- А долго она еще тут торчать будет? - шепотом спросил Матвей Игнатьевич.
Он недооценил чуткого слуха председательницы.
- Да ушла я, ушла, молодожены, чтоб вам ни дна ни покрышки! - раздался голос Надежды Петровны.
- Не слушай ты его... дуролома! - крикнула в сердцах Анна Сергеевна.
В ответ лишь хлопнула входная дверь.
- Холерик тебя побери! - накинулась на мужа Анна Сергеевна - Ты зачем Надьку обидел?
- Да ведь хочется вдвоем побыть...
- А Надьке не хочется?.. Но вдвоем ей не с кем, а одной, чтобы горе свое выплакать, негде. Нету у нее своего угла. Мы все отстроились, а она по чужим хатам мается.
- Ань, ну скажи на милость, почем я мог знать, что у председательши своей хаты нема?
- Вот и нема! Ей район добрую хату поставил, а Надька ее под школу отдала. И вообще, хочешь со мной ладом жить, Надьку пальцем не задевай!
- Ишь ты! - ревниво сказал Матвей Игнатьевич. - Какое сокровище!
- Да, сокровище! - твердо сказала Анна Сергеевна. - Знаешь, как окрест люди бедствуют! Лебеду в муку подмешивают, крапивными щами пробавляются, запушенкой - по большим праздникам. У нас в Конопельках одно бабье, а мы такой жизни и до войны не видели. И все - от Надькиного таланта, от ее великой ограбленной души! - Неожиданно для себя самой Анна Сергеевна всхлипнула.
Матвей Иванович тихо обнял жену за плечи.
- Не серчай... не знал я, право, не знал...
...Выйдя от своей подруги, Надежда Петровна наткнулась на тоскующую, неприкаянную Настеху.
- Настя!.. Настеха!.. - позвала она, но девушка сделала вид, что не слышит, и скрылась в бузиннике.
Не так-то легко отделаться от председательницы. Надежда Петровна тоже вломилась в бузинную заросль и возле речки перехватила Настеху.
- Чего убегаешь? - спросила она, заглядывая в измученное лицо девушки с выплаканными, в черных окружьях глазами.
- А я тебя не видела, - соврала Настеха
- Хочешь, погадаем? - предложила Петровна
- Пустое! - отмахнулась Настеха
- Тебе ж раньше нравилось?.. Айда до Комарики, у нее ярый воск есть. Будем его лить, ты своего суженого увидишь.
Настеха передернула плечами.
- Пустое!..
- Ладно, девка, хватит тьму наводить, меня бы хоть постыдилась!.. Ты вон ждешь, тоскуешь, надеешься, а мне кого ждать, мне на что надеяться?
На высоком бугре над рекой красиво стала скамейка, а на скамейке, робко держась за руки, сидели Дуняша и узкоплечий паренек с детски хохлатой макушкой. На лице Петровны - давешняя нежность, радость, затаенная боль.
- Вишь... - Она взяла Настеху за руку. - Кабы не ты, не было б у них счастья.
И что-то отпустило Настеху.
- Пойдем до Комарихи, - сама предложила она... ...Они подошли к невзрачной избе Комарихи.
- Хозяйка, принимай гостей! - крикнула с порога Надежда Петровна.
Появляется Комариха, в белой кофте, в чистой, стиранной юбке, в пучочке сивых волос торчит старинный роговой гребень.
- Заходите... - говорит она без особого восторга - Только тихо.
- Аль боишься - мышей распугаем?
- Нет, мой старичок отдыхать прилег.
- Он с того света пожаловал или ты, мать, последнего ума решилась? осведомилась Петровна.
На ее громкий голос из горницы вышел в домашней затрапезе знакомый нам старик садовник.
- Это что же значит? - потрясенно спрашивает Петровна
- А мы того, значит... - смущается дед, - решили сочетаться...
- Поздравляю... - все еще в обалдении сказала Надежда Петровна Ладно, старая... тьфу ты, молодуха, дай нам воску.
- Гадать надумали?..
Выйдя от Комарихи, Надежда Петровна и Настеха поглядели друг на дружку и громко, с наслаждением расхохотались...
..А потом, при свечах, они лили воск в большую фаянсовую чашу с водой. Надежда Петровна истапливала светлый, чистый ком в прозрачную воду, воск застывал на дне чаши причудливым узором, а Настеха вглядывалась в этот узор с надеждой и жадностью, веря сердцем, вновь ставшим детским, что она узнает свою судьбу. Но ведь с давних времен Ярилы для всех девушек истаявший воск находит последнее воплощение в облике светлого воина на светлом коне.
Верно, и Настеха не была исключением, и со дна чаши к ее глазам воспарял тот же образ, вечный образ девичьей мечты. И она была счастлива...
...Гирлянды лампочек горят над деревенской площадью. Длинные столы уставлены снедью и питьем. Шум. Музыка. Смех. Песни, визг. Богатырски гуляют Конопельки, справляя победу своих мужиков над гитлеровской Германией, восславляя добрыми тостами живых и погибших. Уже не первый час идет веселье, лица порядком раскраснелись, и в празднике наметился вполне законный разнобой.
И тут, взобравшись на скамейку, Анна Сергеевна замахала руками, требуя внимания, и закричала зычно:
- Слухай сюда!.. Слухай, бабы, слухай, весь народ!.. - И было что-то в ее голосе, отчего затих шум и развалившийся праздник вновь обрел стержень. - Давайте выпьем полную чарку за Надежду Петровну, за нашу колхозную мать!
- Будь здорова, мати!
- Счастья тебе и долгой жизни!
- Сто лет без печали!..
- За доброту и гнев спасибо!..- слышатся искренние голоса.
К Петровне тянутся с чарками ее верные соратницы, делившие с ней все тяготы военного лихолетья, сивые колхозные деды, молодняк, с ней чокаются и блистательные кавалеры, еще не испытавшие на себе ни доброты ее, ни гнева. Петровна всем кланяется в пояс, но впервые речистая председательница не может слова вымолвить - ей слезной влагой забило горло. Почтительно сдвигает с ней бокал инструктор райкома Якушев.
И минула лучшая, быть может, минута в жизни конопельской председательницы, когда народ назвал ее самым дорогим и важным словом: мать.
А веселье вновь пошло своим ходом. Кокетничает напропалую смазливая Химка, без отказу пьет с каждым красивая, нарядная и печальная Настеха. Рванул мехи трофейного аккордеона Василий Петриченко, выметнулась на круг Настеха, за ней чертом заскакал сухой, костистый Жан.
Пара была - будь здоров! Оба быстрые, гибкие, с легким дыханием. Они были равны друг другу. Он шел всюду, куда она его звала. Путь его был нелегок. Горы, реки, пропасти, дремучие леса метала она ему под ноги. Но он не боялся трудных путей. Птицей проносился он.над всеми препятствиями и, настигая, кричал:
- А ну, еще!..
Странно было лишь невеселое, застылое лицо Настехи, будто не в радость, а в наказанье ей эта пляска
У Надежды Петровны завязался свой, отдельный разговор с Якушевым.
- Побойтесь бога, Надежда Петровна, - говорит Якушев, - вам ли жаловаться - столы трещат!
- Да мы, знаешь, как к этому пиру готовились? Все подчистую подобрали, выложились до последнего за-ради наших мужичков!
- С такими орлами вы свободно дадите два плана, - убежденно сказал Якушев.
- Гляньте, до чего быстро научился! - всплеснула руками Петровна - Без году неделя в райкоме, и уже знает, как с передовых колхозов три шкуры драть!
- Ну уж и три! - улыбнулся Якушев. - Пока речь о двух идет. Надо, Надежда Петровна, надо помочь стране. Народ из армии возвращается. Как всех прокормить?
- На износ робить - сроду сельского хозяйства не поднять.
- Но ведь бывают такие моменты в жизни, когда приходится все отдавать!
- Не надо жить моментами. Так только временщики живут. А народ живет в истории.
- Я неверно выразился: бывают такие периоды.
- Один леший! Война - все отдай, разруха - все отдай, восстановление все отдай. Обратно коммунизм строить начнем - тоже скажут: все отдай. И получится - которые все отдали, больше уж ничего дать не смогут. А мы все отдавали, да маленько себе оставляли, чтоб крестьянское тело сохранить, не то и душе обитать будет негде. И мы есть и будем!.. - И не в лад этим словам лицо ее притуманилось.
Но не от разговора с Якушевым - она увидела, как пляшет Настеха, и что-то больное, надрывное почудилось ей в этой лихой и невеселой пляске. Выпростав из-за стола свое крупное тело, она направилась к пляшущим. Якушев тоже поднялся и пошел следом за ней.
Поединок на плясовом круге продолжался: Настеха не уступала Жану, а тот не уступал своей партнерше. Сдался третий - аккордеонист.
- Слабак! - презрительно сказала Настеха и, разломив толпу, вышла из круга.
Взяв со стола кувшин, она налила себе стакан красного вина. Внезапно рядом очутился Жан.
- Не пойдет! - крикнул он, выхватил у Настехи стакан, выплеснул вино и наполнил доверху водкой. - Портвейнчик нехай лошади пьют, а мы - беленькое! - И, налив водку себе, добавил:
- Поехали!
Настеха духом выпила водку.
- Это по-гвардейски! - одобрил Жан. - Пошли на реку, искупаемся натурель.
- Как?
- В доверительном виде...
- Жан! - послышался голос Марины. - Вон-на!.. - Она зло сверкнула глазами. - Ах, дрянь, к чужим мужьям клеишься? Сраму захотела?
- Да на кой он мне сдался! - равнодушно проговорила Настеха, отвернулась и снова налила водки.
- Чего на девку кидаешься? - сердито сказал Жан, не терпевший, чтоб кто-то действовал ему наперекор.
- Ее не убудет! Пойдем в жмурки играть! - И Марина увлекла мужа за собой.
Настеха отпила из стакана, водка толкнулась назад, и она с трудом удержала глоток в себе.
- Не надо, Настя, - мягко сказала, подойдя, Надежда Петровна
Настеха поглядела на председательницу светлыми от боли и ярости глазами.
- Оставьте меня!.. Хватит! Пожила я вашим умом, сыта по горло!.. - И, сжимая стакан в руке, Настеха непрочно и непрямо побрела прочь.
Надежда Петровна понурилась. К Настехе подошла Дуняша
- Не нужно, тетя Настя! - попросила она жалобно.
- Какая я тебе \"тетя\"? - мутно глянула на девушку Настеха - Я твоя подменшица у господ фрицев. - Она повела вокруг глазами и увидела Дуняшиного парнишку с хохолком. - Пристроилась, тихоня] А кабы не я, чего бы с тобой было, а?..
- Я это знаю, - тихо проговорила Дуняша
- А коли знаешь, молчи! Рюмку водки для Настехи жалеют, ишь, гладкие! Для своей благо-де-ятельницы, тьфу на вас!.. - Настеха оттолкнула Дуняшу. Пошла ты!.. Я, может, через тебя несчастной стала.. - Она опрокинула стакан в горло, часть водки пролилась ей на подбородок, за пазуху. - Брысь!.. - И той же неверной поступью Настеха устремилась вперед...
- Это в ней последняя боль кричит, - обращаясь к Якушеву, говорит о Настехе Надежда Петровна
- Последняя?.. - переспросил Якушев.
- Ну да. Бывает злая боль: от зависти, самолюбия, ревности - тогда сердце не умирает. А коли боль на любви - плохое дело, человек может в ней вконец истратиться. Я на себе испытала. Когда сыночка моего истребили, я Богово лицо разбила... Думала - все, жить не для чего. А потом другое пришло: надо жить, чтоб вокруг меньше боли стало. А вот, поди ж ты, чем Настехе поможешь?
- Да, помочь не всегда можно, - меланхолически согласился Якушев.
- Слушайте, товарищ Якушев, - насмешливо и грустно сказала Надежда Петровна. - Почему такое? О чем бы мы с вами ни говорили - хоть о сенокосе, силосе, прополке или навозе, - всегда разговор на личное свертываете.
Якушев смутился, покраснел.
- У вас что, в семье нелады? - напрямик спросила Петровна.
- Тишь да гладь, да божья благодать! - неловко усмехнулся Якушев. Одного только нет - любви.
- Куда ж она делась?
- Поиздержалась в дороге. Мало я в семье жил - все разъезды да войны. Отвыкли мы с женой друг от друга.
- Постель-то общая?
- А стыдно в ней, как в чужой.
- Эк же подло человек устроен! - сказала Надежда Петровна. - Когда у него чего есть, сроду не ценит!
- А когда нет ничего? - подхватил Якушев. - Чего тогда ценить? Пустой взгляд, взгляд насквозь, словно ты воздух или стекло. А когда тебя замечают - усталая брезгливость: неудачник, шляпа, заел век...
- Может, я слишком счастливая в своей семье была, только мне этого не понять. Чтоб близкие люди не могли договориться!..
- Договориться!.. Да разве мы слышим друг друга?
- Дети-то есть?
- Дочь. Замужем. Живет на Дальнем Востоке. Мы не видимся.
- Плохо это, товарищ Якушев. Но со мной вам не утешиться, прямо скажу.
- Этого можно было не говорить.
- А я думала, вы на жалость бьете.
- Нет! Я к жене - намертво... Она неприспособленная, злая и несчастная, у нее никого нет, и никому она не нужна, даже родной дочери. И я не имею права отойти от нее ни на шаг...
...Захмелевшая Настеха оказалась на лужке, где и большие и малые играли в жмурки. Сейчас водит Жан. Растопырив клешеватые руки, он кидается то в одну, то в другую сторону, силясь кого-нибудь поймать. Парни и мужики уклоняются ловко и молча, бабы и девки - с испуганным визгом.
Настеха и внимания не обратила на эти игры, она шла себе и шла через лужок и неожиданно оказалась возле Жана. Тот услышал близкие шаги, коршуном кинулся на добычу и сжал Настеху в объятиях.
- Попалась!.. Попалась!.. - закричали вокруг.
- Отпусти ты ее! - ревниво сказала Марина - Чего шаришь-то!
- Чтоб узнать, кого поймал, - возразил Жан. - Настеха! - И он сорвал с глаз повязку.
- Водить!.. Настехе водить!.. - закричали играющие. Марина накинула Настехе повязку на глаза, двойным узлом связала концы на затылке и, раскрутив девушку за плечи, сильно толкнула вперед. Настеха засеменила, чтоб не упасть, и с трудом удержалась на ногах.
Марина сделала знак: молчок! - и увлекла всех играющих с лужайки.
Вконец одуревшая Настеха попыталась снять повязку, но не поддался ее пальцам туго стянутый узел.
- Ужо я вас! - погрозила она кулаком и, широко раскинув руки, стала бегать по опустевшей лужайке.
Хмель заплетал ей ноги, швырял из стороны в сторону, она падала, подымалась и вновь начинала свое бессмысленное кружение. Настеха не заметила, как перевалила через кювет, продралась сквозь колючий кустарник, оставив на ветках клочья одежды, и оказалась на большаке. Смутно сквозь затуманенное сознание в нее проникло ощущение горькой обиды. Из-под косынки, туго перехватывающей ей глаза, выкатывались слезы. Она ловила руками воздух, и жалко выглядела эта слепая, нелепая погоня за несуществующим.
Но вот руки Настехи, обнимавшие лишь пустоту, сомкнулись на живом теле человека. Прохожий остановился на дороге, чтобы прикурить из горсти. Занятый своим делом, он не заметил приближения девушки.
- Попался! Попался! Не уйдешь! - закричала с бедным торжеством Настеха - Ты кто такой? Ты не Жан,не Васька... не Павлик... - Ее руки трогали грудь и плечи прохожего, поднялись к его лицу, коснулись губ, щек, скул. Настеха слабо, смертно охнула и отстранилась. - Господи!.. - произнесла она и стала валиться на землю.
Прохожий человек удержал Настеху, он сорвал с ее глаз повязку, и девушка увидела возле своего лица загорелое, возмужавшее лицо своего суженого Кости Лубенцова
- Пришел!.. - сказала Настеха и заплакала...
...Медный свет близящегося к закату солнца стелется по стерне скошенного клевера, по валкам еще сыроватого сена, которое бабы ворошат граблями. Сеноуборочная в разгаре. Хотя колхоз обогатился мужским поголовьем, фигуры, оживляющие пейзаж, все те же: бабы, девки, два-три деда. Некоторое разнообразие вносит лишь Костя Лубенцов, работающий бок о бок с Настехой.
Действуют бабы старательно, но без обычного огонька. То одна, то другая вдруг станет, опустит бессильно грабли и потянется сладко, всем телом, как с недосыпа. И частенько поглядывают бабы из-под ладони на солнце: мол, скоро ли загорится вечерняя заря - предел долгого-предолгого страдного дня?
Вот остановилась Марина и, закрыв глаза, с хрустом повела плечами и томно, сонливо улыбнулась не то воспоминанию, не то радостной думе вперед.
- Ходи веселей! - подогнала ее звеньевая Настеха. Марина медленно открыла глаза. С ней поравнялась
Софья и передразнила Марину. Обе молодые женщины понимающе рассмеялись.
- Гляньте, Петровна! - сказала Даша...
Краем поля в сторону деревни шли Надежда Петровна и Якушев.
- Так как же насчет второго плана? - спрашивает Якушев.
- Рано, дайте нам прежде с мужиками управиться.
- А что, все не работают?
- Какой там! Гуляют с утра до поздней ночи.
- Хотите, я с ними поговорю?
- Ну а чего вы им можете сказать?
- Найду чего... пристыжу.
- Зачем же их стыдить? Они кровь проливали, они смертельно устали на войне. Это понимать надо. И вообще, давайте условимся, товарищ Якушев: мы сами будем свои болячки лечить. Народ не кобель, чтоб его носом в лужу тыкать!
- Вечно вы из-под меня почву вышибаете! - полушутливо-полусерьезно сказал Якушев.
- А по-моему, наоборот: я стараюсь вам жизнь облегчить. Ну чего вы, что ни день, сюда повадились? Нешто мы дети малые, своим умом жить не можем?
- Да ведь с меня тоже требуют!..
- То-то и оно! - вздохнула Надежда Петровна. - Мой дед извозом на Курском тракте занимался. Он рассказывал: попадется, бывало, нетерпеливый седок и ну деда по шее лупить! Дед вызверится и давай лошадей охаживать. Так и мчатся: седок -деда, дед - лошадей, а лошади что?.. Лошади свое нутро тратят, перегорает в них сила, случалось, околевали прямо на скаку. Разорился дед...
- Мрачная притча!
- Не притча - правда! Колхозники - самые незащищенные люди. С рабочим не помудришь - взял расчет и на другой завод подался. Профсоюзы опять же... А колхознику куда деваться? Он к земле прикован, у него и паспорта нету, попробуй уйди! И оттого иному дуролому кажется, что нет никакого предела давильне. Еще поднажми, еще сок выдавишь - ан, то уже не сок, а кровь!.. Вот вы второй план с нас требуете. Знаю, нужно дать, такое сейчас положение в стране. Но как бы это сделать, чтоб поменьше людей ущемить, чтоб не обманом, не давильней это получилось, а по сознательности, по сердцу? Иначе на другой год не то что двух планов - одного не сробят. Филон начнется, как при немцах. Все в поле, а работы нет. Сельское дело - нежное, боже упаси его силой ломать. Не то что человек-труженик - сама земля обидится, перестанет рожать... А у нас к тому же лишняя трудность - наши почтенные мужички. Вон - гляньте!..
Последнее восклицание относилось к Жану Петриченко, на рысях спешившему в сельмаг с авоськой, полной пустой посуды...
...Сельмаг. Заведующий в грязном фартуке и донской папахе наваливает на прилавок гору различной снеди.
- Осетринки маринованной не будет, пойдет тюлька в томате.
- Давай тюльку, - соглашается Василий Петриченко, красный, разомлевший от затяжной пьянки.
- \"Казбек\" кончился, могу предложить \"Беломор\".
- Ты бы еще \"Прибой\" или \"Волгу\" предложил! - презрительно говорит Василий.
- Завтра обеспечим \"Казбек\"! - с готовностью говорит заведующий.
Василий кидает на стол деньги: \"Сдачи не треба!\" Забирает в кошелку водочные бутылки, консервы и прочую снедь, идет к выходу. В дверях сталкивается с Жаном.
- Коль мужики еще с недельку так погуляют, - шепчет завмаг продавцу, выполним квартальный план. А ну-ка, - заметил он нового посетителя, обеспечь подкрепление.
Жан подошел к завмагу, шмякнул авоську на прилавок, огляделся.
- Реализуем, папаша, чудные дамские часики системы \"Омега\"?
- Это как понять - \"реализуем\"?
- Культурное, заграничное слово! У них, понимаешь, есть деньги \"реалы\" называются. Получил за товар деньги - значит, \"реализовал\". Реализуй мне две косых и забирай эти чудные часики на шестнадцати камнях.
- Ну-ка, покажи...
...Гуляют конопельские мужики. Фарсовито, истово, без суеты и спешки. В разных концах деревни могучие, промытые \"Демченкой\" и \"Особой московской\" глотки исторгают лихие и грустные песни. Звучат и неизбывные \"Степь да степь кругом\", \"Молодая пряха\", и \"Крепка броня\", и \"Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех\". На всех кавалерах - галифе, суконные кителя и воинские фуражки; подворотнички сверкают белизной, сапоги надраены до зеркального блеска.
С поля устало возвращаются бабы. Проходят мимо пирующих фронтовиков, умиленно прислушиваясь к пению, в котором основной упор делается на громкость.
- Мой-то, ну чисто Лемешев! - глядя на широко открытую пасть Василия, умиляется Софья.
- Уважаю мужские голоса, - заметила Марина, - не то что наша бабья визготня.
- Красиво гуляют! - присоединила свой голос Комариха...
- Нет, вы как клали? У вас кирпич с кирпичом не сходится! - орет Надежда Петровна, выстукивая новую печь в зимнем птичнике.
Перед ней в испачканных известкой фартуках стоят Матвей Игнатьевич и Матренин муж по кличке Барышок. Мастера исполнены чувства собственного достоинства, чуть презрительной обиды, но отнюдь не смущены и не подавлены упреками председательницы.
- Нешто может баба понимать в печах, а, Матвей Игнатьич? - говорит Барышок, разминая в пальцах папироску.
- Никак не может, - степенно отвечает Матвей Игнатьевич.
- Вот что, - устало говорит Петровна, - разбирайте эту печку к чертовой матери!
- Сроду этого не было, чтоб разбирать, - не теряет спокойствия Матвей Игнатьевич. - Не хотите платить - не надо. Мы как старые члены партии проявили сознательность, вышли на работу, а терпеть издевательства неумной женщины не намерены.
В дверях и проемах окон птичника показались встревоженные лица женщин: Анны Сергеевны, Матрены, Марины, Софьи и других, привлеченных сюда громким голосом председательницы.
- За такую работу гнать бы вас из партии! - с горечью произнесла Петровна
- Ты, Надежда Петровна, привыкла бабами верховодить, - сказал Барышок, - а с нами номер твой не пройдет. Мы войну сделали, знаем, что почем.
- Войну вы сделали - честь вам и хвала. Но неужто вы на войне работать разучились? Ты мне так клади: где дырка, там глинка, где бугорок, там молоток! - И Надежда Петровна вышла из птичника.
- Чего ты на мово-то кинулась? - обиженно сказала Анна Сергеевна - Он хоть на работу вышел...
- Подумаешь, герой! Может, ему за это еще в ноги кланяться?
- Кланяться нечего, а другие мужики вовсе филонят. Только и знают, что водку дуть да песни играть.
- Мой Василь надысь междурядья перепахивал, - заметила Софья.
- Да, - подхватила Анна Сергеевна, - борозду пройдет и ну дымить! Две цигарки искурит, тогда дальше ползет.
- Он контуженый, - потупилась Софья, - ему табак для головы полезен.
- Хорош контуженый - бугай бугаем, а такой куряка - не приведи господи!
- Ну а Маринин Жан вовсе на поле носа не кажет! - обиделась Софья.
- Да что Жан - один, что ли? - вступилась за мужа Марина.
- А ведь правда, бабы! - вскричала Матрена. - Мы горбину гнем, а мужики наши, словно панычи. Зажрались, аж лоснятся. Капризничают - того им подай да этого!
- Я б в охотку! - от души сказала Софья. - Я все для него рада, лишь бы работал как человек.
- Хотите, бабы, чтобы они фасон свой бросили, за работу, за дело взялись? - сказала Надежда Петровна.
- Ой, помоги, Петровна!
- Пускай каждая сама себе поможет. Посуровей с ним будь, лиши его ласки, не охаживай да не обслуживай. Удивится - поясни: мне, скажи, нужен муж, друг, работник, хозяин, а не всадник-нахлебник.
- Ой, не знаю, бабоньки! - вскричала Софья. - Может, и хорош совет, а только мой Васька глянет - и нет моей воли.
- Смотри, Сонька, уговор общий. Не подведи! - сказала Настеха.
- Ты в бабье дело не лезь! - прикрикнула на нее Марина.
- Это почему же? - растерялась Настеха.
- А кто ты есть? Не девка, не баба, ни богу свечка, ни черту кочерга...
- Молчи ты! - остановила Петровна, - Вот кончим сеноуборочную - и справим Настехину свадьбу. Ну что, бабоньки, принято условие?
- Принято!.. Принято!.. - отозвались бабы, кто с задором, кто в сомнении, кто с явной неохотой.
- Не знаю, как другие, а. за себя я ручаюсь, - твердо сказала Комариха...
...Со страшным грохотом летит с печи престарелый супруг Комарихи. Он падает на поленницу, разваливает ее и остается бездыханным.
- Говорила тебе: нельзя! - свесила с печи седые космы Комариха - Ты живой там? Эй, дыши, старичок!
- Подсоби! - слышится слабый голос. - Я в дежу угодил...
- Не пущу, - тихим, жалким голосом говорит Софья, - право, не пушу. В длинной ночной рубахе она припала к двери, ведущей из горницы в кухню.
Василий с другой стороны дергает дверь так, что дрожит изба и сыплется пыль с притолоки.
- Детей разбудишь... Не мучай ты меня, - просит Софья, - ступай на сеновал, там постелено.
- С последнего ума спятила? - рычит Василий.
- Замучил ты меня, мочи нет. Не пушу, вот те крест, не пушу! - рыдает Софья...
...У Настехиной хаты идет тихий ночной разговор. Настеха, в спальной рубахе, облокотилась о подоконник. Снаружи, возле окна, стоит Костя Лубенцов в накинутой на плечи курточке.
- Когда поженимся? - спрашивает Костя.
- Нешто мы не женаты?
- Я по закону хочу.
- Ишь какой законник... Я тебя мало знаю.
- Чего меня знать-то? - простодушно сказал Лубенцов. - Я весь на виду.
Глаза Настехи потемнели.
- А может, я не вся на виду. Много ли ты про меня знаешь?
- Чего б не знал, моего к тебе ни убавить, ни прибавить, - серьезно сказал Лубенцов. - Я с тобой без остаточкоа
- Ой ли?.. - Какая-то хрипотца в Настином голосе. - Хватит болтать! И вообще, иди отсюдова. Нам запрещено с вашим братом водиться.
- Что так?
- Карантин.
- Нет, правда?
- Проучить вас надо, чтоб работали!..
- Это я-то не работаю?
- Ты у меня, Костя, золото. Но только давай от ворот поворот, нечего нам баб дразнить.
- Поцелуй, тогда уйду.
В этом Настя не могла ему отказать...
...У деревенского колодца толпятся с ведрами мужики. По утренней улице идет злой, непроспавшийся, но обуянный какими-то соображениями Жан. Он видит столпившихся у колодца и судачащих мужиков, и высокомерная улыбка змеится по его тонким губам. Это не остается незамеченным.
- Ишь, задается! - говорит Василий. - Чего-то он надумал!..
- Братцы, сколько энтот Жан барахла привез, и-их!.. - восторженно ужасается подошедший с ведрами Барышок.
- Ты почем знаешь?
- Одних часов - сто пар, а браслетов, бусиков, колец - сосчитать невозможно!..
- Точно! - подхватывает рыжий парень. - Мне намедни Францев с Выселок стренулся. Они с Жаном вместе в Берлине были. Так он говорит... - Рыжий таинственно понизил голос, и все дружно посунулись к нему, чтобы, упаси боже, не пропустить интересную сплетню.
- Други, - говорит Матвей Игнатьевич, - а вам не кажется, что мы хуже баб стали? Чешем языками, как заправские кумушки...
...Жан приближается к ручью, обтекающему деревню за огородами.
Под сенью ив расчесывает мокрые волосы конопельская Манон - Химка. Короткий сарафанчик плотно обтягивает ее влажное тело.
- Химка, - проникновенно сказал Жан, - пойдешь со мной в рощу?
- Дядя Жан, нечто вы с утра закладываете? - Из-под красноватого полога волос заинтересованно проглянул темный Химкин глаз.
- Хочешь, дыхну?
- Верю! Верю! - поспешно сказала Химка.
- Ну пойдем, я тебя отблагодарю.
Химка чешет волосы, не обращая внимания на Жана
- Убудет тебя, что ли? - обиделся Жан. - Одним больше, одним меньше какая разница?
- Сроду с женатиками не гуляла, - последовал ответ.
- Я все равно что холостой, жена отставку дала, - с наигранной горечью сообщил Жан. - Слушай, Химка, я подарю тебе чудные швейцарские часики.
- Какие?
- Фирма \"Онемаханизмус\"...
- Без механизма, значит?
- Почем ты знаешь?.. Да нет, в них все чин чинарем. Шестнадцать камней. Это только название такое, потому облегченный механизм.
- Дядя Жан, катись-ка ты отсюда, не то тетке Марине скажу.
- Тоже мне невинность! - разозлился Жан и, наподдав сапогом Химкины тапочки, пошел восвояси...
...На колхозном базу конюх проваживает Эмира, чудо-жеребца чистейших орловских статей. Надежда Петровна любуется дивным конем, словно выточенным из цельной черной кости. Эмир дышит из ноздрей сухим жаром, скашивая на председательницу диковатый, настороженный зрак.
- Рацион строго соблюдаешь? - спрашивает конюха Петровна.
- Обижаешь, Петровна! Я, бывает, сам не пожру, но Эмир у меня завсегда обухожен.
Петровна хотела еше что-то спросить, но тут внимание ее было властно отвлечено. К базу подходил глубокий овраг, густо заросший травой и полевыми цветами: ромашкой, резедой, колокольчиками. По отлогой пади оврага ползал Софьин муж Василий и собирал цветы. Петровна устремилась к оврагу.
- Ты что, Василий? - крикнула Петровна. - На подножные корма перешел?
Василий не ответил, только спрятал за спину букет. Надежда Петровна приблизилась к нему.
- Никак сударушку завел? Так Софье и передам.
- Для нее и рву, - буркнул.
Чувствуется, что Надежду Петровну прямо-таки разрывает от смеха, но она сладила с собой и - сочувственно:
- Нешто она к вам охладела? Давайте я вам букетик составлю, а то у вас между цветами лошадиный клевер торчит.
Обалдев от срама, Василий сунул ей букет. Петровна быстро подобрала его по цветам, сорняк повыдернула.
- Может, вам с гитарой у ней под окнами посидеть? Женское сердце на музыку падкое. Да и детишкам вашим будет занятно.
- Хватит насмешничать...
- А я не насмешничаю. Я к тому, что травка тебе не поможет. Вспомни лучше, каким ты раньше плугарем был, каким чертом был на работе. Тем и взял ты Софьино сердце.
Василий не отличался особой сообразительностью, но тут его осенило:
- Так это ты, значит, бабу с панталыку сбила?
И сжал букет, как топор, вот-вот ахнет Петровну по голове. Но и та зашлась, ей сейчас все нипочем.
- Нишкни, лодырь! На твою бабу молиться надо. Она по шестнадцать часов робила, траву жрала, чтоб детей твоих сохранить. Ангел она, а не баба. А ты ряшку разлопал, а робишь, будто поденный. Ей бы гнать тебя в шею, Аника-воин!.. - размахивая кулаками перед самым носом Василия, орала разбушевавшаяся председательница...
- Ну-ну, ты полегше... - отступая, бормотал Василий...
...По улице идут Якушев и Надежда Петровна. Якушев громко, заразительно смеется.
- Неужто помогло? - спрашивает он сквозь смех.
- А как же!.. Конечно, не то помогло, что почти в смех задумано, совесть в мужиках заговорила.