Итак,» — тихо сказал Вартон. — «Мне кажется, вы должны дать мне объяснения, Рэйнард. Все это звучит просто смешно. Даже не было расследования?»
Телохранитель, обливающийся потом у домкрата, сделал мне знак, призывая остановиться, но Долан был не единственным человеком, способным не обращать внимания на окружающих. Равнодушно выглянул, как он размахивал рукой, мысленно пожелав ему сердечного приступа или инфаркта, а лучше и то и другое одновременно. Я проехал мимо – по моя голова раскалывалась от боли, и на несколько мгновений горы на горизонте как-то странно вздрогнули.
Будь у меня пистолет! Будь у меня только пистолет! Я мог бы прикончить этого мерзкого лживого человека – будь у меня только пистолет!
Через несколько миль восторжествовал здравый смысл. Если бы у меня был пистолет, единственное, чего мне удалось бы добиться, – собственной смерти. Будь у меня пистолет, я бы отозвался на сигнал охранника, работавшего с домкратом, остановил машину, вышел из нее и начал поливать пулями пустынный ландшафт. Не исключено, что я мог бы даже ранить кого-то. Затем меня убили бы, закопали бы в неглубокой могиле, и Долан все так же продолжал бы ухаживать за красивыми женщинами и совершать поездки в своем серебристом «кадиллаке» между Лас-Вегасом и Лос-Лиджелесом. Тем временем дикие звери пустыни раскопали бы мои останки и дрались бы из-за них под холодным светом луны. Я не отомстил бы за смерть Элизабет – просто никоим образом.
Телохранители, сопровождавшие Долана, – профессиональные убийцы, а я – профессиональный преподаватель начальной школы.
«Нет,» — сказал Рэйнард. Он резко откинулся в кресле, и его отрешенный взгляд уперся во тьму сводчатого потолка. — «Все в округе знают о Восточной Комнате.»
Это тебе не кино, напомнил я себе, выезжая снова на шоссе. Мимо промелькнул оранжевый щит с надписью: «Конец строительных работ. Штат Невада благодарит вас!» Я мог бы допустить ошибку, перепутав кино с реальной жизнью, предположив, что лысый школьный учитель, обладающий к тому же изрядной близорукостью, способен превратиться в полицейского, в «Грязного Гарри». При любых обстоятельствах ни о какой мести не может быть речи – сплошные мечтания. А свершится ли она вообще, эта месть? Моя мысль о (фальшивом объезде была такой же романтичной и далекой от дальности, как и желание выскочить из старого «бьюика» и осыпать врагов пулями. В последний раз я стрелял из малокалиберной винтовки, когда мне было шестнадцать, и ни разу в жизни не держал в руке пистолет.
Такое покушение невозможно без группы единомышленников – даже тот фильм, что я смотрел, при всей свой романтичности ясно это доказывал. Там действовали восемь или девять бандитов, разделившихся на две группы, поддерживающие между собой связь с помощью портативных раций. Более того, в операции принимал участие даже небольшой самолет. Он барражировал над шоссе, чтобы убедиться, что поблизости нет других автомобилей, когда броневик приблизится к месту поворота для «объезда».
Замысел кинофильма был, несомненно, придуман каким-нибудь тучным сценаристом, сидящим с бокалом коктейля в руке возле своего бассейна, у столика, на котором красуется щедрый набор карандашей и комплект сюжетов по Эдгару Уоллесу. И даже этому сценаристу понадобилась целая армия людей, чтобы осуществить свой замысел. Я был один.
«И что они знают?» — жестко спросил Вартон.
Нет, из этого ничего не выйдет. Это был всего лишь фальшивый проблеск фантазии, такой же, как и многие другие, появлявшиеся у меня на протяжении нескольких лет: как, например, пустить ядовитый газ в систему кондиционирования воздуха в доме Додана, или подложить бомбу в его особняк в Лос-Анджелесе, или, может быть, приобрести какое-то по-настоящему смертоносное оружие – базуку, например – и превратить его проклятый серебристый «кадиллак» в огненный шар, катящийся на восток к Лас-Вегасу или на запад по шоссе 71 в сторону Лос-Анджелеса. О таких мечтах лучше забыть. -Но они не покидали меня.
«Восточная Комната приносит несчастье,» — сказал Рэйнард. — «Кто-то даже скажет, что она проклята.»
Захвати его врасплох, отрежь от остальных, шептал голос Элизабет. Отдели его, подобно тому как опытная овчарка отгоняет овцу от стада по команде своего хозяина. Загони его в пустоту и убей. Убей их всех.
Нереально. Если бы спросили мое мнение, я сказал бы, Что по крайней мере человек, сумевший остаться в живых так долго, как Долан, обладает, по всей видимости, тонким; чувством опасности, умеет выживать. Это чувство настолько тонко, что практически переходит в паранойю. Долан и его телохранители сейчас же разгадают трюк с объездом.
Но ведь они свернули с шоссе в тот раз, напомнил голос Элизабет. Они даже не колебались. Они последовали по проселочной дороге послушно, как овечки.
«Так, послушайте,» — сказал Вартон, из-за скверного настроения и неуемного горя его кровь начала закипать, — «я не собираюсь это откладывать, Рэйнард. Каждое сказанное вами слово лишь наполняет меня решимостью увидеть эту комнату. И сейчас вы либо соглашаетесь, либо мне придется отправиться в деревню, и…»
Но я знал – да, каким-то образом я знал! – что люди, подобные Долану, больше походящие на волков, чем на людей, обладают шестым чувством, когда заходит речь об опасности. Я мог украсть настоящие щиты с подлинным указанием объезда с какого-то склада дорожного оборудования и установить их должным образом. Я мог даже добавить флюоресцирующие конусы и дымящие котелки, испускающие черный дым. Я мог сделать все это, но Долан все равно почувствует мой запах пота – свидетельство моей нервозности. Почувствует через пуленепробиваемые стекла своего «кадиллака». Закроет глаза и вспомнит имя Элизабет в той полости, полной ядовитых змей, что заменяла ему мозг.
Голос Элизабет стих, и я подумал, что сегодня больше не услышу его. Как вдруг, когда Лас-Вегас показался на горизонте – голубой, в дымке, колышущейся на дальнем краю пустыни, – ее голос снова заговорил со мной.
«Пожалуйста.» — Что-то в спокойной безысходности этого слова заставило Вартона поднять взгляд. Рэйнард смотрел ему прямо в глаза впервые за это время, и в его глазах застыли страх и изможденность. — «Пожалуйста, мистер Вартон. Уходите, я даю вам слово, что ваша сестра умерла не насильственной смертью. Я не хочу видеть, как и вы умрете!» — Он почти визжал. — «Я не хотел вообще видеть, как кто-то умирает!»
А ты не пытайся обмануть их фальшивым объездом, услышал я. Обмани их чем-то более похожим на настоящее.
Я свернул «бьюик» на обочину, уперся обеими ногами в тормозную педаль, и машина, дрожа, остановилась. Я поднял голову и увидел в зеркале заднего обзора свои широко открытые потрясенные глаза. Внутри начал смеяться голос, который я принимал за голос Элизабет. Это был дикий, безумный смех, но через несколько мгновений я стал смеяться вместе с ним.
Вартон почувствовал, как холодная тишина нахлынула на него. Он перевел взгляд со скалящейся горгульи на пыльный, пустоглазый бюст Цицерона, стоявший в углу. И он услышал внутренний голос: — «Уходи отсюда». Тысяча живых, пока еще не прозревших, глаз, казалось, таращились на него из темноты и снова голос… — «Уходи отсюда.»
***
Только теперь это был Рэйнард.
«Уходите отсюда,» — повторил он. — «Ваша сестра уже не нуждается ни в заботе ни в мести. Я даю вам слово…»
Учителя смеялись надо мной, когда я вступил в Клуб любителей здоровья на Девятой улице. Один из них даже рассказал старый, с бородой, анекдот, суть которого заключалась в следующем. Один слабак, который весил всего девяносто восемь фунтов, однажды отправился со своей девушкой на пляж. К нему подошел громила весом в двести фунтов, бросил ему в лицо песок и увел его девушку. Слабак стал тренироваться, через год он весил уже двести фунтов и снова пошел со своей девушкой на пляж. К нему подошел громила весом в двести пятьдесят фунтов, бросил в лицо песок и увел его девушку. Так вот, остряк-рассказчик спросил меня, не бросал ли кто мне в лицо песок? Я по– смеялся вместе со всеми. Человек, который смеется вместе с остальными, не вызывает подозрений. Да и почему бы мне не посмеяться? Моя жена умерла семь лет назад, верно? В гробу от нее осталась лишь пыль, несколько волосков и кости! Так почему бы мне не посмеяться, а? Люди начинают подозревать неладное лишь после того, как человек вроде меня перестает смеяться.
Я продолжал смеяться вместе с ними, хотя мышцы болели у меня всю осень и зиму. Я смеялся, хотя мне все время хотелось есть, – больше я не просил добавки ко второму, не ел перед сном, не пил пиво, избегал джина с тоником перед обедом. Зато в моем рационе было много мяса и овощи, овощи, овощи…
«К черту ваше слово!» — жестко отрезал Вартон. — «Я иду за шерифом, Рэйнард. А если шериф мне не поможет, я пойду к окружному судье. А если и он не поможет…»
На Рождество я купил себе тренировочный аппарат «Наутилус».
«Хорошо.» — Прозвучало, как будто вдалеке звонил церковный колокол.
Нет, это не совсем верно. Это Элизабет купила мне «Наутилус» на Рождество.
«Идемте.»
Теперь я видел Додана не так часто; я был слишком занят своей физической подготовкой, терял вес, уменьшал пузо, накачивал мускулы на руках, груди и ногах. Бывали моменты, когда мне казалось, что продолжать это – выше моих сил, что восстановить былое физическое здоровье невозможно, что я не смогу жить без добавочной пищи, без кофейного торта и сливок к кофе. Когда мне становилось совсем плохо, я ставил машину рядом с одним из любимых ресторанов Додана или заходил в клуб, где он часто бывал, и ждал, когда он подъедет в своем серебристо-сером «кадиллаке» в сопровождении высокомерной ледяной блондинки или со смеющейся рыжеволосой красавицей, а то и с двумя сразу. Вот он, человек, который убил мою Элизабет, в модном костюме от Биджана, с золотым «Ролексом», сверкающим в огнях ночного клуба. Когда я уставал и терял силу духа, я шел к Долану, как человек, снедаемый неутолимой жаждой, идет к оазису в пустыне. Я пил его отрезвленную воду и испытывал облегчение.
Рэйнард повел его по коридору мимо кухни, пустой столовой с канделябрами, в которых отражались лучи заходящего солнца, мимо кладовой к наглухо заштукатуренной стене в конце коридора.
С февраля я приступил к ежедневным пробежкам, и остальные учителя смеялись над моей лысой головой, которая шелушилась и розовела, шелушилась и розовела снова и снова, несмотря на крем от загара, которым я смазывал лысину. Я смеялся вместе с ними, хотя пару раз едва не падал в обморок и по завершении пробежек долго растирал ноги, сведенные судорогой.
Это здесь, подумал он, и у него засосало под ложечкой.
Когда пришло лето, я обратился за работой в Дорожное управление штата Невада. Муниципальный отдел поставил печать, предварительно одобрив мое заявление, и послал меня к дорожному мастеру по имени Гарви Блокер. Блокер был высоким мужчиной, сожженным почти до черноты жарким солнцем Невады. На нем были джинсы, запыленные сапоги и голубая майка с обрезанными рукавами. По груди шла надпись: «Плохое настроение». Под кожей на руках перекатывались огромные шары мышц. Он посмотрел на мое заявление, затем взглянул на меня и рассмеялся. Свернутое в трубку заявление казалось крошечным в его огромном кулачище.
«Я…» — начал он сбивчиво.
– Ты шутишь, приятель. Шутишь, не иначе. Мы работаем под солнцем, которое жарит день-деньской, это вовсе не интеллигентский салон для модного загара. Кто ты на -самом деле, приятель? Бухгалтер?
– Учитель, – ответил я. – Учу третьеклассников.
«Что?» — Спросил Рэйнард с надеждой во взгляде.
– Господи! – воскликнул он и снова засмеялся. – Уходи отсюда, ладно?
«Ничего.»
У меня были карманные часы, доставшиеся мне от прадедушки, который работал на строительстве последнего отрезка Великой трансконтинентальной железной дороги. Согласно семейной легенде, он присутствовал при том, как забивали последний золотой костыль. Я достал из кармана часы и покачал ими на цепочке перед лицом Блокера.
– Видишь? – спросил я. – Стоят шестьсот, а может, и семьсот долларов.
Они остановились в конце коридора, замерли в сумеречной мгле. Вокруг, похоже не было никаких источников электрического освещения. На полу Вартон заметил еще не обсохший штукатурный мастерок, которым Рэйнард замуровывал дверь, и фраза из «Черной кошки» Эдгара По бряцнула в его памяти: — «Я замуровал чудовище внутри гробницы…»
– Хочешь меня подкупить? – Блокер снова засмеялся. Он вообще выглядел очень веселым парнем. – Дружище, я слышал о том, как люди заключали сделки с дьяволом, но ты первый, который хочет предложить взятку за то, чтобы его пустили в ад. – Теперь он посмотрел на меня с сожалением. – Может быть, ты взаправду считаешь, что знаешь, где работать, но я должен сказать тебе, что ты не имеешь об этом ни малейшего представления. Я сам видел, как в июле к западу от Индиан-Спрингс температура в тени достигала пятидесяти градусов по Цельсию. Там сильные люди плачут. А ты совсем не такой, приятель. Мне не надо снимать с тебя рубашку, чтобы убедиться, что у тебя на спине нет ничего, кроме тощих мускулов, заработанных в клубе здоровья, а этого явно недостаточно в Великой пустыне.
– Как только ты придешь к выводу, что я не могу работать, я уйду. Часы можешь оставить себе. Я не буду спорить. – Брехло ты.
Рэйнард с отсутствующим взглядом протянул ему мастерок. — «Делайте, что должны сделать, Вартон. Я не буду в этом участвовать. Я умываю руки.»
Я посмотрел ему в лицо. Он посмотрел на меня.
Вартон с дурным предчувствием смотрел, как он уходит вглубь коридора, его пальцы нервно сжимали и разжимали рукоять мастерка. Лица мальчика-флюгера, поленницы-горгульи, морщинистой экономки как будто перемешались и слились в одну скалящуюся, непонятно чему, гримасу. Уходи отсюда…
– Нет, ты не брехло, – произнес он голосом, полным изумления.
– Нет.
В неожиданном припадке сквернословия он ринулся на стену, продираясь сквозь еще не застывшую штукатурку, пока мастерок не скрежетнул о поверхность Восточной комнаты. Он отбивал штукатурку, пока не добрался до дверной ручки. Он крутил и дергал ее, на его висках вздулись вены.
– И ты согласен передать часы Тинкеру, чтобы они хранились у него? – Он ткнул большим пальцем в сторону огромного негра в яркой рубахе, который, сидя в кабине бульдозера, жевал фруктовый пирог, купленный в «Макдональдсе», и прислушивался к нашему разговору.
– На него можно положиться?
Штукатурка треснула, раскололась и, наконец, развалилась. Дверь тяжело поддалась, сбрасывая остатки штукатурки, как омертвевшую кожу.
– Можешь не сомневаться.
– Тогда пусть он хранит эти часы до тех пор, пока ты не выгонишь меня с работы или пока не наступит для меня время возвращаться в школу в сентябре.
– Это – твоя ставка. А какова будет моя?
Я показал на свое заявление у него в руках.
Вартон уставился в мерцающий ртутный бассейн. В темноте казалось, что он сам себя подсвечивал, был призрачным и магическим.
– Подпиши это, – сказал я, – и мы квиты.
– Ты с ума сошел.
Я подумал о Долане, об Элизабет и промолчал.
Но пол был твердым.
– Ты начнешь с черной работы, – предупредил Блоке?
– Будешь разбрасывать лопатой горячий асфальт из грузовика в выбитые ямы. И совсем не потому, что мне нужны твои идиотские часы – хотя я с удовольствием заберу их, – просто все так начинают.
Его собственное отражение висело под ним, прикрепившись ступнями к его подошвам, казалось, будто оно стоит на голове. У него закружилась голова от такого зрелища.
– Хорошо.
– Лишь бы между нами все было ясно.
– Согласен. Мне все понятно.
Он медленно провел по комнате взглядом. Лестница все еще была здесь, вытягивалась из мерцающих глубин зеркала. Потолки были высокими. Достаточно высокими для… Он вздрогнул… Для того чтоб разбиться насмерть.
– Нет, – покачал головой Блокер, – тебе ничего не понятно. Но ты поймешь.
***
Комната была опоясана пустыми книжными шкафами, которые будто нависали над ним, вот-вот готовые потерять равновесие. Они добавляли странной комнате эффект искажения.
Следующие две недели буквально вылетели из памяти. Помню, что шел за грузовиком, захватывал лопатой горячий асфальт, укладывал его на выбоины, трещины, утрамбовывал и шел дальше за грузовиком, пока тот не останавливался у следующей прорехи в дорожном полотне. Случалось, что мы работали на главной улице Лас-Вегаса, Стрипе, и я слышал серебряный звон монет, которые сыпались, когда кому-то выпадал джек-пот. Этот звон просто стоял у меня в голове. Я поднимал голову и видел, как Гарви Блокер смотрит на меня странным и вместе с тем сочувствующим взглядом, причем его лицо колышется в волнах жаркого воздуха, поднимающегося от нагретого асфальта. Иногда я смотрел на Тинкера, сидящего под парусиновым тентом, покрывающим кабину его бульдозера, и тогда негр поднимал часы моего прадеда и покачивал их на цепочке, а они отбрасывали серебряные блики.
Он прошел к лестнице и посмотрел на ее опоры. Они были прикреплены каучуковыми присосками, как и сказал Рэйнард, и казалось, достаточно прочно. Но если лестница не скользила, как Дженни могла упасть?
Самым главным было не потерять сознания, не упасть в обморок, как бы плохо мне ни было. Я продержался весь июнь, затем первую педелю июля. И вот однажды Блоке? подошел ко мне во время обеденного подрыва, когда я дрожащими руками держал сандвич. По большей части дрожь не покидала меня до десяти вечера. Это из-за жары. Приходилось выбирать – дрожать или падать в обморок, тогда я вспоминал про Додана и решал: лучше уж дрожать.
– Ты все еще не стал сильным, приятель, – сказал мастер.
– Нет, – согласился я. – Но, как принято говорить, ты бы посмотрел на материал, с которого я начал.
Каким-то образом он понял, что снова пристально вглядывается сквозь пол. Нет, поправил он себя. Не сквозь пол. На зеркало. В зеркало…
– Я все время оглядываюсь на тебя и жду, что увижу, как ты лежишь посреди мостовой, а ты все не падаешь. Но ты не выдержишь.
Ему причудилось, будто он вообще не стоял на полу. Будто, он балансировал в хрупком пространстве между идентичными полом и потолком, удерживаемый только глупой мыслью, что он стоял на полу. Это было нелепо, каждый знает, что там, где есть пол, то ниже…
– Выдержу.
– Не выдержишь. Будешь так идти с лопатой за грузовиком, наверняка сломаешься.
– Нет.
– Впереди самая жаркая часть лета, приятель. Тинк зовет ее сковородкой.
«Возьми себя в руки!» — неожиданно крикнул он сам себе. Он стоял на полу, и там было всего лишь безобидное отражение потолка. И он мог бы быть полом, только если бы я стоял на голове, но я не стою, на голове стоит другой я…
Он начал чувствовать головокружение, спазм тошноты подкатил к его горлу. Он старался не смотреть в мерцающий ртутный омут, но он не мог.
Дверь… где была дверь? Ему нестерпимо захотелось наружу.
Вартон неловко развернулся, но вокруг были, лишь кренившиеся книжные шкафы, выступающая лестница и жуткая пропасть под ногами.
«Рэйнард!» — закричал он. — «Я падаю!»
Вбежал Рэйнард, его сердце разрывалось от отчаяния. Всё кончено. Это случилось опять.
Он замер на пороге комнаты, глядя на сиамских близнецов, таращившихся друг на друга в центре двухпотолочной комнаты без пола.
«Луиза,» — он гаркнул сквозь сухой спазм в глотке. — «Принеси багор.»
Луиза, шаркая, приковыляла из темноты и вручила Рэйнарду багор с крюком на конце. Он проскользил багром по поверхности сияющего озера и зацепил тело, распластавшееся на стекле. Он осторожно потянул его к двери, и, когда дотянул, вытащил его наружу. Он заглянул в перекошенное лицо и осторожно закрыл таращившиеся на него глаза.
«Мне понадобится штукатурка,» — тихо сказал он.
«Да, сэр.»
Она зашаркала прочь, а Рэйнард мрачно смотрел вглубь комнаты. Не в первый раз он задумался; действительно ли зеркало было там. В комнате небольшая кровавая лужица растекалась по полу и потолку в кажущемся стремлении слиться воедино посередине, кровь безмятежно зависла в воздухе, и можно ждать вечно пока упадет капля.