Джейн Остин Бен X. Уинтерс

Разум и чувства и гады морские

Моим родителям — любителям классической литературы и дуракаваляния
Глава 1

Семейство Дэшвудов обосновалось в Сассексе еще до Большой Перемены, навсегда укутавшей тьмой водные глубины и отвратившей благосклонность стихий от рода человеческого.

Угодья их были обширны, поместье же, удаленное от берега на несколько сотен ярдов и окруженное частоколом факелов, расположилось в самом их центре, в Норленд-парке.

Прежний хозяин этих владений был холостяком, дожившим до весьма преклонных лет; все эти годы неразлучной компаньонкой при нем состояла его сестра, присматривавшая к тому же за хозяйством. Она погибла неожиданно — за десять лет до его собственной кончины, — выбивая белье о камень, который оказался панцирем хорошо замаскировавшегося гигантского ракообразного — полосатого рака-отшельника размером с крупную немецкую овчарку. Разъяренное членистоногое вцепилось ей в лицо, что привело к предсказуемо печальному итогу. Пока она беспомощно каталась по песку, краб искалечил ее самым немилосердным образом и в конце концов задушил своими хитиновыми брюхоножками, забившимися ей в рот и в ноздри. Эта смерть стала причиной разительных перемен в доме мистера Дэшвуда. Чтобы возместить утрату, старик принял у себя семейство своего племянника Генри Дэшвуда, прямого наследника Норленда, которому он и собирался передать поместье.

От первого брака у Генри был один сын, Джон; вторая жена родила ему трех дочерей. Сын — степенный и представительный молодой человек — был вполне обеспечен наследством матери. Поэтому, кому достанется Норленд, было важно не столько для Джона, сколь для его сводных сестер; их мать не обладала богатством, так что от того, унаследует ли отец поместье старика, чтобы когда-нибудь передать его им, зависело многое.

Старик умер; завещание огласили, и, как любое завещание, оно принесло в мир столько же радости, сколько разочарования. Старик не оказался до такой степени несправедливым и неблагодарным, чтобы отказать племяннику в наследстве, но тот желал его больше для жены и дочерей, чем для себя и сына. А завещание отказывало все Генри Дэшвуду лишь при условии, что тот оставит имущество только сыну!

Трем девицам досталось всего по тысяче фунтов.

Поначалу Генри Дэшвуд испытал острое разочарование, но в силу легкого и жизнерадостного характера мысли его вскоре обратились к давним мечтам о благородных приключениях. У него была своя теория насчет причин Большой Перемены — непознанной и непостижимой. Он считал, что где-то в отдаленном уголке земного шара таится вполне познаваемый тлетворный источник, наполнивший отравой все моря, все озера и реки, все колодцы на свете. Именно этот проклятый источник (гласила теория Генри Дэшвуда) стал причиной Большой Перемены; именно он настроил тварей морских против обитателей суши; именно он из кротчайшего дельфина и мельчайшего, пугливейшего карпозубика сделал злобных, кровожадных хищников, переполненных ненавистью к нашему двуногому племени; именно он породил целые орды оборотней и прочих враждебных человеку обитателей бездны — сирен, морских ведьм и русалок; именно он превратил океаны в огромные, просоленные котлы, бурлящие смертью. Мистер Дэшвуд принял решение пополнить ряды тех храбрецов, что в поисках этого источника с боем вели свои корабли прочь от берегов Англии, пытаясь найти способ перекрыть его зловонные воды.

Увы! В четверти мили от сассекских берегов мистер Дэшвуд угодил на обед акуле-молоту, и волны выбросили то, что от него осталось, на берег. Ошибиться насчет виновника его увечий было невозможно: чудовище выдавали и характерные следы зубов, и плачевное состояние тела. Бессердечная тварь откусила ему правую руку у запястья, отъела всю правую и большую часть левой ноги, а из туловища вырвала неровный треугольник.

Сын, жена и три дочери в немом отчаянии смотрели на тело мистера Дэшвуда, избитое о камни, багровеющее в свете луны на песчаном берегу, сочащееся кровью из множества ран — но необъяснимым образом все еще живое. На глазах у рыдающих, сраженных горем родственников умирающий схватил уцелевшей рукой прибитый к берегу обломок корабля и на сыром песке начертал несколько слов. Затем невероятным усилием кивнул сыну Джону, чтобы тот присел и прочитал написанное. В своей последней эпистоле со всей убедительностью, какую придавали ему раны, мистер Дэшвуд заклинал сына позаботиться о финансовом благополучии приемной матери и сводных сестер, к которым оказался так несправедлив в своем завещании старик. Мистер Джон Дэшвуд не питал особых чувств к семье, но и его тронула эта просьба, высказанная таким манером и в такой час, поэтому он пообещал сделать все возможное, чтобы они ни в чем не нуждались. Волны вскипели — и унесли с собой слова, начертанные на песке, и последний вздох Генри Дэшвуда.

Мистеру Джону Дэшвуду вполне достало времени, чтобы как следует обдумать, до какой степени и в каком разумном объеме он может обеспечить сводных сестер. Он вовсе не был непорядочным, если не считать непорядочностью некоторую сердечную холодность и себялюбие; однако, в общем и целом, его уважали. Будь он женат на более обходительной женщине, его бы, возможно, уважали еще больше. Но миссис Джон Дэшвуд была до того бесчувственна и себялюбива, что могла бы служить злой карикатурой на своего супруга.

Дав обещание отцу, он про себя решил добавить к состоянию сводных сестер по тысяче фунтов, ибо перспектива вступления в наследство согрела его сердце и склонила к щедрости. Да! Он подарит им три тысячи фунтов, и это будет великодушно! Так он полностью их обеспечит и даст шанс каждой устроить свое счастье на приличествующей высоте над уровнем моря.

Не успели останки Генри Дэшвуда, уложенные, насколько это было возможно, по человеческому образу и подобию, похоронить, как, не утруждаясь предупреждением, в Норленд-парк прибыла миссис Дэшвуд с сыном и челядью. Никто не мог оспорить ее права приехать; с момента гибели Генри Дэшвуда дом со всеми его причудливыми коваными оградами и штатом зорких гарпунщиков принадлежал ее мужу. Однако бестактность, с которой она себя держала, сильно задевала новоиспеченную вдову. Миссис Джон Дэшвуд и прежде ни у кого из родственников мужа не ходила в любимицах, но до сих пор ей не представлялось возможности продемонстрировать, с каким пренебрежением к душевному покою других людей она способна вести себя, если это сулит ей выгоду.

— Нет никаких сомнений, что ваши родственники обладают досадным свойством притягивать к себе неблагосклонное внимание рокового океана, — недобро сказала она мужу вскоре после прибытия. — Если он решил забрать их себе, пусть это случится не там, где играет мой ребенок.

Подобное поведение невестки ранило вдову Генри Дэшвуда так больно, что прямо в день ее прибытия она покинула бы дом навсегда… если бы страстная мольба старшей дочери не донесла до нее две мысли: во-первых, о том, что подобный отъезд был бы неприличен, а во-вторых, что отправляться в путь, не обзаведясь предварительно достаточной вооруженной охраной, было бы истинным безумием.

Элинор, старшая дочь, обладала незаурядной ясностью ума, которая уже в девятнадцать лет сделала ее полноправной советчицей матери. У нее были доброе сердце, широкая спина и крепкие икры, а резные поделки из плавуна удавались ей просто превосходно и неизменно приводили всех в восхищение. Элинор была прилежна и с ранних лет поняла, что выживание во многом зависит от ума; ночи напролет она просиживала над толстыми книгами, пока не выучила назубок всех рыб и морских млекопитающих, развиваемую ими максимальную скорость, а также уязвимые места и не научилась опознавать их по шипам, клыкам и иглам.

Кроме того, Элинор обладала пылким сердцем, но умела держать себя в руках. Миссис Дэшвуд этого умения пока не обрела, а одна из ее дочерей твердо решила не обретать никогда. Во многом Марианна была такой же способной, как и Элинор. Плавала она ничуть не хуже, а что до объема легких, то он у нее был поистине выдающимся. Марианна отличалась умом и проницательностью, но также и неуемной энергией во всем, за что ни бралась. Ни ее радости, ни ее печали не знали меры. Она была великодушной, любезной, привлекательной — какой угодно, только не рассудительной. Она имела обыкновение со вздохами говорить о морских чудовищах, включая и то, что не так давно искусало ее отца, вычурно величая их то «нашими кистеперыми мучителями», то «непостижимыми жителями океанских глубин», и вслух рассуждать об их ужасных секретах, недоступных человеческому пониманию.

Маргарет, младшая сестра, была милой и доброжелательной, однако имела опасную склонность, непозволительную для жителей прибрежного района, хоть и простительную для ее нежного возраста: она любила танцевать под дождем и прыгать в лужах. Снова и снова Элинор предостерегала ее о последствиях подобного детского энтузиазма.

— В воде опасно, Маргарет, — говорила она, сокрушенно качая головой, не сводя взгляда с нашкодившей сестры. — В воде неминуемая смерть.

Глава 2

Миссис Джон Дэшвуд сделалась полноправной хозяйкой Норленда; ее свекровь с дочерьми оказались в положении гостей. Как таковых миссис Дэшвуд принимала их со спокойной любезностью — жабры тунца за обедом им непременно доставались, — а мистер Дэшвуд с радушием. Он довольно искренне убеждал их чувствовать себя в Норленде как дома, и поскольку единственно разумным выходом миссис Дэшвуд считала оставаться на месте, пока не найдется подходящего дома по соседству, его приглашение было принято.

Отложить отъезд из этих мест, где все напоминало о былых радостях — все, кроме пятна крови на прибрежных камнях, которое не хотело смываться, сколько о него ни бились волны, — сейчас было для нее самым лучшим решением. Печали всегда поглощали ее целиком, однако и минутами радости, и трепетным предвкушении счастья она умела наслаждаться как никто другой.

Миссис Джон Дэшвуд намерений мужа относительно сестер не одобряла. Сокращение наследства ее дражайшего сыночка на целых три тысячи фунтов ставило его будущее благополучие под угрозу поистине немыслимых пропорций. Снова и снова она умоляла мужа одуматься. Как он сможет оправдаться перед совестью, если ограбит собственного ребенка на такую огромную сумму?

— Почему нужно разорять себя и бедняжку Гарри, — спрашивала она, — чья безвинная жизнь и без того подвергается чудовищной опасности в этих прибрежных землях, отдав все состояние сводным сестрам?

— Такова была последняя просьба моего отца, — отвечал ее муж, — начертанная из последних сил, буква за буквой, с помощью сжатого в единственной уцелевшей руке обломка кораблекрушения, прибитого к берегу волнами: я должен позаботиться о его вдове и дочерях.

— Должна сказать, вряд ли он понимал, что делает, учитывая, сколько крови он потерял к тому моменту, как схватился за обломок. Будь он в своем уме, ему бы и в голову не пришло просить тебя отнимать у собственного ребенка половину состояния.

— Он не называл сумм, моя дорогая Фанни, лишь в общих чертах попросил меня позаботиться и обеспечить их. Так как в то время, как он потребовал от меня обещания, я держался за его нос и уши, чтобы придать его лицу хоть какое-то человеческое подобие, я не мог отказать. Для них необходимо что-то сделать, даже если они покинут Норленд и заживут сами по себе.

— Вот и пусть для них будет что-то сделано, но почему это нужно делать ценой трех тысяч фунтов? Подумай только, сколько спасательных буйков можно купить на эти деньги! — добавила она. — Подумай и о том, что, когда отдашь деньги, вернуть их будет нельзя. Выйдут твои сестры замуж, или их съедят — деньги все равно пропадут.

— Ну что ж, возможно, будет лучше для всех, если сумма уменьшится вполовину. Пяти сотен фунтов более чем достаточно, чтобы приумножить их состояние.

— Вот именно, чем достаточно! Никакой брат на свете не сделал бы столько для своих сестер, будь они ему даже родными! Хотя твои всего лишь сводные! Но ты так щедр душой! Если кого-то покалечила акула-молот, это еще не значит, что ты должен исполнить все, что он тебе скажет перед смертью!

— Думаю, я могу позволить себе дать каждой по пятьсот фунтов. И без того по смерти матери каждой достанется больше трех тысяч, что вполне неплохое состояние для молодой женщины.

— Вне всякого сомнения, и, кстати, мне кажется, им нет нужды и в такой помощи. У них будет десять тысяч фунтов на троих. Если они выйдут замуж, бедность им не грозит; если нет, то и на десять процентов с десяти тысяч они смогут прекрасно жить вместе.

— Может быть, в таком случае было бы разумнее сделать что-нибудь не для них, а для их матери, пока она жива, например, предоставить ей пенсию. Сотни фунтов в год им всем будет достаточно.

Его супруга задумалась, не торопясь соглашаться с предложенным планом.

— Конечно, — сказала она, — это лучше, чем разом расстаться с пятнадцатью сотнями. Впрочем, если миссис Дэшвуд проживет еще пятнадцать лет, мы с тобой останемся в дураках.

— Пятнадцать лет! Милая Фанни! Да ее жизнь нам и в половину этой суммы не встанет! Даже сильные пловцы редко доживают до такого возраста, а у нее совсем слабые ноги! Как-то раз я видел ее во время купания.

— Джон, подумай сам, те, кому выплачивают пенсии, живут вечно; а старушки бывают в воде удивительно проворны, особенно если за ними кто-нибудь гонится. Полагаю, морщины придают им дельфинью плавучесть. Более того, я не понаслышке знакома с этим делом, так как мой отец в своем завещании обязал мою мать выплачивать пенсию троим престарелым слугам, вытащившим его когда-то из пасти гигантской нерпы. Дважды в год нужно было делать выплаты, не говоря о том, что приходилось следить, чтобы деньги до них дошли; потом один слуга исчез — говорили, что он потерпел кораблекрушение у острова Скай, где его съели аборигены, — но позже выяснилось, что они поживились только пальцами рук. С этими бесконечными претензиями деньги ей будто бы и не принадлежали, и со стороны отца это было крайне нелюбезно, ведь иначе она могла бы распоряжаться ими совершенно свободно. Это привило мне такое отвращение ко всяческим пенсиям, что ни за что на свете я не соглашусь связать себя подобным образом.

— Конечно, это не слишком приятно, — согласился мистер Дэшвуд, — когда твой доход ежегодно страдает от таких утечек. Как справедливо заметила твоя мать, деньги тебе как будто и не принадлежат. Привязывать себя к регулярным выплатам, как Одиссей к мачте, мне бы ни в коем случае не хотелось — это лишает независимости.

— Несомненно, к тому же и благодарности за это не дождешься. Они считают, что все в порядке, ты делаешь не более того, что должен, и им даже в голову не приходит сказать спасибо. Будь я на твоем месте, я поступала бы лишь так, как сама нашла нужным.

— Думаю, ты права, моя дорогая. Будет лучше, если мы обойдемся без пенсии; если иногда их одарять понемногу, это принесет гораздо больше пользы, чем ежегодная пенсия. Да, так будет лучше всего. Пятьдесят фунтов время от времени не дадут им чувствовать себя в стесненных обстоятельствах и заодно позволят мне исполнить обещание, данное отцу.

— Конечно! Сказать по правде, я уверена, что твой отец и в мыслях не держал, что ты дашь им денег. Надо полагать, он имел в виду ту помощь, которой было бы разумно от тебя ожидать, — к примеру, помощь в поиске уютного отдельного домика.

Их беседу неожиданно прервал набат; слуги в панике бросились в дом и подняли мост. Ночная стража заметила в подзорную трубу хребет огненного змея; от берега его отделяло несколько лиг, но никто не мог сказать точно, как далеко подобные твари умеют метать огненные шары.

— Возможно, нам следует пока укрыться на чердаке, — предложил Джон Дэшвуд супруге. Та с готовностью согласилась и даже оттолкнула его на пути к лестнице, к которой оба они устремились.

Этот разговор и стал последней каплей, которой не хватало мистеру Дэшвуду, чтобы неясные намерения обратились в твердое решение. К тому времени, как, спустившись с чердака, Дэшвуды с облегчением узнали, что опалило лишь небольшой лесистый участок на границе имения, он уже был уверен: нет никакой нужды одарять вдову отца и ее дочерей щедрее, чем порешили они с супругой.

Глава 3

Миссис Дэшвуд была неутомима в поисках подходящего дома хотя бы на таком же расстоянии от берега, как Норленд, если не на такой же высоте над уровнем моря — и неподалеку, так как покинуть любимые места было бы немыслимо. Но ни один из доступных вариантов не соответствовал одновременно ее представлениям об уюте и комфорте и требованиям Элинор, по чьему суждению был отвергнут не один дом, либо за то, что находился слишком близко к воде, либо за то, что был слишком велик для их доходов.

В ту роковую ночь, когда Генри Дэшвуда убила акула-молот, миссис Дэшвуд видела, что начертал на песке ее изувеченный супруг, и слышала, как Джон согласился не оставить их на произвол судьбы; она не сомневалась, что это утешило ее мужа в предсмертные минуты. Миссис Дэшвуд верила в искренность обещаний Джона не меньше, чем ее покойный супруг, и потому радовалась за своих дочерей. Радовалась она и за их брата, за его доброе сердце, и корила себя, что прежде была так несправедлива к нему, не веря, что он способен на щедрость. Его неизменное внимание к ней и сестрам, как и его ежевечерние визиты в их комнаты с целью прощупать оконные рамы в поисках смертоносных водяных жучков, умудрявшихся порой проникать в мельчайшие щели, окончательно убедили ее, что их судьба Джону не безразлична. Миссис Дэшвуд полностью положилась на его добрую волю.

А вот ее неприязнь к невестке лишь усилилась от тесного знакомства — полугода, проведенного под одной крышей, оказалось для этого более чем достаточно. Нагоняй, который получила Маргарет за то, что налила себе вторую щедрую порцию ракового супа, потряс ее до глубины души; что Фанни Дэшвуд принимала за дурные манеры и неприличное для девочки чревоугодие, ее свекровь считала достойным проявлением похвального желания при любой возможности употребить в пищу ненавистного врага. Проще говоря, две миссис Дэшвуд уживались вместе не лучше двух барракуд в маленьком аквариуме. Вполне вероятно, они сочли бы невозможным долго находиться в одном доме, если бы не одно обстоятельство, которое оправдывало все связанные с этим неудобства. Обстоятельством этим стала неожиданная приязнь, возникшая между Элинор и братом миссис Джон Дэшвуд — он навестил сестру вскоре после ее приезда в Норленд и с тех пор проводил здесь большую часть своего времени.

Некоторые матери одобрили бы подобный союз из корыстного интереса, так как Эдвард Феррарс был старшим сыном человека, сколотившего при жизни огромное состояние на серебряных щипчиках для омаров; другие, напротив, сочли бы такой выбор неразумным, ибо его финансовое благополучие целиком зависело от воли матери. Но миссис Дэшвуд одинаково не тревожили оба этих рассуждения. Ей было достаточно того, что он был обходителен, любил ее дочь и ему отвечали взаимностью. Согласно ее принципам, разница в благосостоянии никоим образом не могла помешать влюбленным воссоединиться; чтобы думать иначе, жизнь была слишком коротка, к тому же под каждым прибрежным камнем таилась опасность. О том же, чтобы кто-то мог не оценить достоинств Элинор, она и мысли не допускала.

При знакомстве Эдвард Феррарс не расположил их к себе ни обхождением, ни привлекательной наружностью. Он не был красив, а его манерам, чтобы быть приятными, недоставало теплоты. Но когда он преодолел присущую ему робость, все его поступки указывали на то, что им руководит доброе, открытое сердце. Эдвард был умен, а хорошее образование лишь отточило его ум. Но чтобы соответствовать требованиям, которые предъявляли ему мать и сестра, жаждавшие, чтобы он получил пост — а какой, они и сами не знали, — ему не хватало ни способностей, ни желания. Они же хотели сделать его известной фигурой в свете. Мать пыталась заинтересовать сына вопросами политики, пристроить его в правительство или, к примеру, в инженерную службу, обслуживающую величественные пресноводные каналы Подводной Станции Бета. Миссис Джон Дэшвуд желала того же, что и мать, впрочем, ее бы также вполне устроило, если бы брат возглавил флот подводных гондольеров.

Но Эдвард не стремился ни к величию, ни к гондолам; его амбиции так далеко не простирались. Все его мечты были обращены к домашней тиши и уюту семейной жизни. Он увлекался наукой и посвятил много лет разработке собственной теории Большой Перемены. Эдвард Феррарс был невысокого мнения о теории тлетворного источника, увлекшей мистера Генри Дэшвуда в самоубийственную экспедицию; он полагал, что за первопричиной катастрофы следует обратиться ко временам Тюдоров, когда Генрих VIII отвернулся от Церкви Господней. Разгневавшись за такую дерзость, считал Эдвард, Бог наслал тварей морских на Англию.

И мать, и сестра считали подобные научные изыскания пустой тратой времени и таланта. На их счастье, у Эдварда был младший брат, который подавал куда большие надежды.

К тому моменту, как миссис Дэшвуд заметила его присутствие, Эдвард прогостил в Норленде уже несколько недель. В то время она пребывала в таком потрясении, что почти не обращала внимания на свое окружение. В конце концов он показался ей человеком тихим и ненавязчивым, что ей понравилось. В тягчайшие для нее минуты он не докучал ей неуместными беседами.

Тем большую душевную склонность к нему она почувствовала, поразмыслив над словами Элинор, упомянувшей однажды, до чего он не похож на свою сестру. Эта несхожесть еще больше расположила к нему миссис Дэшвуд.

— Совершенно достаточно сказать, — заявила она однажды за завтраком, — что он не такой, как Фанни. Это может означать только хорошее. Уже за это я его люблю.

— Думаю, когда вы узнаете его поближе, — ответила Элинор, — он вам понравится.

— Понравится! — повторила ее мать с улыбкой. — Я не способна на добрые чувства слабее любви!

— Вы проникнетесь к нему уважением!

— Для меня любовь неотделима от уважения.

После этого разговора миссис Дэшвуд постаралась наверстать упущенное время и подружиться с Эдвардом Феррарсом. Она была сама любезность и скоро растопила его сдержанность. Его достоинства она оценила быстро, чему, быть может, помогла его очевидная привязанность к Элинор; и даже робость, не подобающая, по мнению миссис Дэшвуд, молодому человеку его положения, больше не смущала ее, стоило ей убедиться в доброте его сердца и мягкости натуры.

Едва распознав в нем признаки влюбленности в Элинор, она сочла матримониальный исход делом решенным и уже предвкушала стремительно приближающуюся свадьбу.

— Марианна, душенька, — сказала миссис Дэшвуд однажды, когда они предавались нарезанию зубатки кубиками, — через каких-нибудь пару месяцев Элинор, скорее всего, устроит свою судьбу. Нам будет ее не хватать, зато она будет счастлива.

— Ах, мама, как же мы с ней расстанемся?

— Вряд ли это можно будет назвать расставанием. Мы поселимся в нескольких милях друг от друга и будем встречаться буквально каждый день. А у тебя появится брат — настоящий, любящий брат. Я очень высокого мнения о душевных качествах Эдварда. Но ты не рада, Марианна, или ты испытываешь какое-то необъяснимое сочувствие к этим тварям, которых мы с таким трудом готовим, чтобы потом съесть? Не забывай, каждый кусок символизирует нашу победу, и ею нужно наслаждаться точно так же, как они бы наслаждались своей победой над нами. Или ты не одобряешь выбор сестры?

— И то, и то, — ответила Марианна. — Меня несколько удивляет ее выбор. Эдвард очень мил, и я нежно к нему привязана. И все же… он не такой, чтобы… в нем не хватает чего-то… он не производит впечатления. Вовсе не так я представляла мужчину, способного завоевать мою сестру. Его взгляду недостает той ясности, того огня, по которому сразу узнаешь человека разумного и добродетельного. Кроме того, матушка, я боюсь, у него не очень хороший вкус. Музыка его практически не интересует, и хотя он восхищается скульптурами Элинор из плавуна, это отнюдь не восхищение истинного ценителя. Он хвалит их как поклонник, а не как знаток. Мне нужен человек, в котором эти качества соединятся, как два влюбленных морских конька. Я не могла бы быть счастлива с человеком, чьи вкусы не совпадают с моими целиком и полностью. Он должен понимать все так же, как и я: одни и те же книги, одна и та же музыка должны увлекать нас обоих. Ах, матушка, как бездушно, как вяло Эдвард читал нам вчера дневник обреченного моряка, потерпевшего кораблекрушение на необитаемом острове! Даже тот пассаж, где обезумевший от палящего солнца герой понимает, что друг, с которым он делил горести и невзгоды, — это всего лишь ведро, надетое на швабру! Эти жуткие строки, которые так часто сводили меня с ума, он произносил с таким невозмутимым спокойствием, с таким чудовищным безразличием!

— Несомненно, простая, легкая проза в его исполнении звучала бы гораздо лучше. Я сразу так подумала, но ты не могла не дать ему дневник!

— Конечно, я ведь так их люблю. Впрочем, нужно учитывать, что мы с Элинор не похожи. Она чувствует не так остро, как я, поэтому, возможно, не станет обращать на это внимания и будет с ним счастлива. Но если бы я была в него влюблена, мое сердце разбилось бы, услышь я, как он читает без малейшего выражения. Матушка, чем больше я познаю мир, тем сильнее убеждаюсь, что никогда не встречу мужчину, которого смогу по-настоящему полюбить и на которого смогу положиться! Мне нужно так много!

— Я знаю, милая.

— У него должны быть все добродетели Эдварда, но также и обаяние, и манеры под стать добродетелям.

— Помни, душа моя, тебе еще нет семнадцати. Слишком рано отчаиваться. Почему тебе не может повезти, как повезло твоей матери?

Глава 4

— Какая жалость, Элинор, — сказала Марианна, — что Эдвард ничего не понимает в резьбе по плавуну.

— Как это ничего не понимает? — возразила Элинор. — Почему ты так думаешь? Сам он, правда, не вырезает, но ему доставляет большую радость любоваться мастерством других; могу тебя заверить, что хотя ему и не представилось шанса развить свой вкус, от природы он достаточно одарен. Если бы у него была возможность научиться премудростям ножа, не сомневаюсь, он овладел бы этим искусством. Эдвард не уверен в своих суждениях и старается не высказывать мне свое мнение о моей очередной поделке, будь то дом или корабль, но врожденная простота вкуса никогда его не подводит. Не сомневаюсь, если бы он учился, мог бы стать резчиком, притом выдающимся.

Марианна, побоявшись обидеть сестру, ничего не ответила, но то одобрение, которые вызывали в нем скульптуры других и которое, по словам Элинор, означало, что он в восхищении, ничуть не походило на дикий, безмерный восторг — единственный, по мнению Марианны, способ выказать хороший вкус. И все же, мысленно улыбаясь ошибке сестры, она не могла не уважать чувство, ставшее тому причиной.

— Я очень надеюсь, — продолжала Элинор, — что ты не считаешь, будто у Эдварда дурной вкус. Ведь если так, ты вряд ли сможешь умолчать об этом при нем.

Марианна не нашлась что ответить, к тому же она все еще не откашлялась после обеда, когда у нее в горле застряла кость зубатки. Она ни в коем случае не желала ранить чувства сестры, но произнести то, во что она не верила, было невозможно. Она надолго закашлялась, постучала себя кулаком по груди и наконец сказала:

— Не обижайся, если моя к нему приязнь не так велика, как он, по твоему мнению, заслуживает. Мне не довелось, как тебе, изучить в мельчайших подробностях его пристрастия и вкусы, но я высочайшего мнения о его уме и душевных качествах. Я считаю, что он в высшей степени достойный и приятный человек.

— Ну что ж, — улыбнулась Элинор, — и ближайшие его друзья не могли бы остаться недовольны подобной похвалой. Не знаю, как бы ты могла отозваться о нем теплее.

Три раза яростно харкнув, Марианна — тьфу! — наконец-то выплюнула кость. Та отскочила от противоположной стены и покатилась по полу.

— Никто из тех, кто знаком с Эдвардом достаточно близко, — продолжала Элинор, — чтобы проводить с ним время в дружеской беседе, не усомнится в его уме и душевных качествах. Он посвятил меня в свою поистине удивительную теорию Большой Перемены, к тому же он обладает обширными познаниями обо всем, что может оказаться жизненно важным в критической ситуации. Чтобы не углубляться в примеры: Эдвард помнит почти всех усоногих и способен классифицировать их как по отрядам, так и по семействам. Остроту его ума и твердость принципов скрывает лишь застенчивость, из-за которой он молчит, может быть, слишком часто. Я провела с ним немало времени и изучила его суждения; я знаю, что он думает о литературе и искусстве; в целом, смею заверить, он хорошо образован, находит огромную радость в чтении, а вкус его тонок и неиспорчен. Как и его манеры, и его характер, так и его способности полностью раскрываются лишь при близком знакомстве. На первый взгляд он, конечно, не производит впечатления, и вряд ли его можно назвать красивым, но все же… дорогая сестрица, прости, но это чрезвычайно отвлекает!

Марианна, ковырявшая тем временем в зубах поднятой с пола костью зубатки, улыбнулась.

— Если я и не считаю его красивым, Элинор, скоро это изменится. Когда ты скажешь мне, что я могу любить его как брата, его лицо станет для меня не менее совершенным, чем его душа.

Она опять улыбнулась и снова принялась за свои зубы.

Элинор, вздрогнув при слове «брат», раскаялась, что позволила сестре вытянуть из нее столько добрых слов. Она очень ценила Эдварда и считала, что ее привязанность взаимна. Но чтобы подтвердить уверенность Марианны, ей недоставало определенности. Она знала, что и Марианна, и миссис Дэшвуд, придумав что-то, в тот же миг сами начинали в это верить; желать для них означало надеяться, а надеяться — ожидать. Элинор попыталась объяснить сестре настоящее положение дел.

— Не буду отрицать, — призналась она, — что я очень его ценю, что я уважаю его и испытываю к нему симпатию.

Марианна отложила свою кость и с негодованием вскричала:

— Уважаю! Испытываю симпатию! Как холодно сердце у Элинор! Ах! Не просто холодно! Это сердце змеи! Сердце ящерицы! И она стыдится показаться другой! Если еще раз услышу что-нибудь про «уважение», я немедленно уйду из этой комнаты!

Элинор не сдержала смеха.

— Прости, — сказала она, — и поверь, я не хотела тебя обидеть, говоря так сдержанно о своих чувствах. Но у меня нет уверенности в серьезности его намерений. Иногда они кажутся мне сомнительными, и пока они не станут мне точно известны, не удивляйся, что я не хочу чрезмерно поощрять себя, мыслями или словами. Сердцем я почти… ничуть не сомневаюсь в его ко мне привязанности. Но кроме нее, надо учитывать и другое. Его состоянием сейчас распоряжается мать. Мы с ней не знакомы, но, судя по тому, как время от времени излагает ее суждения Фанни, приятным человеком ее вряд ли можно назвать. Разумеется, Эдвард и сам понимает, сколько препятствий возникнет на его пути, если он пожелает жениться на женщине, у которой нет поместья достаточно далеко от берега, чтобы защититься от любого пластиножаберного чудовища, какое бы ни выползло из волны.

Марианна поразилась, до какой степени воображение — ее и матери — приукрасило правду.

— Значит, вы даже не обручены! — воскликнула она. — Но, без сомнения, помолвки нам ждать недолго. У этой задержки есть две положительных стороны. Я не потеряю тебя так скоро, а у Эдварда будет время развить его прирожденный талант к резьбе, жизненно необходимый для вашего будущего благополучия. Ах! Пусть только твой гений вдохновит его самого заняться резьбой, это было бы так замечательно!

Элинор поделилась с сестрой своим мнением. Ей не казалось, как Марианне, что их с Эдвардом взаимную приязнь ничто не может омрачить. Временами его охватывало такое настроение, как будто он маялся хроническим несварением от протухшей ухи, и если это означало не безразличие к ней, то, наверное, что-то не менее скверное. Не зная точно, что он чувствует, Элинор не полагала возможным считать дело решенным. Ей и в голову не приходило полностью довериться его к ней склонности, которую и Марианна, и миссис Дэшвуд считали несомненной.

Однако стоило эту склонность заметить Фанни, как она забыла о вежливости. При первой же возможности миссис Джон Дэшвуд не преминула сообщить свекрови о великом будущем, что ожидает ее брата, об уверенности миссис Феррарс в том, что оба ее сына должны жениться на девушках с хорошим приданым, и об опасности, неминуемой для той, кто посмеет утянуть Эдварда в приливную волну. На что миссис Дэшвуд ответила с нескрываемым презрением, что даже если им придется поселиться в подводной пещере, в самом гнезде гигантских кальмаров, ее милая Элинор и недели не проведет в доме, где о ней распускают столь грязные сплетни.

Таково было положение дел, когда ей принесли письмо с крайне своевременным предложением. Ее дальний родственник, немолодой, но эксцентричный охотник на чудовищ и до приключений, недавно вернувшись из экспедиции к берегам Мадагаскара, где он выследил и убил знаменитого змея-оборотня Малагаси, заявил свои права на фамильные земли — архипелаг небольших островков у берегов Девоншира — и приглашал ее поселиться в ветхом домике у моря, так как сэр Джон Мидлтон (так его звали) прослышал, что она подыскивает себе жилье. И хотя было общеизвестно, что девонширские воды кишат самыми дьявольскими порождениями английского океана, а домик, о котором идет речь, — всего лишь никчемная лачуга на вершине холма с наветренной стороны острова Погибель, самого крошечного островка в архипелаге, сэр Джон обещал, что к ее приезду будет приготовлено все, что она пожелает. Сам он, обладая огромным опытом во всем, что касалось ненавистных глубоководных отродий, заверил миссис Дэшвуд, что для обеспечения их безопасности будут приняты все мыслимые меры предосторожности. Он призывал ее приехать с дочерьми на Остров Мертвых Ветров, в его собственную резиденцию, и самой убедиться, что Бартон-коттедж, как назывался этот крошечный, открытый всем ветрам домик, можно сделать вполне уютным жильем. Впрочем, тут же оговаривался он, не совсем удобным, поскольку удобство несовместимо с комарами, которых тьма и в доме, и на острове. Но ей самой судить, можно ли к ним притерпеться. Несмотря на это, сэр Джон, несомненно, очень хотел приютить их — его письмо, начертанное сжатым, неровным почерком человека, более привыкшего сочинять записки с мольбами о помощи и карты сокровищ, чем сердечные приглашения дальним родственникам, было выдержано в самом дружелюбном тоне.

Миссис Дэшвуд не стала ни долго думать, ни наводить справки. Ее решение было принято сразу, как только она прочитала письмо. Покинуть Норленд уже не казалось ей немыслимым; это сделалось желанной целью, избавлением от тех мучений, которым они подвергали себя, оставаясь в гостях у ее невестки. Она немедленно написала сэру Джону, что благодарна за его доброту и принимает приглашение.

Когда она отложила перо и велела Марианне, Элинор и Маргарет собираться в дорогу, в небе сверкнула молния, а лик луны затянуло тучей.

Глава 5

Вскоре миссис Дэшвуд имела удовольствие объявить пасынку и его жене, что ей и дочерям предоставили прибрежную лачугу и они скоро перестанут всех утруждать. Ее выслушали с изумлением. Миссис Дэшвуд с глубочайшим удовлетворением объяснила, что они удаляются на остров в девонширских водах. Джон Дэшвуд ахнул и взволнованно хлопнул в ладони:

— В девонширских водах! — воскликнул он, бледнея, в то время как его жена злорадно улыбнулась уголками губ, не сомневаясь, что вскорости свекровь уже не будет никому причинять никаких неудобств, разве что вызовет несварение желудка у какого-нибудь хищного подводного дьявола.

Эдвард Феррарс торопливо повернулся к ней и повторил:

— Девоншир! Неужели вы действительно едете туда? Это так далеко! Там так опасно!

Его изумление и тревога были вполне понятны, но миссис Дэшвуд, переполненная счастьем, что нашла выход для своей семьи, не заметила ужаса в его обычно ровном голосе. Она спокойно продолжила свои объяснения.

— Бартон-коттедж — это всего лишь скромная двухэтажная лачуга, нависающая на скале над морем, — сказала она, — но он находится под защитой всех древних ритуалов, известных мудрому сэру Джону. Надеюсь, многие наши друзья станут приезжать к нам с визитами. Комнату-другую всегда можно пристроить, и если друзей не смутит долгая дорога и если они смогут убедить капитана какого-нибудь корабля навестить нас, у нас конечно же всегда найдется место для гостей.

Завершилась речь весьма любезным приглашением мистеру и миссис Дэшвуд навестить ее в Бартон-коттедже, на что они не потрудились откликнуться с должным воодушевлением. Эдварду приглашение было повторено с еще большей любезностью. Разлучать Элинор с Эдвардом отнюдь не входило в планы миссис Дэшвуд, к тому же ей хотелось продемонстрировать невестке, до какой степени ей безразлично ее неодобрение.

Мистер Джон Дэшвуд снова и снова повторял мачехе, как ему бесконечно жаль, что она выбрала жилье так далеко и он не сможет помочь ей перевезти мебель из Норленда. Еще больше он сокрушался, что мебель придется везти морем, а значит, вероятность, что она доберется до места, крайне мала.

Миссис Дэшвуд договорилась о переезде в Бартон-коттедж на год и сообщила пасынку с невесткой, что там уже есть как сети, дренажные пробки и смотровые башни с колоколами — разумные меры предосторожности, имеющиеся в каждом прибрежном доме, — так и нетрадиционные средства защиты, установленные сэром Джоном. Он, дескать, заверил ее и в их действенности, и в том, что они никому не помешают. Элинор разумно ограничила количество необходимых на острове слуг до четырех — служанки, мушкетера и двух факельщиков, — которых им не преминули предоставить в Норленде. Слуги выехали немедля, чтобы подготовить дом к прибытию хозяйки.

Миссис Дэшвуд тем временем почти оставила всякую надежду, что пасынок выполнит обещание, данное умирающему отцу. Слишком много он говорил о всевозрастающих расходах на защиту дома, вызванных весенними паводками и Сезоном Чрезвычайнейшей Опасности, о своих постоянных тратах, а также о том, что миссис Дэшвуд с дочерьми, вполне вероятно, погибнут — если не по пути к девонширским берегам, то вскоре по прибытии, и что похороны ему тоже придется оплачивать из собственного кошелька; так или иначе, создавалось впечатление, что ему не хватает денег и без того, чтобы делиться своим скудным имуществом.

Не одну горькую слезу пролили они, прощаясь с поместьем, которое так нежно любили.

— Милый, милый Норленд! — восклицала Марианна, прогуливаясь перед домом под проливным дождем. — Когда я перестану тосковать по тебе?! Когда и где я обрету душевный покой?! Ах! Счастливый дом, тебе ли не знать, как я страдаю, глядя на тебя отсюда, быть может, в последний раз! Ты останешься прежним, не ведая о радостях и печалях, тобою причиняемых, не чувствуя разницы в людях, укрывшихся под твоей сенью! Но кому, кому теперь ты сможешь приносить радость?

Глава 6

Первая часть пути была проста; дилижанс доставил их до дока в Брайтоне, где на тот случай, если по какому-нибудь досадному недоразумению они очутятся в воде, им пришлось сменить легкую остроносую дорожную обувь на крепкие галоши. Затем их выстроили у доков перед священником, по традиции отпускавшим грехи всем, кто отправлялся в море. Когда они ступили на борт «Тарантеллы», бронированной трехмачтовой шхуны, которая должна была доставить их к берегам Девоншира, над головами у них кружили чайки, и крики их казались исполненными пророческой скорби.

Сердце Элинор сжалось от ужаса, когда берег Сассекса исчез из виду и корабль оказался со всех сторон окружен морем. Что до Марианны, то она млела в предвкушении новой жизни и считала капитана «Тарантеллы», хмурого и потрепанного малого с ревматической походкой и кукурузной трубкой, очаровательным проводником к удивительным приключениям, ожидающим их впереди.

Предчувствия Элинор вскоре подтвердились: стоило им после Дорсета взять право руля и войти в узкий пролив, ведущий к архипелагу сэра Джона, капитан приказал свистать всех наверх. По палубе мгновенно засновали угрюмые, просоленные морские волки, а из брюха корабля, из самого его нутра, начали быстро появляться бландербассы и мушкеты.

Не успели Дэшвуды понять, откуда идет опасность, как что-то с силой ударило о борт; грот-мачта выскочила из пяртнерса и повисла на такелаже под угрожающим углом; младший боцман, до того дежуривший на марсе, уцепился за рею, с каждой секундой сползая все ближе к бушприту и волнам, бьющимся о борта. Беспомощно хлопая гротом, шхуна просела с левого борта. Дэшвуды в страхе прижались друг к другу, наблюдая, как появившаяся из воды огромная разинутая пасть, в два ряда утыканная острыми клыками, легко и непринужденно сдернула висевшего над водой младшего боцмана.

Первой, когда моряки еще не успели зарядить свои бландербассы, а бомбардир — расчехлить пушку, опомнилась миссис Дэшвуд. Схватив со стены висевшее там запасное весло, она легким движением переломила его через колено и ткнула острым обломанным концом в бурлящее море — прямо в сверкающий, глубоко посаженный глаз чудовища.

— Вверх, матушка! Дергайте вверх! — закричала Элинор и всем своим весом надавила на рабочую поверхность весла, чтобы острие вонзилось в мозг морскому змею.

Тварь ослабила хватку, разжала кольца и выпустила изуродованный труп младшего боцмана. Тварь корчилась, тварь крутилась, пока наконец не всплыла животом вверх на поверхность воды и солнечный свет не заиграл на ее синих и зеленых чешуйках. Из пораженной глазницы струилась кровь.

— Боже мой, — сказал старый капитан, потрясенно вертя трубку в руках, — вы его убили.

— Конечно, или он, или мы! — крикнула в ответ Марианна, запыхавшаяся от волнения.

— Да уж, ваша правда.

Воцарившуюся тишину нарушал только плеск — это рыбы-дьяволы пожирали труп младшего боцмана. Наконец капитан затянулся и заговорил снова:

— Нам остается только молиться, чтобы ничего похуже этой твари вам не встретилось в здешних покинутых Богом краях; по сравнению с девонширским Морским Клыком этот змей — не опаснее золотой рыбки.

— По сравнению с… чем?

Но дальнейшего разговора не получилось. Первый помощник капитана объявил, что корабль пересек третью долготу и вступил в печально известные девонширские воды. Капитан же с извинениями сообщил, что дальше суеверная команда плыть отказывается. Семейству Дэшвудов предоставили утлую лодчонку, которую быстро спустили на воду и повернули в направлении Погибели; с кормы шхуны, устремившейся прочь, капитан крикнул: «Да не оставит вас Господь!» — и отвернулся; и в этом его движении сквозила какая-то холодность, как будто вместе с капитаном весь мир повернулся к ним спиной. Это безрадостное чувство лишь усилилось, когда мимо проплыла голова младшего боцмана с пучком водорослей, застрявшим в одной из глазниц.

Благодаря миссис Дэшвуд, обнаружившей в себе незаурядный талант рулевого, и Элинор, прекрасно разобравшейся в карте побережья, которую сэр Джон приложил к своему письму, они прибыли на Погибель — холмистый, каменистый клочок земли, не более девяти миль в диаметре, испещренный пустынными лоскутами плоскогорий, зарослями причудливого сухостоя и топкими болотами, с единственной более-менее высокой щербатой горой, торчавшей в центре острова.

Бартон-коттедж находился на ветреном северном берегу, в небольшом заливе, походившем на разверстую пасть. Наконец они причалили к ветхой пристани, слегка приободренные радостью, с какой их встречали слуги. Домик и в самом деле оказался маленьким — особенно по сравнению с Норлендом! Он ютился на вершине угрюмой гранитной скалы, всего лишь в сорока футах над уровнем моря; от небольшого скрипучего причала ко входу вела шаткая деревянная лестница. На острове не было ни деревни, ни других домов, кроме Бартон-коттеджа. Со всех сторон дом окружали покатые илистые склоны, местами поросшие незнакомыми кустарниками.

Все занялись обустройством своих комнат, чтобы почувствовать себя как дома, для чего принялись расставлять и переставлять книги и разные безделушки. Маргарет, повинуясь своему неугомонному характеру, с восторженным визгом бросилась по топкой дорожке исследовать окрестности нового жилья. Вскоре установили в подходящем месте фортепьяно Марианны; Элинор же распаковала свой набор для резьбы по плавуну из тринадцати ножей и с радостью узнала от слуг, что берега острова им изобилуют.

Эти и подобные им дела прервало появление хозяина острова, пожаловавшего в Бартон-коттедж засвидетельствовать свое почтение и предложить к их услугам любые предметы из собственного дома и с причала на случай, если в первое время им чего-либо будет не хватать.

Юрий Нагибин

Загоревший и изрядно потрепанный за годы путешествий под тропическим солнцем, сэр Джон производил неизгладимое впечатление. Всю свою жизнь убежденный, что Большая Перемена — результат проклятия, которое наложила на Англию одна из примитивных рас, населяющих какую-нибудь из ее колоний, почти двадцать лет он потратил на поиски преступников. Ни подтверждения своей теории, ни, тем более, способа избавить родину от напасти он не нашел, зато приключений его было не сосчитать. Сэр Джон организовывал экспедиции к истокам Нила, покорял вулканы Перу и непроходимые дебри Борнео. Пояс с неизменным сверкающим мачете он снимал разве что перед сном; в ботинке у него всегда скрывался пятидюймовый золоченый кинжал, шею украшало ожерелье из человеческих ушей. Голова его была лысая, круглая и шишковатая, как молодая луна, но брови и борода — густы, как амазонские джунгли, и белы, как снега Килиманджаро.

Богояр

Почти полностью отказавшись от авантюрного образа жизни, сэр Джон тем не менее остался коллекционером зоологических, ботанических и минералогических диковин; острова его архипелага были утыканы тайниками с сокровищами, пасеками, садами орхидей и редких цветущих кустарников с далекого Занзибара. В доме сэра Джона, уставленном мрачной старомодной мебелью, имелись шахматы из рога единорога, целые полки пыльных книг по мифологии разнообразных африканских, американских и азиатских племен, а также сто двенадцать бабочек разных видов, каждая пришпилена к доске, в последний раз распластав свои разноцветные крылышки.

Но величайшим его сокровищем была статная принцесса Кукафахора, ныне леди Мидлтон, сверкающая драгоценностями дочь вождя одного племени с далеких островов. Сэру Джону в ее деревне поклонялись как богу… пока однажды во мраке ночи не застукали свое новое божество, когда оно делало подкоп в сверкающие алмазами священные пещеры под деревней. Сэра Джона и всех его людей чуть не оскопили, но они отбились, разорили деревню, доблестно перебили всех мужчин и уволокли в мешках всех женщин.

Прибытие Дэшвудов, похоже, несказанно обрадовало сэра Джона, а их комфорт стал для него предметом неизменной заботы. Он был хотя и несколько эксцентричным на их цивилизованный вкус, но вполне добродушным и с радостью делился как своими практическими знаниями о чудовищах, так и известными ему легендами. Пространно выразив живейшую надежду, что между их семьями установятся самые дружеские отношения, он принялся горячо настаивать, чтобы Дэшвуды каждый день, пока не обустроятся, обедали на Острове Мертвых Ветров. Словами его доброта не ограничилась: не прошло и часа с момента, как он их покинул, как в Бартон-коттедж доставили большую корзину всевозможных экзотических фруктов из дендрариев сэра Джона; не успел иссякнуть день, как привезли пару свежепойманных осетров, а за ними — увесистый мешочек опиума. Кроме того, он решительно заявил, что их корреспонденцию на почтовый фрегат, курсировавший от Англии до архипелага, будут доставлять его люди, а также просил не отказывать ему в удовольствии ежедневно отправлять им свежую газету.

Леди Мидлтон в самых любезных выражениях передала свое намерение навестить миссис Дэшвуд, как только убедится, что ее визит не доставит неудобств; и на следующий день, получив не менее любезный ответ, она прибыла на изящной пироге с двумя крепкими гребцами, чьи натертые маслом мускулы сверкали на полуденном солнце.

Конечно, Дэшвуды были очень взволнованы перед встречей с той, от кого в столь значительной степени зависело их покойное пребывание на острове Погибель, и утонченность манер наложницы сэра Джона произвела на них самое приятное впечатление. Леди Мидлтон была красива, не старше двадцати шести — двадцати семи, и одевалась в длинные, струящиеся одежды ярких тропических расцветок. Держалась она с таким благородством, что большего ее супруг не мог бы и желать. Впрочем, ей не повредила бы толика сердечности и искренности. Леди Мидлтон была сдержанна и холодна, как будто ей пришлось не по нраву, что ее уволокли в холщовом мешке из родной деревни и принудили стать служанкой и наложницей англичанина на много лет ее старше. В беседе она не затрагивала никаких тем, кроме самых общих и незначительных.

Терпение

Рассказ

Впрочем, поддержания беседы от нее и не требовалось, потому что, во-первых, сэр Джон и без ее помощи был чрезвычайно общителен, а леди Мидлтон к тому же в своей неисчерпаемой женской мудрости взяла с собой старшего сына, прелестного мальчика шести лет. Глазами и носом он пошел в сэра Джона, а статью и благородством манер — в леди Мидлтон. Дэшвуды немедленно выспросили его имя, возраст, восхитились его красотой и принялись задавать ему вопросы, на которые отвечала его мать, в то время как мальчик не отходил от нее и смотрел в пол. Известно, что по меньшей мере один ребенок должен присутствовать на всяком формальном мероприятии, чтобы у участников был повод для беседы или, в крайнем случае, чтобы было кого бросить за борт, отвлекая от судна увязавшихся за ним пираний. На сей раз было потрачено почти десять минут, чтобы выяснить, на кого больше похож мальчик — на мать или отца — и кого и в чем именно он напоминает, потому что, разумеется, у каждой было свое мнение и каждая изумлялась мнениям остальных.

Сэр Джон и леди Мидлтон отказывались покинуть Бартон-коттедж и отправиться домой, на Остров Мертвых Ветров, пока Дэшвуды не дали твердое обещание отобедать с ними на следующий день.

Скворцовы давно собирались на остров Богояр; пути туда из Ленинграда комфортабельным трехпалубным туристским теплоходом вечер и ночь. На осмотр острова со всеми его пейзажными красотами и скромными достопримечательностями уходит от силы полдня, потом отдых, всевозможные развлечения, глубокий сон, как в детской колыбели, под легкую качку озерной волны, и ты — дома. Даже странно, что, живя всю жизнь в Ленинграде, они не удосужились раньше предпринять столь приятное маленькое путешествие. Это много ближе, чем манящие Кижи, куда они собирались каждый год, так и не выбравшись, но значительно дальше Орешка-Шлиссельбурга, где они тоже не бывали, в чем признавались с наигранным стыдом.

В семье никто не отличался охотой к перемене мест, влечением к старине, отечественной истории и церковному зодчеству. Жизнь семьи была «вся в настоящем разлита». Дети учились в инязе на английском отделении, мать занималась наукой — микробиологией, отец весьма убедительно изображал директора института по мирному использованию атомной энергии.

Глава 7

Брат с сестрой, внешне несхожие, он — высокий, тонкий, пепельноволосый, она — маленькая, крепко сбитая брюнетка, полностью совпадали и в своих счастливых свойствах, и в молодых пороках. Оба числились отличными студентами, английский давался им без труда, что обеспечивалось редкой механической памятью и необремененностью сознания — они стряхивали с себя обузу практически ненужных знаний, как собаки — воду после купания; душевная и умственная лень подкреплялась в них страстью к развлечениям и холодной иронией ко всем проявлениям человеческого энтузиазма, пафоса и просто серьезности.

Чтобы доставить Дэшвудов на Остров Мертвых Ветров, находившийся в шести милях неустанной гребли от Погибели, сэр Джон отправил за ними команду дюжих гребцов; еще по пути к своему новому дому дамы проплывали мимо, и Элинор даже отметила огромное обветшалое поместье, утыканное по границе бамбуковыми факелами и черепами аллигаторов на кольях.

Брат с сестрой все делали с улыбкой, родители улыбались редко: с серьезным видом уходили на работу, с серьезным видом возвращались, серьезно, хотя и нечасто, встречались с друзьями, серьезно отдыхали всегда в одной и той же Пицунде — дальние заплывы, подводная охота, теннис, шашлыки на костре, кино, долгий, за полночь преферанс. Считалось, что все это они любят, так же, как и своих детей, и друг друга (у дочери, правда, было особое мнение на этот счет). Брат с сестрой не любили никого, кроме самих себя, но настолько чувствовали и понимали друг друга через собственный эгоизм, приверженность к удовольствиям и потребительское презрение к окружающим, что это создавало между ними доверительную близость. К родителям они относились настороженно, поскольку нуждались в них, но корыстное чувство к отцу смягчалось снисходительностью, мать они почти уважали за стойкую отчужденность, объяснить которую не умели да и не пытались — мать им не мешала.

Леди Мидлтон гордилась изобилием и экстравагантностью своего стола и домашних порядков; она любила удивить английских гостей традиционным гостеприимством своей родины, к примеру, приправив суп обезьяньей мочой и сообщив об этом уже после того, как супница опустеет. Однако сэра Джона общество гостей радовало гораздо сильнее; ему нравилось собирать у себя больше молодежи, чем мог вместить дом, и чем больше шума они производили, тем ему было приятнее. Особенно ему нравилось пространно рассказывать о своих морских приключениях, о том, как он душил крокодилов голыми руками или как заболел цингой и команде пришлось привязать его к палубе, чтобы подзорной трубой выбить гниющие передние зубы.

Появление на островах нового семейства неизменно приносило ему радость; а жильцы, которых удалось заполучить в домик на острове Погибель на сей раз, во всех отношениях пришлись ему по душе. Дочери миссис Дэшвуд были юны, красивы и не тронуты никаким проклятием. Для него этого было достаточно, поскольку самой обворожительной чертой в юной девушке он считал либо полную естественность, либо безобразно растянутую нижнюю губу, надетую на огромную тарелку, как он видел в Африке.

Скворцова трогало и умиляло, что в лицах и молодых, упругих телах детей соединялись, хотя и по-разному, материнское и отцовское начала. Удлиненное сухое сильное тело, которое он передал сыну, обрело у того мягкую материнскую пластику, а на тонких отцовских губах вдруг всплывала невесть к чему относящаяся далекая потерянная материнская улыбка; дочь, будь она повыше и поплотнее, являла бы точную копию матери в ее восемнадцать, но острый пытливый взгляд из-под очень длинных тонких ресниц был отцов, и это единственное сходство оказалось доминантой ее внешности. Скворцов видел: дети — хищники, что обеспечивало им жизнестойкость, и это его радовало не меньше, чем «документально» утвержденная в них несомненность четвертьвекового союза — время не остудило страстной любви Скворцова к жене.

Сверкая на солнце затылком, опершись на дубовую трость и поглаживая белоснежную бороду, доходившую ему до пояса, сэр Джон с веселым смехом встретил миссис Дэшвуд с дочерьми у причала и препроводил в дом. Он тепло и искренне поздравил их с прибытием на Остров Мертвых Ветров и усадил каждую на большой диван, обитый тюленьей кожей. И только рассказ о том, как по пути к архипелагу миссис Дэшвуд убила морского змея, ненадолго омрачил его благодушие.

Скворцову стоило немалого труда устроить эту семейную поездку, о которой он давно мечтал, — ему не хватало слишком рано эмансипировавшихся детей. И брату и сестре было безразлично, куда ехать: на север, юг, восток или запад; не волновало их и конечное место назначения: море, горы, озеро, остров, город, дачный поселок, но требовалась подходящая, настроенная на их волну компания, хорошие диски или записи, много вина, понимание с первого взгляда и возможность это понимание реализовать. Они ни за что не согласились бы на семейный компот, если б им не было обещано по отдельной каюте, если б теплоходный бар с джазом уже не получил одобрения знатоков, если б родители не предоставили им полную свободу, в том числе от экскурсии по острову, где смотреть, как и повсюду, совершенно нечего. Взрослые люди просто отстаивают свой обветшалый мир — обычная борьба за существование перед теми, кто сгонит их с арены, и потому усиленно притворяются, будто до сих пор ценят скудные радости своей аскетической молодости.

— Надеюсь, — пробормотал он в бороду, — что вы не прогневали Морского Клыка.

— Кого?

Паша и Таня Скворцовы справедливо считали, что им повезло с предками могло быть куда хуже; каждое покушение на их время щедро оплачивалось деньгами и подарками, незамедлительным исполнением самых сложных просьб. Паша являлся собственником однокомнатной кооперативной квартиры с лоджией и «Жигулей». Таня знала, что в недалеком будущем ее ждут те же блага, но, полагаясь на собственные силы, рассчитывала достичь большего посредством раннего, тщательно продуманного брака. Она нравилась и сверстникам, и зрелым мужчинам, и старикам, что озадачивало ее брата, вовсе не ощущавшего ее притягательности, — обычная смазливая девчонка, каких тринадцать на дюжину. «Неужели ты сам не понимаешь, почему ко мне все липнут?» — однажды спросила Таня, раздраженная слепотой самого близкого человека. «Честно говоря, нет!» — «А во мне есть мамино», — произнесла она, таинственно понизив голос. «Ну и что с того?» — искренне удивился брат. В тугом, энергичном, очень современном лице сестры промелькнуло сходство с уже поплывшими чертами матери, но сходство это было зыбким, непрочным, к тому же он не чувствовал очарования матери, синего чулка, зануды, безразличной к блеску сына, а этого Паша не выносил. «В матери есть нечто, — важно, свысока сказала Таня. Поэтому отец так помешан на ней. И во мне есть нечто, и не видит этого только последний дурак». Паша возмутился и дал сестре подзатыльник. Они подрались — с большим ожесточением, причем обе стороны понесли чувствительные потери. Паша не отличался великодушием и расквасил сестре нос. Помирились они перед самой поездкой на Богояр.

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, — так же негромко ответил он и перешел к разговору на свою излюбленную тему, а именно о том, что ему вряд ли сейчас удастся предоставить дамам компанию юношей приличествующего возраста и положения. Кроме сэра Джона они здесь встретят только одного джентльмена, его давнего друга, который также живет на островах и… — тут сэр Джон запнулся и смущенно вздохнул, — обладает не совсем обычной внешностью. К счастью, менее часа назад на Остров Мертвых Ветров прибыла мать леди Мидлтон, которую похитили в то же время и из того же тропического рая, что и ее дочь, — чрезвычайно жизнерадостная и общительная женщина. Все Дэшвуды согласились, что их полностью устраивает присутствие двух совершенно незнакомых людей за обедом и что большей компании желать незачем.

Уже на пароходе Паша вспомнил о недавнем разговоре, оказывается, кое-что его заинтересовало. Не слишком… Слишком не надо ничем интересоваться, а то набьешь мозоли на мозги. Но теплоход плыл мимо низких и скучных невских берегов, бар был еще закрыт, а сестра все равно торчала у него в каюте, и Паша вернулся к прерванному побоищем разговору:

Мать леди Мидлтон звали миссис Дженнингс — прежде всего потому, что сэр Джон находил это забавным. Ее настоящее имя состояло из четырнадцати, если не больше, слогов и включало сочетания согласных, произнести которые англичанину было не под силу. Миссис Дженнингс была пожилой разговорчивой вдовой, чьи речи изобиловали непостижимыми словечками из ее родного языка и сопровождались богатейшим разнообразием ужимок, подмигиваний и многозначительных жестов. Обед еще не окончился, а миссис Дженнингс уже успела рассказать немало остроумных анекдотов о мужьях и влюбленных и со смехом выразила надежду, что сестры Дэшвуд не оставили в Сассексе свои сердца (или, возможно, гениталии, тут ее жест был не совсем ясен). Марианна, немедленно оскорбившись за сестру, повернулась к ней с неподдельным сочувствием, чем ранила Элинор куда сильнее, чем миссис Дженнингс своей пустой болтовней.

— Ты считаешь мать красивой?

Полковник Брендон, друг сэра Джона, страдал страшным недугом, о котором сестры Дэшвуд до сих пор знали только понаслышке. Из его лица, как чудовищная живая зеленая борода, росли длинные влажные гибкие щупальца, сами по себе колыхавшиеся в воздухе. Помимо того, его окружала какая-то странная аура, неуловимая, но несомненно пугающая даже более его противоестественной наружности; казалось, что посмотреть ему в глаза — значило заглянуть в самую бездну ужасов, непознанных и невообразимых, которые скрываются за пределами видимого и осязаемого мира. В остальном же он был чрезвычайно мил. Если не обращать внимания на непрестанное шевеление щупалец, внешность у него была приятная, хотя полковник Брендон был старым холостяком — за тридцать пять. Он казался молчаливым и угрюмым, но отличался утонченностью манер и держался как истинный джентльмен.

— Если хочешь знать, в молодости она была даже красивей меня, — заявила Таня, и у брата опять зачесались руки. — Она зачем-то уничтожила все свои довоенные карточки, но у отца в бумажнике есть крошечное фото, вырезанное из группового снимка. Какое у нее лицо!.. Нет, я, конечно, пас перед матерью, охваченная внезапным смирением, сказала Таня. — Зато у меня есть характер!..Смирение отступило перед новым напором самодовольства. — А маман этим не блещет.

— Во зазналась! — восхитился брат. — Ты начинаешь мне нравиться.

Никто из собравшихся не обещал стать в будущем добрым другом семьи, но холодная надменность леди Мидлтон производила до того неприятное впечатление, что по сравнению с ней был интересен даже угрюмый полковник Брендон, несмотря на некоторое его сходство с кальмаром. Элинор взглядом остановила сестру, которая явно собиралась расспросить их нового знакомого о том, что стало причиной такой поразительной особой приметы. Подобные физиогномические диковины, по слухам, происходили либо оттого, что мать, будучи на сносях, пила морскую воду, либо от проклятия морской ведьмы. В любом случае тема не годилась для беседы в приличном обществе, тем более в присутствии человека, послужившего к таковой беседе поводом.

— А ты мне — нет. Терпеть не могу желторотых.

Маргарет вернулась с долгой прогулки по усадьбе сэра Джона запыхавшись и в небывалом возбуждении.

— Я видела… что-то! — воскликнула она. — На острове… что-то… невероятное!

Паша заводился с пол-оборота, но в поклонении сестры был уверен. К тому же сейчас его занимало другое.

— Расскажи, что ты видела, дорогое дитя, и я все объясню, — ответил сэр Джон. — Я знаю Остров Мертвых Ветров и все его причудливые трещины, как линии на собственной ладони.

— По-твоему, мать бесхарактерная?

— Нет, — возразила Маргарет, — это было не здесь, а на нашем острове, на Погибели. Я бродила по берегу и увидела густой столб пара, вырвавшийся из горы в центре острова.

— Конечно! Она не любит отца, а живет с ним и даже не изменяет.

Все весело рассмеялись:

— А ты почем знаешь?

— Какой горы?

— Мы как-никак соседки…

— Конечно, это скорее холм, — покраснела Маргарет, — но я часто смотрю на него по ночам из окна и про себя привыкла называть его горой. Горой Маргарет. И именно оттуда…

— Ну, ты сильна!.. А ее заграничные поездки? Думаешь, за красивые глаза?

— Марш наверх, юная леди! — перебила ее миссис Дэшвуд. — Приведи себя в порядок, прежде чем садиться за стол. И чтобы я больше не слышала никаких детских фантазий ни про горы, ни про странные столбы пара.

— Болван!.. Мать — крупный ученый. Другие нахватали должностей и премий, но, если требуется наука, посылают мать. А когда придуманные командировочки… за костюмчиками для внуков… — Она не договорила. — Не знаю… Возможно, у матери есть характер… или был когда-то, но она от него отказалась. Ей так проще. Во всяком случае, дома. А на работе… — Таня пожала плечами. — Она заставила себя уважать.

Маргарет нехотя повиновалась.

— А я не верю, что мать настоящий ученый. Погасшие люди бесплодны.

— Видать, ты сильно мучаешься, что мать на тебя плевать хотела!

Вскоре выяснилось, что Марианна прекрасно музицирует, и ее попросили сыграть. По просьбе сэра Джона она исполнила балладу его собственного сочинения в тридцати семи куплетах о том, как он встретил, очаровался и впоследствии похитил леди Мидлтон. Ее игре горячо аплодировали. В конце каждого куплета сэр Джон выказывал свое восхищение, громко стуча тростью по полу, а когда начинался следующий — не менее громко принимался обсуждать исполнение с остальными. Один только полковник Брендон слушал Марианну без громогласных восторгов. Единственным комплиментом, которым он ее удостоил, было его неподдельное внимание, и поскольку прочие бесстыдно демонстрировали полное отсутствие вкуса, она прониклась к нему уважением. Он слушал в молчании, сложив руки на коленях, и лишь чудовищные щупальца его слегка подергивались и жабры, как всегда, издавали низкий, булькающий звук.

— Касса-то ведь у отца, — рассудительно заметил Паша, — остальное меня мало волнует, тем более что отец насюсюкался надо мной за двоих. Но ты тоже зря разыгрываешь из себя маменькину дочку.

Глава 8

— А я и не разыгрываю… Но тебя мать просто не видит, а меня… — Она заколебалась и вдруг сказала искренне: — То ли жалеет, то ли хочет полюбить…

— Да не может! Все это маразм. Эскимосы оставляют престарелых родителей в чумах без харчей и огня — вот правильная постановка вопроса.

Миссис Дженнингс была вдовой — сэр Джон и его люди безжалостно убили ее мужа и сыновей в тот же день, когда уволокли в мешках ее с дочерьми. Поэтому сейчас ей ничего не оставалось делать, кроме как пытаться переженить всех со всеми. В этом своем увлечении, коему предавалась всей душой и с поистине религиозным фанатизмом, она никогда не упускала случая предсказать свадьбу кого-нибудь из своих более юных знакомых. Кроме того, миссис Дженнингс обладала обширнейшими знаниями о всевозможных средствах, к которым на ее родных островах прибегали, чтобы привлекать и удерживать внимание мужчины, и горячо рекомендовала их всем дамам, каких ей удавалось вовлечь в свой круг.

— Чего ты злишься?.. Наши никому не мешают. У тебя какой-то Эдипов комплекс навыворот.

— Всего лишь заставьте его какой-нибудь жестокостью расплакаться, — советовала она ошеломленным сестрам Дэшвуд, — и поймайте три его слезинки в пустую банку из-под варенья. Плюньте туда и размешайте, а получившейся мазью натрите свой лоб перед сном. Глазом моргнуть не успеете, как его сердце станет вашим.

— Ладно!.. — теперь он всерьез завелся. — Ты мне надоела. И пора одеваться! — резким движением он спустил тренировочные брюки.

— А то я тебя не видела!.. — презрительно уронила сестра, но все же вышла из каюты.

Чужие привязанности она замечала чрезвычайно быстро. Не успела она явиться на архипелаг, как вскоре пришла к выводу, что полковник Брендон без памяти влюблен в Марианну Дэшвуд. Подозрения у миссис Дженнингс возникли в первый же вечер, когда она заметила, как внимательно он слушал пение Марианны; и когда Мидлтоны нанесли ответный визит, ее подозрения подтвердились — полковник опять внимательно слушал. Так и должно быть. В своем чутье она ничуть не сомневалась. Пара получится замечательная: ведь он богат, а она красива. Миссис Дженнингс давно не терпелось удачно женить полковника Брендона, еще с тех пор, как сэр Джон представил их друг другу, а уж подыскать подходящего мужа, пусть и с диковинными осьминожьими щупальцами, растущими из лица вместо бороды, она мечтала для каждой хорошенькой девицы.

Они помирились в баре, возле стойки, где, по обыкновению, изобразили нежную парочку, чтобы спокойно, без помех отыскать себе что-нибудь подходящее.

Главное же преимущество подобной ситуации заключалось в том, что она стала для миссис Дженнингс неиссякаемым источником восторженного зубоскальства. На Острове Мертвых Ветров она подшучивала над полковником, в Бартон-коттежде — над Марианной. Так или иначе, миссис Дженнингс изрядно донимала обоих. А уж когда Марианна поняла причину этих шуток, она не знала, смеяться ли ей над их абсурдностью или возмущаться их неуместности. Ей казалось бессердечным издеваться над преклонными годами и диковинной внешностью полковника, а уж тем более над его плачевной участью старого холостяка. Миссис Дэшвуд, однако, не могла думать о мужчине пятью годами младше себя как о дряхлом старике, каким он представлялся ее юной дочери.

Слухи о теплоходе в целом и о баре в частности не были преувеличены. Первоклассная посудина, оборудованная по последнему слову техники, со вкусом отделанная деревом; скрытый свет, мягко разливающийся по стенам и потолкам, превосходная мебель, особенно хороши глубокие кресла и диваны, обитые красной кожей; полуовальная стойка бара обставлена высокими тяжелыми устойчивыми табуретами, сиденья тоже обиты красной кожей; пышногрудая, чернокудрая, испанского вида барменша со смуглыми полными руками ловко сбивала коктейли, хорошо одетая публика; правда, джаз с электрогитарами и прочей электромузыкальной техникой был шумноват, но это неизбежно, таково повсеместное требование отечественного вкуса — игра под сурдинку считается халтурой, — словом, все соответствовало высшим современным требованиям.

— Но не можете же вы отрицать нелепости этого предположения, хотя бы оно и не было злонамеренным. Полковник Брендон в отцы мне годится, и даже если когда-нибудь он и обладал достаточной живостью характера, чтобы влюбиться, то теперь, конечно, давно уже чужд подобных эмоций. К тому же за едой он прикрепляет к ушам щупальца прищепками, чтобы не мешали, — совершенно тошнотворное зрелище. Когда же человек может быть свободен от подобных обвинений, если его не оберегают даже возраст, дряхлость и чудовищные щупальца, которыми он, придя в ярость, может и задушить насмешника?

— Только не нажирайся сразу, — попросила сестра. — Мне здесь нравится и охота продержаться до конца.

— Дряхлость! — сказала Элинор. — Ты считаешь полковника дряхлым? Изуродованным — пожалуй, отвратительным — несомненно. Никто не станет спорить, что лицом он больше похож на рыбу, чем на человека. Но дряхлым? Я понимаю, его возраст кажется тебе куда более значительным, чем матушке, но неужели ты убедила себя, будто его подводят руки или ноги? В определенном смысле у него больше конечностей, чем у всех нас, вместе взятых.

— Кого-нибудь подцепишь и продержишься. А меня оставь в покое! — резко сказал Паша, наметанным глазом обводя быстро заполнявшееся помещение.

— Верно, — согласилась миссис Дэшвуд.

— Разве вы не слышали, как он жаловался на ломоту в жабрах? — не сдавалась Марианна. — И разве это не первый признак дряхлости для человека с его болезнью?

— Мое дорогое дитя, — рассмеялась ее мать, — должно быть, ты пребываешь в постоянном страхе, что я вот-вот умру, и, несомненно, считаешь чудом, что я дотянула до преклонного сорокалетнего возраста.

…Меж тем их родители, поужинав в ресторане, вернулись в каюту-люкс и сейчас пытались решить, что делать дальше. По местному радио была объявлена обширная программа развлечений: в кинозале — новый фильм, в концертном литературная викторина, в нижнем салоне — телепередача из Останкина, в верхнем — шахматный турнир. Все, кроме шахмат, представлялось соблазнительным, и Алексей Петрович Скворцов прикидывал вслух сравнительные достоинства каждого мероприятия, ероша свои мягкие, но упругие волосы, которые, растрепанные и перепутанные его худыми пальцами, как-то сами разбирались между собой и аккуратно ложились седыми волнами по сторонам прямого пробора на маленькой аристократической голове, когда заметил, что Анна выпала из общения, забыла о его существовании, вступив в тайный и бессмысленный сговор с ночью и темной маслянистой водой за оконцем, с которого сдвинула занавеску. Над Невой повис плотный туман, растворявший в себе редкие береговые огни и свет, источаемый теплоходом, да она и не пыталась что-либо увидеть в желтовато-неопрятной мути. Это лишь казалось, будто взгляд ее устремлен на что-то внешнее, нет, она всматривалась в себя, в свое прошлое, несбывшееся, обладавшее над ней магической властью. Если б Скворцов знал, что это останется у нее навсегда, он бы… все равно женился на ней, сознательно приняв ту муку, которую нес вот уже четверть века. Страшнее и безысходное корежило его в юности, когда она любила его друга, единственного друга, почти брата, друга, не вернувшегося с войны и тем открывшего ему путь если не к сердцу, то к плоти любимой женщины. Нет, не просто открывшего, а сделавшего куда больше: он получил Анну, потому что от него пахло Пашкой; они и на войне были неразлучны до той последней минуты, когда приходится делать выбор, поставив жизнь на карту, ему повезло, а Пашка погиб. Была в Пашке при всех его достоинствах какая-то слабина, обреченность. Скворцов рано угадал это в Пашке, казавшемся всем другим победителем, прирожденным лидером, юным вождем Оцеолой. Наверное, потому Скворцов не отступился от Анны при всей очевидности своего поражения, ибо чувствовал Пашкину незащищенность. Пашка был уверен, что друг зачехлил оружие, как поступил бы он сам в подобных обстоятельствах, ибо это диктовалось его оскорбительной для живых, нормальных, грешных и притом неплохих людей старомодной этикой. Свою неоправданную, сумасшедшую, фанатичную надежду, что верх останется все-таки за ним, Скворцов даже в наихудшие минуты не думал подкрепить хоть малым предательством друга; нечистота (в свете допотопной Пашкиной морали) была в том, что он ожидал его оступа, сбоя, чем непременно воспользовался бы. А Пашка должен был рано или поздно споткнуться: ветряные мельницы нередко представлялись ему великанами, а носители действительной, хотя и тайной силы — карликами. Скворцов ждал и надеялся. Даже когда началась война и между Пашкой и Анной произошло все, потом оказалось, что ничего не произошло, хотя она с бессмысленным упорством убеждала мужа в злые минуты, что вовсе не он, а Пашка сделал ее женщиной, когда они уходили добровольцами на эту войну и Анна не могла найти для него даже порошинки участия, все, все отдав Пашке, Скворцов не отказался от надежды. Они могли оба погибнуть, это было более чем вероятно, но если одному суждено вернуться, то им окажется Скворцов, такие, как Пашка, с войны не приходят. А Скворцов пришел-таки, вернее, притащился, хотя был в полном здравии, но плен, проверочный лагерь и прочие мытарства надолго отсрочили его возвращение — весьма непарадное — в Ленинград. К этому времени Анна уже поняла, что Пашки нет в живых, хотя похоронки не приходило и он числился пропавшим без вести. Анна искала его на фронтах — пошла сандружинницей, позже по госпиталям, инвалидным домам, давала объявления в газетах и по радио — тщетно. Пашкины родители и сестра погибли в блокаду, другой родни не было, немногие уцелевшие приятели безнадежно разводили руками. Да Анна и сама все знала… Когда же нежданно-негаданно вернулся Скворцов, Анна так ему обрадовалась, что он, истосковавшись, измучившись, изболев сердцем, принял эту тоску по всему, чем была для нее юность, освещенная синью Пашкиных глаз, чуть ли не за любовь. Он признавал условность, искусственность этого чувства — и все-таки обманывал себя. Анна с напором, какого он в ней не подозревал, стала втягивать его в жизнь. Сама она уже много успела: защитила кандидатскую диссертацию, которую издала книгой, готовила докторскую. Скворцов долго находился в положении догоняющ�— Мама, вы ко мне несправедливы, — возразила Марианна, не желая менять тему. — Я прекрасно знаю, что полковник не настолько стар, чтобы его друзья опасались потерять его из-за естественных причин. Он может прожить еще двадцать лет, за которые его челюстные отростки посереют и обвиснут от старости. Но в тридцать пять нечего и думать о супружестве.

�го, что никак не ущемляло его самолюбия — он слишком любил Анну, чтобы вести с ней какие-то счеты. Анна сразу согласилась стать его женой, и, пока он не кончил институт, они жили на ее зарплату. Вскоре родился сын, названный в честь погибшего друга Павлом, Пашкой. Когда же Скворцов сравнялся с женой в научных степенях, а по заработку обошел, то ощутил вместо законного удовлетворения легкую утрату: для него было что-то щемяще-трогательное и волнующее в ее домашнем приоритете.

— Может быть, — уступила Элинор, — в тридцать пять не стоит думать о женитьбе на семнадцатилетней девушке. Но найдись на свете незамужняя и, допустим, подслеповатая женщина лет двадцати семи, вряд ли возраст полковника Брендона стал бы препятствием к их браку.

Скворцов считал себя счастливейшим человеком на свете: его пыл к жене с годами не остывал, он любил своих детей, неуклонно шел вверх по служебной лестнице. Сколько выпало ему на долю горького, мучительного, страшного, унизительного, а верх остался за ним. В юности, когда в человеке все так нежно и ранимо, он находился в Пашкиной тени, хотя не уступал тому ни умом, ни характером, ни внутренней наполненностью, ни даже физической силой. Когда они шутливо и ожесточенно боролись, Пашка дожимал сухощавого, юркого противника только за счет большего веса. Скворцов был остроумней, находчивей Пашки, но, где бы они ни появлялись, рассчитываться на первый — второй было лишним, люди сразу узнавали ведущего. Хорош был Пашка до омерзения, особенно на коктебельском пляже: бронзовый, синеглазый, темноволосый, с мускулатурой микеланджеловского Давида и спокойно-легким дыханием доброго и бесстрашного человека. Пашка царил в любой компании, что не мешало многим считать его недалеким. А был Пашка умен и проницателен, но последним качеством редко пользовался, щадя, жалея несовершенство окружающих. Скворцов понимал это с легкой завистью, ибо такого не мог себе позволить; Анна же понимала с ликующим восторгом. Она была не просто влюблена в Пашку, он был ее богом. И она не могла забыть его, помнила беспощадно цепким женским чувством, хотя они не знали физической близости.

— В двадцать семь лет, — заявила Марианна, — женщина не способна ни испытывать любовь, ни пробуждать ее в других. Если ее дом недостаточно обустроен или ее состояние слишком мало, полагаю, с нее сталось бы подыскать себе место сиделки или наложницы. В подобном браке не было бы ничего предосудительного. Получился бы формальный уговор, вполне приемлемый в светском обществе. Но я не назвала бы это браком, для меня это всего лишь коммерческая сделка, в которой каждого интересует лишь собственная выгода.

А что такое эта пресловутая близость? Они прощались в Коктебеле, где их застало известие о войне. В тот вечер Пашка и Анна ушли вдвоем в Сердоликовую бухту, откуда вернулись под утро. Скворцов знал, как беззаветно любила Анна его друга, и не сомневался в том, какой дар получил Пашка перед расставанием. Но, к великому своему изумлению и торжеству, в первую брачную ночь он обнаружил, что Анна девственна. Неужели красавец, силач, супермен, как сказали бы сейчас, оказался пустоцветом? А ведь так бывает. Спортивные, сплошь мускулы и сухожилия, молодцы — порой никудышные любовники. Доверительных мужских разговоров они с другом никогда не вели, но в «доаннинский» период Скворцов слышал совсем другое о любовных подвигах Пашки. И он ревновал погибшего друга к своей жене, от которой имел двух детей, но которую так и не сумел разбудить. Однажды, в злой час, она сказала, что Пашка, а не он сделал ее женщиной. Он услышал в ее словах лишь наивную попытку унизить его, причинить боль. И когда эта бессмыслица вновь всплывала, он не придавал ей никакого значения, завороженный бедной реальностью физиологии. И лишь недавно ему стукнуло, что Анна не изощрялась в злых выдумках, а говорила о чем-то действительно постигшем ее в ночной Сердоликовой бухте. Пашка проник ей в кровь, отравив ее собой, сделав нечувствительной к другим мужчинам. Скворцов знал, как поэтично и отвлеченно помнят люди о своей первой чистой любви. Анна помнила иначе — омертвением женского естества, совершенно здорового, щедро способного к деторождению: помимо двух детей было еще несколько абортов, сделанных ею вопреки его чуть не слезным уговорам, — ему до безумия хотелось, чтобы она рожала от него. Лишь раз, очень давно, осмелился он заговорить о ее холодности. «Много ты понимаешь!» — обрезала она. Это прозвучало презрительно и с такой грубой злостью, какой он в ней не подозревал.

— Я знаю, — ответила Элинор, — тебя невозможно убедить, что двадцатисемилетняя женщина способна испытывать к тридцатипятилетнему мужчине что-то хотя бы отдаленно похожее на любовь. И все же я не одобряю того, что ты торопишься хоронить полковника Брендона только лишь потому, что вчера (в чрезвычайно промозглый день!) он имел неосторожность посетовать на легкую ломоту в жабрах.

— Но он говорил о бумазейных жилетах! — воскликнула Марианна. — А для меня бумазейный жилет неотделим от болей, судорог, ревматизма и всех прочих недугов старых и немощных.

И тогда Скворцов понял, что не успокоится, пока не причинит ей ответной боли. Он был терпелив и долго ждал своего часа, но в конце концов подвел ее к тому вопросу, которого она почему-то ни разу не задала: как погиб Павел? Скворцов отвечал осторожно, взвешивая каждое слово. Их оставили вдвоем в покинутом немецком дзоте на развилке дорог. Приказ был: продержаться до подхода наших. Они и держались, хорошо держались… А потом настала тишина, о них словно забыли: и свои и чужие… Деятельная натура Пашки не выдержала. Он пошел искать наших, Скворцов остался. Видимо, Пашка нарвался на тех немцев, которые после забросали дзот гранатами и взяли в плен контуженого Скворцова. «Зря он не остался», — только и сказала Анна. «Он хотел, как лучше, — мягко произнес Скворцов. — А может, просто не хватило терпения». «Странно! Мне казалось, это его главное качество». — «Ты не была с ним на войне». — «Но я была с ним в Сердоликовой бухте». Таинственная бухта, где Пашкино терпение сделало из нее женщину. Чушь какая-то!.. Она продолжала с сухим смешком: «Конечно, куда ему до тебя! Ты, мой терпеливый герой, пересидел Пашку во всех смыслах». Скворцов пожалел, что затеял этот разговор, силы были неравны, любовь бессильна перед равнодушием. Он спасся в обиду. Старый, безошибочный ход: Анна умела причинять боль близким, но тут же начинала жалеть обиженного, каяться, и в эти минуты из нее можно было веревки вить. Пашкина черта — тот сгоряча мог ляпнуть черт-те что, а потом ластился котенком. Горячие люди отходчивы. Скворцов не горячился. У него была железная выдержка, умение дожидаться своего часа, и тогда он шел до конца. И еще — он безошибочно отличал необходимость от мнимых возможностей, которыми так часто обольщаются слишком самолюбивые и обидчивые люди. Конечно, у него в жилах текла кровь, не водица, и он совершал промашки, но не упорствовал в них. В свое время он сделал несколько добросовестных и несуетливых попыток проверить, насколько может освободиться от Анны, хотя бы ослабить путы, но оказалось, что с другими женщинами он испытывает вначале скуку, потом отвращение, и смирился со своим пленом. Но коли так, надо получать от нее максимум радости, не претендуя на то, чтобы ей так же радостно было с ним. В конце концов, это ее личное дело. Скворцов приспособился и к этому ее состоянию. Не терпел он лишь тех ее угрюмых выпадений из действительности, которые в последнее время случались все чаще: похоже, что этим отмечено и начало их путешествия, обещавшего быть столь приятным. Надо принимать срочные меры, иначе все пойдет прахом. Лучший способ — озадачить ее, заставить изворачиваться, лгать или оправдываться.

— Если бы он страдал от горячки, ты бы так над ним не насмехалась. Признайся, Марианна, ведь куда интереснее лихорадочный румянец, нездоровый блеск глаз и учащенный пульс. Неминуемая опасность — вот что тебя привлекает! Клянусь полярным сиянием, когда морские дьяволы рвали на части того несчастного помощника боцмана, ты смотрела на его исчезающее на глазах тело с румянцем возбуждения на щеках.

— Ты думаешь о Пашке? — спросил он с нарочитой прямотой.

Вскоре, когда Элинор покинула комнату, Марианна обратилась к миссис Дэшвуд:

— Я думала о том, — сказала она, ничуть не удивленная диковатым вопросом, — что, явись сейчас Пашка, нам не о чем было бы говорить. «Ты замужем за Алешкой?.. Дети есть?.. Кем ты работаешь?.. А Скворцов?..» Ну, еще что-нибудь о квартире, зарплате. Те же вопросы задала бы ему я. А дальше что?..

— Матушка, — начала она, — тема болезней тревожит меня, и я не могу от вас этого скрывать. Я убеждена, что Эдвард Феррарс болен. Мы живем здесь почти две недели, а он все не едет. Лишь серьезное недомогание — неужели азиатская холера? — могло так надолго его задержать. Что еще держит его в Норленде? Не пора ли предположить, что он погиб в зубах морского змея, возможно, родственника того, который напал на нас по пути сюда?

Скворцов промолчал. Он не ждал такого ответа, полагая, что она сама не может определить образ смутного томления, насылаемого придвинувшейся старостью. Грубая конкретность ее мыслей сбила его с толку. Они впервые отправились в маленькое путешествие всей семьей, у них прекрасная каюта-люкс, издалека доносится музыка, их не настигнет здесь ни телефонный звонок, ни внезапный наскок доброго знакомого, наконец-то можно расслабиться, перевести дух после трудной недели, сплотиться против холодного и всегда опасного мира, а у нее в мозгу — этот давно истлевший мертвец.

— У тебя есть причины полагать, что он должен приехать так скоро? — спросила миссис Дэшвуд. — Лично у меня их нет. Напротив, если до сих пор меня что и волновало, так это его чересчур прохладный отклик на мое приглашение навестить нас. А что, Элинор уже ждет его?

— Любопытно, — продолжала Анна с той же неумной доверительностью, — когда расстаются, даже на короткий срок, люди, все время общающиеся друг с другом, они переполнены новостями и соображениями. Когда проходят годы, а десятилетия и подавно, даже самым близким нечего сказать друг другу. Мы сцеплены чепухой, повседневностью, бытовыми мелочишками, сдуло эту пену, и все — пустыня…

— Я не говорила с ней, но как можно в этом сомневаться?

— Наверное, ты права… — протянул Скворцов и вдруг переиграл всю игру: — Но я имел в виду другого Пашку — нашего сына.

— Думаю, ты ошибаешься. Вчера, когда я предложила ей установить на окно в спальне для гостей новую крепкую решетку, она заявила, что в том нет срочной нужды, ведь эта комната понадобится еще не скоро.

— А-а!.. — Не было и тени замешательства, хотя она принадлежала к людям, остро ощущающим собственные промахи, и Скворцова кольнуло: уж не разгадала ли она его уловку? — А чего о нем думать? С ним все в порядке.

— Как странно! Что бы это значило? Их поведение совершенно необъяснимо! Как холодно, как сдержанно они прощались! Как скучны были их разговоры в последний вечер вместе! В своих прощальных речах Эдвард не делал никакого различия между Элинор и мной, он пожелал нам обеим всего наилучшего, точно любящий брат. В последний наш день в Норленде я дважды пыталась оставить их наедине, и оба раза он почему-то выходил за мной следом. И Элинор, которой пришлось покинуть не только Норленд, но и Эдварда, совсем не плакала, в отличие от меня. Даже сейчас ее самообладание непоколебимо. Случается ли с ней хандра или меланхолия? Избегает ли она хоть иногда общества, устает ли от него?

— Ты так считаешь?

Тем временем Маргарет, вернувшаяся с долгой утренней прогулки, во время которой она исследовала крутые берега и суровые пейзажи острова Погибель, в несвойственном ей молчании стояла в дверях, обдумывая новую загадку, обнаруженную по пути.

— Дитя своего времени. Перебесится, будет, как ты.

— Мама, — робко начала она. — Я должна кое-что…

— Что общего? Разве я бесился?

Ее прервал удар грома, настолько громкий, что маленький домик содрогнулся, словно детская игрушка. Миссис Дэшвуд с Марианной встали, подошли к окну, под которым волны бились о скалы бухты, и посмотрели на стелющийся зловещий туман далеко в море, медленно приближавшийся с приливом.

— Нет?.. А при чем тут ты? — в голосе прозвучало раздражение.

Что до Маргарет, то она смотрела на юг, и перед ней простиралась Погибель во всей своей красе — топкие болота, пологие равнины, крутые овраги и тот невзрачный щербатый холм, который она нарекла горой Маргарет.

— Мы так совсем запутаемся. Речь шла о нашем сыне. Ты его не любишь.

— Мы здесь не одни, — прошептала она. — Мы здесь не одни.

— Я смертельно боялась за него, пока он был маленький. Потом все меньше и меньше. А сейчас успокоилась. Он меня не интересует.

— Это жестоко!

Глава 9

— Твое любимое выражение. Неужели ты так нежен и уязвим? Мне кажется, что и ты, и твой безумствующий сынок сделаны из весьма прочного материала.

— Я никогда не выдавал себя за рохлю. Но жизнь обошлась со мной не лучшим образом. Тебе это отлично известно. И мне хочется защитить нашего мальчика…

Дэшвуды наконец-то устроились в Бартон-коттедже с относительным комфортом. Лачуга на вершине скалы, пенистый прибой, размытые берега в отвратительных комках зеленой слизи — все это стало им привычным. Забор, окружавший остров по периметру, они увешали пучками сушеных водорослей и обрызгали кровью ягненка — вернейшее средство, по словам сэра Джона Мидлтона, чтобы отвадить от побережья любых богопротивных морских тварей, какие только могут водиться в этих водах. На острове не было ни других жильцов, ни деревни; вообще никакого человеческого жилья, кроме их домика. К счастью, остров Погибель изобиловал живописными местами для прогулок. Суровые черные холмы, поросшие болотной растительностью, виднелись из каждого окна и манили на свежий воздух; к подобному холму и направились Марианна и Маргарет в одно памятное утро, привлеченные редким проблеском солнца, озарившим пейзаж, обычно угнетающе мрачный.

— Пойди и забери его из бара. Чего ты от меня хочешь? Мне не справиться со здоровенным оболтусом. И вообще, он творение твоих рук.

Маргарет настаивала на том, чтобы дойти до центра острова, подняться на гору Маргарет и выяснить, откуда бил тот столб дыма, который она якобы видела. Марианна с радостью согласилась. Остальным эта прогулка не показалась достаточно соблазнительной, чтобы оторваться от текущих дел — миссис Дэшвуд сочиняла вирши про моряков, умирающих от инфлюэнцы, а Элинор снова и снова рисовала загадочный пятиконечный символ, что привиделся ей в беспокойном сне в их первую ночь на острове.

— А дочь?

— Что дочь? — Анна хотела вывести его из себя, но он не поддавался.

Марианна весело карабкалась в гору, стараясь не отставать от Маргарет — та стремительно мчалась вперед, помогая себе кривой веткой хлопкового дерева. Они шли по берегу маленькой быстрой речки, исток которой, по мнению Маргарет, был на вершине холма, наслаждаясь каждым проблеском голубого неба и подставляя лица бодрящим порывам юго-западного ветра, пусть он почему-то и нес с собой резкий запах гнили и разложения.

— Чьих рук творение?

— Ты думаешь, моих?.. Я ее совсем не знаю, эту девочку.

Марианна не обращала внимания ни на странный холод, разлитый в воздухе, ни на то, что ветер дул все сильнее, шурша ветвями и завывая, точно хор неупокоенных душ.

— Полезно менять обстановку, — заметил Скворцов. — Выясняется много нового.

— Есть ли на свете большее блаженство? — со счастливой улыбкой вопросила она. — Маргарет, мы будем гулять здесь не меньше двух часов, а если на нас нападет чудовище, какой-нибудь человек-краб с рачьими клешнями, я легко убью его этой киркой, которую захватила с собой как раз на такой случай.

— А что мы выяснили? — произнесла она устало. — Что я плохая мать нашим детям? Для этого вовсе не нужно ехать на Богояр. Я могу умереть за них, если понадобится, но я не могу жить для них. Они мне чужие. Это твои дети, а не мои. Вообще, у нас все — твое. Твои дети, твоя семья, твоя квартира, твои гости, а я — твоя жена.

Маргарет, не разделяя восторгов сестры, с пристальным вниманием продолжала прислушиваться и вглядываться в окружавший их пейзаж, пока они пробирались все дальше. Тропа сделала резкий поворот — и девочка подпрыгнула от неожиданности, когда до нее донеслись приглушенные голоса, нестройным хором повторявшие устрашающее труднопроизносимое заклинание: «К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах. К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах. К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах».

— А я не твой муж?

— Ты слышишь? — спросила Маргарет у сестры.

Марианна, увлеченно сочинявшая романтические куплеты, посвященные их новому островному дому, жизнерадостно ответила:

Она промолчала. Скворцов не повторил вопроса. Что-то у него сегодня не срабатывало. Было несколько тем, действующих на Анну укрощающе: его военные злоключения, его здоровье, вообще-то крепкое, но он был мнительным человеком, а муки мнительного человека не уступают мукам больного, и Анна это знала; наконец, дети. Скворцов презирал обман, если в нем не было хоть крупицы правды: самочувствие у него сегодня было отменное, к тому же жалобы на здоровье могли сорвать завтрашнюю экскурсию, военная тема уже затрагивалась, но не пошла на пользу, оставались дети, которые его и впрямь тревожили. Он знал, что они сидят в баре, пьют, заводят сомнительные знакомства, особенно волновался он за дочь и даже ревновал ее к паршивым, испорченным мальчишкам, а еще больше — к тем немолодым потаскунам, которые не стесняются замешиваться в юные компании с целями отнюдь не культуртрегерскими.

— Что?

— Наверное, река на меня так действует, — тихо сказала Анна, и Скворцов понял, что это начало капитуляции — самые сладостные минуты в его отношениях с женой. Их семейной жизни не хватало тепла, доверия, при том что Анна действительно отдаст за детей и мужа всю кровь до капли. Но она скупится на простой жест доброты, участия, бездумной нежности, да просто улыбку. Она выполняет долг — безукоризненно, не придерешься (а жаль, тогда стало бы чуть легче!), но не живет общей жизнью с семьей, а служит ей. И дети рано начали понимать это и потянулись к отцу, который не отличался столь безукоризненным вниманием к их нуждам и запросам, а просто любил их, баловал (позже выяснилось, что и ключ от кассы у него). Такой была Анна с друзьями, нет, с гостями, ибо ни одного из посещавших их людей — сослуживцев и покровителей Скворцова — она не возвела в чин дружбы. Возможно, она дружила с кем-то из своих коллег, но в дом не приглашала, и Скворцов их не знал. Сын, которому нельзя было отказать в остром уме, первым разгадал домашнее самочувствие матери: «Бедная мама — тяжело ей на двух работах».

И в самом деле, голоса внезапно умолкли, а Маргарет впилась взглядом в деревья, росшие по ту сторону ручья, в поисках источника этих удивительных звуков. На какое-то мгновение она увидела пару мерцающих глаз, затем еще одну — но они тут же растворились в густом подлеске. Она покачала головой и зашагала дальше.

Еще двадцать минут сестры с трудом шли против ветра, но туман, обнимавший прибрежные скалы, сомкнулся над их головами неожиданной тучей и разразился неистовым дождем; каждая его зловонная капля кислотой жгла кожу. Немало раздосадованные таким внезапным препятствием, в панике гадая, какие новые беды может предвещать этот ядовитый ливень, они были вынуждены повернуть назад, так как ближайшим убежищем являлся их собственный дом. Задыхаясь от ужаса, они бросились вниз по пологой стороне утесистого холма, которая спускалась прямо к воротам их сада.

Очевидно, река действовала как-то странно и на Скворцова — впервые он не поспешил навстречу жене. Его обступило прошлое, будто вклубившееся в герметически закрытую каюту из заоконной желтовато-нездоровой мути. И в этом прошлом стареющая, спокойно-грустная, а порой угрюмая, запертая на все замки женщина бесилась от счастья. О, это ошалелое от любви и счастья лицо!.. Конечно же они с Пашей были обречены. Слишком большая радость смертных раздражает богов. Ничего не дается даром, за все надо платить, и к счастью продираются, оставляя на колючках не клочья шерсти, а шмотья кровавого мяса. Вот так продирался он, Скворцов… Пашка был не из реальной жизни — витязь, былинный богатырь, дон Сезар де Базан, ему предназначалось жить в сказке, легенде или хотя бы в чьей-либо памяти. Последнюю форму жизни он и обрел. А в повседневности при его открытости, вере в людей и всех устарелых добродетелях ему нечего было делать. Если бы не гибель на войне (а он должен был погибнуть), его доконали бы менее романтическим способом.

Марианна поначалу бежала впереди, но один неверный шаг — и она вдруг оказалась под водой: маленькая речка, напитавшаяся дождем, разлилась и походила уже на бурный поток. Маргарет невольно пробежала дальше, увлекаемая прочь крутизной холма. Когда Марианна упала и до нее донесся громкий всплеск, лицо ее исказилось маской ужаса, а на ум пришли непрошеные слова: «Это они». Те, кого она видела в прибрежных зарослях. «Они не пустят нас на вершину. Они защищают гейзер. Они…»

Когда Скворцов вернулся, большинство людей, знавших о довоенной дружбе и соперничестве Скворцова с Пашкой, считало, что ему лучше не показываться Анне на глаза. Ей будет неприятен самый его вид — притащился из плена и унижения, нелюбимый и ненужный, тусклая тень, дрянная копия того, кто не вернулся. Скворцова не смутила слепая дурь окружающих: Анна была его спасением, но и он был спасением Анны, потому что лишь на нем одном лежал Пашкин отблеск. Но как бы ни был он вынослив и терпелив, порой казалось, что ему не выдержать. Анне необходимо было без конца ворошить прошлое, и он, зажав сердце в кулаке, помогал ей в этом. Даже в пору самого острого соперничества он по-своему любил Пашку. Анна же заставила его возненавидеть мертвеца. Он поражался человеческому эгоизму: молодая, добрая, тонкая женщина, к тому же прошедшая войну со всеми ее страданиями, знающая по себе, что такое боль, и тоска, и невозможность соединиться с любимым, раздирала ему душу — Пашка… Пашка… Пашка… Она могла без устали и передыху жгутом крутить выжатую до капли тряпку юношеских воспоминаний о Коктебеле с его каменными вершинами, скудной растительностью, сухими запахами, разноцветными камешками на заплеске, бухтами, поэтическими традициями, смешными и грустными песнями, походами в Отузы, Козы и Старый Крым, с дальними заплывами и оголтелыми теннисными баталиями, где Пашка всегда побеждал, как и во всех спортивных играх, с шашлыками на Кара-Даге и теплым плодоягодным вином, и нескончаемый ностальгический бред золотил ей синие радужки больших несчастных глаз. Скворцов вытерпел это, как и все остальное, что извело лучшие годы его жизни: несчастную любовь, войну, плен, немецкий лагерь, проверку, ссылку, унизительное возвращение домой. Он получил Анну. Но разве кончились его муки? Пашка по-прежнему торчал между ними, порой едва зримо, а порой так, что застил божий свет. Он невыносимо и грозно вырос, когда родился их первенец и Анна сухими, искусанными губами — рожала она долго и трудно — просипела, что имя сыну будет Павел. Кажется, тогда Скворцов до конца понял, что ненавидит Пашку. Проклятое имя долго мешало ему полюбить сына, о котором он так мечтал. Но еще в ранние годы мальчик без малейших усилий отмел предубеждение отца. Кроме имени, у него ничего не было от Пашки, несмотря на все скрытые и явные потуги матери вырастить его похожим на своего идола. Он был умен, хитер, уклончив, скрытен и полон странного в молодом существе презрения к людям. В нем было обаяние, гниловатое обаяние ранней испорченности, но что тут общего с размашистой и доверчивой манерой доброго богатыря, готового всех принять в свои непомерные объятия? Сын был шакалом, и это нравилось Скворцову. Он рассчитывал, что быстро созревающий и жадно напитывающийся отрицательным опытом паренек возместит хотя бы частично тот долг, который числил за обществом его отец. В свою очередь, и сын ощущал в нем родственную душу, он рано уловил охлаждение матери и укрылся под отцову руку. Теперь имя Павел стало звучать иронически, поскольку им называли циничного, пьющего, курящего, очень себе на уме, скороспелого молодчика. У Скворцова было и другое опасение. Пашка и Анна принадлежали к одному физическому типу рослых, статных, смуглокожих, синеглазых брюнетов. Сын унаследовал узкое тело отца, его бледную кожу, светлые тонкие волосы, а мягкость движений и редкая, будто заблудившаяся улыбка — это то, что различало Анну с Пашкой. И тут Скворцову повезло. Так какого черта портит он себе путешествие, вновь буксуя мыслью в вязкой психологической грязи? Ведь нет проблем?.. Есть…

Марианну тем временем относило вниз по течению, свою кирку она давно выронила. Замерзшая, промокшая, избитая влекомой быстрым течением галькой, она подняла голову, чтобы глотнуть воздуха, но тут же ее потянуло обратно крепкое, длинное щупальце, обвившее шею. Не успела Марианна закричать, как оно обмотало ей и голову. Снова погрузившись под воду, она увидела, что щупальце принадлежит гигантскому темно-пурпурному осьминогу с длинным острым клювом и что на самом кончике обмотавшей ее конечности сверкает маленький зловещий глаз.

Ему надоело постоянное незримое присутствие Пашки. Убитому на войне молодому человеку, который — дико подумать — был в возрасте его молокососа сына, нечего делать в серьезной жизни стареющих, отягощенных опытом людей. Но он упорно лезет к ним: щенок, пляжный кумир, студент-недоучка, донкихотишко, солдатик, на котором не успело обмяться обмундирование. Сиди в своем солдатском раю, коли такой существует, и не суйся к взрослым, усталым людям, прошедшим огонь, воду и медные трубы. Скворцову не раз казалось, что между ними происходит любовь втроем, что Пашка получает часть положенного ему наслаждения… Бред, пакость!.. Беда в том, что, старея, он теряет упругость характера, каждая дурная мелочь, неудача, перепад Анниного настроения, ничтожная обида уже не отскакивают от него, а налипают мокрыми осенними листьями. Это недостойно его. Разве жизнь кончилась? Нет, она лишь склоняется к закату, и надо не жадно, не торопливо, а с мудрой сосредоточенностью опытного дегустатора втягивать каждую каплю бытия, но его подталкивают под руку, и вино проливается мимо рта.

Чпок! Острие гарпуна пронзило круглую голову осьминога. Лопнув, та заполнила ручей кровью и слизью, а также заляпала Марианну, которой наконец удалось вынырнуть, когда щупальце ослабило захват. Она лежала на берегу и судорожно пыталась отдышаться, вся вымокшая в зловонной воде с примесью крови мерзкого чудовища, сплевывая кусочки осьминожьего мозга и слизи, когда к ней подбежал джентльмен с гарпунным ружьем, одетый в легкий костюм для ныряния и водолазный шлем. Откинув зарешеченный иллюминатор шлема, он предложил ей свои услуги и, увидев, что скромность мешает ей просить жизненно необходимой помощи, без промедления поднял ее на руки и понес вниз, к подножию холма. Там, пройдя через сад, он внес ее прямо в дом и усадил в кресло в гостиной.

Что же случилось, почему с годами, сглаживающими шероховатости, обтачивающими острые углы, ему стало не легче, а труднее с Анной, почему сильней, болезненней задевает то, мимо чего он спокойно проходил прежде? Всю жизнь он бессознательно ждал от нее маленького, совсем маленького предательства прошлого, предательства Пашки. Хоть бы на мгновение свела бы она его с пьедестала или разрешила бы это сделать другому. Четверть века у подножия Пашкиного памятника — да этого не выдержат и стальные нервы, а он человек сильно битый. Неужели не могла она хоть из сострадания, из брезгливой жалости — он и на такое согласен — кинуть ему ничтожную подачку? И ведь она догадывалась, что ему это нужно, а не поддалась, ну хоть бы от усталости — нельзя же всю жизнь держать оборону против человека, с которым вместе засыпаешь и просыпаешься. Какой твердый, душный и неженственный характер!.. А в Пашкиных руках она плавилась воском, но тот был слишком зелен, чтобы придать форму податливому материалу. Впрочем, она сама формировала себя для него…

Элинор и миссис Дэшвуд поднялись со своих мест, не сводя глаз с загадочного джентльмена в очевидном изумлении, а в случае миссис Дэшвуд — еще и в тревоге за ковер, на который с его костюма капала грязная вода. Он извинился за вторжение, рассказав о его причине, и рассказ этот был так искренен и живописен, что его облик, и без того привлекательный, дополнился обаянием голоса и риторики.