― Садитесь, пожалуйста, я пойду поищу лимонад.

— Их почти не видно.

― Не стоит беспокоиться! ― вежливо отвечает гость.

Я медленно провел большим пальцем по гладкой мягкой ладони. Это была необычная, даже пугающая гладкость.

― Что вы, никакого беспокойства. Летом моя жена всегда готовит лимонад заранее. Наш внук его просто обожает!

― Внук? Мальчик? Обожаю детей, ― произносит Урдалак с такой интонацией, что сразу становится ясно, что он любит детей на завтрак, на обед и на ужин. ― А... а где же этот замечательный мальчик? ― продолжает он, прекрасно зная, что его вопрос больше всего похож на поворот кинжала в свежей ране.

— Щекотно.

Но Арчибальд не намерен предаваться унынию, по крайней мере в присутствии незнакомца.

— Странно не иметь линий, — сказал я. — Как будто у тебя нет судьбы.

― Наверное, у себя в комнате. Он очень любит играть! ― отвечает Арчибальд и криво улыбается.

— Пойдем…



Тереза выдернула свою руку и вышла.

Артур действительно находится у себя в комнате. Точнее, в своей ванной комнате. А чтобы совсем точно указать его местонахождение, придется заглянуть в сливное отверстие душевого поддона. Там, под закрывающей отверстие сеточкой, колышется крохотный прозрачный шарик. Пройдя канализацию, корабль минипутов добрался до своей последней гавани.

Она прошла гостиную и поднялась на второй этаж, всюду выключая свет. Я последовал за ней. Когда мы пришли в спальню, она разделась, положила кусок материи на лампу и легла на кровать. Большие спокойные глаза повернулись ко мне. Я взглянул в окно. Ночь с каждой секундой становилась все чернее, отрезая дом, парк, ручей, Пролом, город и меня самого от остального мира.

Держа в руках меч, Селения готовится разрезать оболочку пузыря.

― По моему сигналу хватаемся за веревки! ― кричит она, принимая позу разящего драконоборца.

XI

Артур поднимает голову. Веревки, о которых она говорит, являются не чем иным, как волосами, зацепившимися за сеточку и не смывшимися вместе с мыльной водой. Путешественникам повезло: в последний раз Артур не успел вымыть за собой поддон после душа.

Вскоре после этого — наверное, дня через два — томная задумчивость осени уступила место ветреной погоде. Зима еще не пришла, и солнце еще светило, но превратилось в маленький белый шарик. И пошли дни, столь похожие друг на друга, словно это было один бесконечный день.

Одним взмахом Селения рассекает оболочку пузыря, наши герои подпрыгивают и хватаются за волосы. Для минипутов человеческие волосы вполне могут сойти за канаты. Подтянувшись, Артур проскальзывает в одно из отверстий решетки и помогает Селении и Барахлюшу выбраться наружу. И вот уже все трое стоят на дне широкой белой ванночки.

― Это и есть твоя комната? ― с явным удивлением спрашивает Селения.

Три дня, четыре, пять. Мы вставали на рассвете. Пока я занимался приготовлением завтрака, Тереза начинала утренний осмотр парка. Мне скоро было дано понять, что она любит это делать одна. Я иногда видел издали, как она склонялась над вереском, словно о чем-то расспрашивая его, или брала в руку ветку, как будто прослушивала пульс больного дерева, выдергивала сорную траву или высматривала в цветке розы тлю. Возвращаясь, она, похоже, была очень довольна собой, парком и домом. Прежде чем войти в дом, она в последний раз оглядывалась, словно желая убедиться, что все на месте и можно начинать день.

Когда я разливал в чашки дымящийся кофе и обжигал пальцы гренками, Тереза давала мне подробный отчет о том, что произошло за ночь. Шипы у роз притупились, говорила она и птицы почуяли холод — только не щеглы, конечно. Черные дрозды, например. Они стали такие задумчивые и все время дрожат. Мы никогда не говорили о будущем, о котором нам так хотелось не думать.

― Нет! Это душ. Моя комната рядом.

А потом следовала прогулка. Мы выходили в сумерках рука об руку, одни под розовато-лиловым небом. Наше счастье состояло из тишины, чудесной музыки без нот.

С их ростом до этого «рядом» идти им никак не меньше часа.

― Теперь давайте попробуем вылезти отсюда! ― приглашает друзей Артур.

Однажды, после одной из таких прогулок, наш разговор неожиданно превратился в философский диспут. В тот день Тереза долго созерцала окутанные туманом дальние холмы, похожие на каких-то диковинных животных.

Раскинув руки, он плотно прижимается к скользкой стенке поддона. Селения ставит ногу на ладонь Артура и с помощью брата забирается ему на плечи. Затем она так же плотно прижимается спиной к стене, и на образовавшуюся двухэтажную пирамиду начинает карабкаться Барахлюш. Но юный принц не так ловок, как его сестра. И все же, отдавив Артуру руку и наступив ему на лицо, он кое-как взбирается на плечи Селении и, вытянув руки, хватается за край поддона.

— Ты когда-нибудь думал, что может быть за ними?

― Оооопс! ― кричит Барахлюш, подпрыгивая и закидывая ногу на край стены.

— Нет… зачем?

Повозившись немного, он наконец садится верхом на бортик поддона и победоносно оглядывается по сторонам. Внизу простираются бескрайние просторы ванной комнаты.

— И тебе никогда не хотелось пойти посмотреть?

Через несколько секунд рядом с ним устраивается Селения. Оглядевшись, принцесса задерживает свой взор на плоской лампе, висящей высоко под потолком. По мнению Селении, лампа эта такая большая, что на ней могли бы разместиться все Семь минипутских континентов.

― Настоящий космический корабль, ― глядя на лампу, задумчиво произносит Барахлюш.

— Мне это ни к чему. Я и так знаю. Все то же самое.

― Эй, вы, там, наверху!.. Вам не сложно будет помочь мне выбраться отсюда? ― подает голос забытый приятелями на дне поддона Артур.

— Неправда. В мире очень много вещей, которых мы не знаем.

Селения просит у самой себя прощения за то, что она на секунду забыла о своем принце, и протягивает ему меч. С его помощью Артур быстро взбирается по стене, и вот он уже вместе с друзьями сидит на бортике.

— Есть только одна Вещь, — возразил я. — Все вещи — это только ее разные проявления.

― Нам туда! ― указывает он на виднеющуюся вдалеке полоску света.

Тусклый свет пробивается из-под двери ванной комнаты, за которой находится комната Артура.

Тогда она взглянула на меня, словно говоря: «Ты ничего не понимаешь!» Но потом снизошла до объяснения: — чтобы узнать эту вещь, надо стать вездесущим — тогда станет ясно, что все происходит только так, как должно произойти.

― Туда не менее часа пути! ― жалобно вздыхает Барахлюш.

Путешествие изрядно утомило его.

— Так-то вот! — закончила она, как домашняя хозяйка, которая закончила уборку и довольна тем, что не оставила ни одной пылинки.

― Путь займет у нас несколько секунд! ― заявляет Артур и, словно подтверждая свои слова, с размаху прыгает на соседний стул.

— Не согласен, — опять возразил я, — Все происходит случайно.

— Неправда!

Следом за ним на стул перебирается Селения, а за ней Барахлюш. Но если прыжок Селении можно сравнить с грациозным прыжком газели, то прыгающий Барахлюш больше всего напоминает упитанного ежа в полете. Юный принц никогда не отличался изяществом форм, а сейчас его упитанность чуть не стоила ему больших неприятностей: не сумев допрыгнуть до стула, он кулем полетел вниз и наверняка бы разбился, если бы сестра не подхватила его. Вы можете сказать, что в падении со стула нет ничего страшного. Но для минипута, рост которого всего два миллиметра, упасть со стула ― это то же самое, что для нас упасть с крыши небоскреба.

Она бросилась на меня, ударившись головой о мою грудь — моя трубка, рассыпая искры, пролетела через всю комнату. Не удовлетворившись этим, Тереза ухватила меня за щеки и принялась трясти их. Мне удалось схватить ее за кисти, она попыталась вырваться, стул опрокинулся, и мы оказались на полу. Последовала борьба, Тереза оказалась сильнее, чем я предполагал. Прижавшись ухом к ее груди, я слышал быстрое ритмичное дыхание. Ее спутанные волосы упали мне на лицо. Я ощутил запах теплого хлеба.

— Моя блондинка, обожаю тебя! — сказал я. Это мне что-то напомнило.

Артур подходит к брошенной на стуле футболке. Взявшись за плотную ткань, он тоном большого чиновника, открывающего памятник, объявляет:

— Я не блондинка.

— Неважно. Рыжая, зеленая, золотая. Я все равно тебя обожаю.

― Дамы и господа, позвольте представить вам самый экологически чистый транспорт в мире! Знаменитая модель «Антилопа», без пружин и без мотора!

Артур с усилием поднимает уголок футболки, и перед глазами зрителей предстает миниатюрная машинка-вездеход, на боках которой нарисована свирепая антилопа гну. Артур быстро прыгает на водительское место, очень довольный, что наконец-то его рост позволяет ему взаправду сесть за руль любимой игрушки. Барахлюш, кряхтя, забирается на заднее сиденье. Если бы он мог выбирать, то вряд ли выбрал бы поездку в автомобиле, а не пешую прогулку. От последнего автомобильного вояжа у него остались не самые приятные воспоминания[5].

― Конечно, экологически чистый транспорт ― это прекрасно, но если в машине нет ни мотора, ни пружин, то как она поедет? ― с любопытством спрашивает Селения, усаживаясь рядом с водителем.

― Под действием силы тяготения! ― отвечает Артур.

Брат с сестрой недоуменно переглядываются.

― Сила тяжести! ― гордо заявляет Артур и жестом предлагает друзьям посмотреть сквозь ветровое стекло.

«Антилопа» стоит на краю почти вертикальной трассы для тоббогана. Взглянув вниз с такой высоты, неминуемо заработаешь головокружение.

Селения от изумления открывает рот. У ее брата от страха стучат зубы.

― Но т-ты... т-ты же не собираешься здесь спускаться? ― блеющим голосом спрашивает Барахлюш.

― Всего один разик! ― отвечает Артур, не скрывая своей радости.

Высунув руку из кабины, водитель толчком распахивает ворота, преграждающие машине путь, и «Антилопа», словно настоящая горная коза, устремляется вниз. В мгновение ока машина набирает поистине космическую скорость. Мотора в ней нет, и поэтому движется она совершенно бесшумно. Зато пассажиры ― Селения и Барахлюш ― визжат так, что наверняка заглушили бы моторы десятка работающих тракторов. Артур тоже кричит ― только от счастья. Сколько раз, наблюдая за спуском со стороны и воображая себя за рулем, он мечтал по-настоящему прокатиться в такой машинке, мечтал испытать радость скорости!

Домчавшись до подножия стула, туда, где трасса делает поворот, «Антилопа», подпрыгнув, переваливает через бортик и выкатывается на пол. Давление такое сильное, что пассажиров не видно ― сила воздушной струи придавила их к сиденью. С поистине сверхзвуковой скоростью болид пересекает ванную комнату и несется к двери.

― Мы разобьемся! ― в ужасе кричит Селения, глядя, как стремительно они приближаются к узенькой щелке, сквозь которую проникает свет.

― Проскочим! ― отвечает водитель: он уже много раз проделывал этот трюк.

Хотя, конечно, наблюдать ― это одно, а мчаться в машине, которой предстоит проскочить под дверью, повинуясь всего лишь силе инерции, ― это совсем другое. И, видя, как дверь приближается к ним с неумолимой скоростью, Артур замирает. А когда машина оказывается совсем рядом с щелью, он, не выдержав, закрывает глаза.

Раздается сухой стук. Задев крышей дверь, «Антилопа» на полном ходу проскочила в щель. Теперь Артур понимает, откуда на крыше машины взялись царапины. А он-то винил в них Альфреда, считал, что собака, играя с машинкой, слишком сильно сжимает ее зубами!

Схватившись за приборную доску, Селения медленно выпрямляется. Машина все еще движется довольно быстро, но Артур уже полностью контролирует ситуацию.

― Вот, смотрите! Это моя комната! ― гордо произносит он, вытянув руку, словно предлагает взглянуть на египетские пирамиды.

Селения окидывает взором гигантские предметы, стоящие на полу, словно сфинксы в пустыне.

Артур с удивительной ловкостью лавирует среди разбросанных вещей.

― Это все твои игрушки? ― с интересом спрашивает Барахлюш.

― Да, в последнее время меня засыпали подарками! Арчибальд решил подарить мне все, что хотел подарить за те четыре года, которые его не было дома. Поэтому в текущем месяце мы уже четыре раза праздновали Рождество! ― с улыбкой объясняет Артур.

Барахлюш задумался: он пытается понять, во что можно играть с такими чудовищными предметами. Ему, например, чтобы построить хижину, вполне хватает половинки ореховой скорлупки, а из кусочка пожухлого листа получается великолепный батут.

Автомобиль замедляет ход и в конце концов останавливается возле великолепного локомотива.

― Пересадка! Меняем транспортное средство! ― с гордостью объявляет Артур.

― Еще одно средство? И как эта штука называется?

― Штука называется поезд. Это самый приятный вид транспорта, вот увидите!

- Ты силен в истории, - наседал Юрка. - Помнишь, кто-то из старой знати высмеивал перед Наполеоном принцев и герцогов, которых он пек, как блины, из своих рубак. Наполеон ловко обрезал насмешника: вся разница в том, что вы потомки, а мои - предки. Как ты думаешь, не сойдет эта шутка за извинение? Посмеемся, выпьем шампанского и разойдемся по-хорошему.

― А он быстрый? ― спрашивает Селения, скептически оглядывая тяжелый локомотив.

― Достаточно быстрый, чтобы не заскучать, и достаточно медленный, чтобы можно было любоваться пейзажем, ― словно декламируя стихотворение, отвечает Артур.

Можно поспорить на что угодно: эту фразу он услышал от деда. Великий путешественник Арчибальд проехал на поезде многие тысячи километров. Пока отец не приобрел машину, Артур тоже ездил на поезде. Однако на игрушечном паровозике ему предстоит прокатиться впервые.

― Прошу вас, принцесса, окажите мне любезность и соблаговолите подняться в вагон, ― с поклоном приглашает Селению мальчик.

Иезуит посмотрел на него искоса.

Он произнес такую витиеватую фразу в шутку, но Селения шутки не заметила. Она привыкла, что придворные постоянно склоняются перед ней в почтительных поклонах и рассыпаются в замысловатых комплиментах. С поистине королевским достоинством она входит в вагон и с любопытством принимается его осматривать. Артур сразу пригласил даму в вагон-ресторан, расположенный в конце состава.

- Трусишь, что ли?..

― Я бы с удовольствием что-нибудь съела, ― вздыхает Селения, садясь за столик.

- А что такое трусость? - задумчиво сказал Голицын. - Боязнь смерти, боли, наказания? Я ничего такого не боюсь. Мне просто не хочется сейчас драться.

― М-м-м... вот с едой пока напряженно! Только что завершилась забастовка железнодорожников. Я, конечно, мог бы обратиться к армии с просьбой приготовить обед, но все мои оловянные солдатики отправились на войну, ― нарочито серьезно произносит Артур.

- Надо было раньше думать.

Незнакомая с жизнью большого мира, Селения не понимает его юмора. Так что мы с полным правом можем, перефразируя известную пословицу, сказать: «Голодное брюхо к юмору глухо».

- А вот этого я не умею, - вздохнул Юрка. - Я сперва сделаю, а потом буду думать... или не буду. А рассчитывать заранее - не умею. Скучно.

― Я хочу есть! ― громко заявляет принцесса, раскрывая рот, словно устрица, требующая планктона.

- Вот и скучай, - злорадно сказал Иезуит.

― Э-э... оставайтесь на месте, я... я сбегаю посмотрю, что можно найти! ― в панике кричит Артур.

Но скучать не пришлось. Когда они вошли в зал, там царило раздраженное нетерпение. К-в уже скинул мундир и упражнялся с саблей возле \"кобылы\", нещадно кромсая ее деревянные бока. При входе Голицына он даже не оглянулся. Юрка извинился за опоздание, тоже скинул мундир, взял саблю и, видя, что секунданты намерены разыграть обычную комедию примирения, крикнул резко:

Мысль о том, что его принцесса умрет от голода у него на глазах, приводит его в ужас.

- Не будем терять время!

К-в кинулся на него с яростью, несколько искусственной. Конечно, не было недостатка в живой, ничуть не смягчившейся злобе, но ему хотелось ошеломить, подавить малоискусного в сабельном бое противника. Раз-другой острый клинок прошел в опасной близости от лица Голицына. \"Эдак изувечить может\", - озабоченно и удивленно подумал тот. Юрка был невероятно вспыльчив, порывист и в хорошем, и в дурном, но вовсе неспособен к долгой ненависти. Мгновенно посчитаться с обидчиком - это было по нему, но вынашивать мстительное чувство и сохранить его горячим не то что в днях, в часах, этого он не умел.

ГЛАВА 8

А К-в заварил кашу вполне серьезно. Он уже дважды задел Голицына, на плече и ключице выступила кровь, но это не укротило рвения злого мальчишки. Неужто он впрямь решил его прикончить? За что? За честь основоположника рода, выбившегося в вельможи из лакеев, за то, что так короток список титулованных предков? Какай чушь!.. Сейчас Юрка был глубоко безразличен к бесконечной чреде глупых воевод, стольников-прилипал, неуемных честолюбцев, посредственных военачальников, ловких или бездарных интриганов, шутов в духе Квасника и шутов в пошибе Александрова духовного брата и мужеложца, плевать он на них всех хотел! Но за ним были Бортнянский и скорбный Дегтярев, дивный Ломакин и гениальный Глинка, а впереди ждал многоголосый хор, который в его руках обернется единым золотым горлом, единой глубоко дышащей грудью, и между ним и этим светлым миром затесался вздорный, самолюбивый, неугомонный злюка - с этим надо кончать.

Дверца холодильника открывается. Внутри царит изобилие и порядок ― хоть в рекламе показывай. К несчастью, то, что там лежит, не предназначено для Селении. Маргарита вынимает красивый хрустальный кувшин, наполненный ее знаменитым лимонадом.

Юрка впервые дрался на саблях, не знал приемов, к тому же не хотел убивать своего противника - от слова \"противный\", более сильных чувств тот не вызывал, - но у него достало фехтовальной быстроты и ловкости поймать лезвием сабли вражеский клинок и отвести в сторону. Когда же К-в попытался освободить клинок, увести его и невольно ослабил хватку на эфесе, Голицын сильнейшим ударом выбил у него саблю, которая, описав дугу, со звоном упала на пол. Юрка кинулся вперед, чтобы придавить ее ногой и тем вынудить К-ва к прекращению дуэли, но тут произошло непредвиденное. Так и осталось непонятным, кто проявил неосторожность, похоже, что оба. К-в наткнулся на выброшенную вперед Юркину саблю, клинок прошел под мышкой, распоров кожу на груди. Как потом оказалось, рана была чепуховая, хотя и очень кровавая. К-в относился хладнокровно лишь к виду чужой крови, он лишился чувств. Секунданты вынесли вердикт: дуэль прекращена, К-в восстановил свою честь.

― Зачем ты пригласил в дом этого человека? ― укоризненно шепчет она Арчибальду.

К сожалению, на этом дело не кончилось. Кто-то, скорее всего Иезуит, проболтался, и слухи о дуэли поползли по городу, достигли дворца, в корпус явился сам государь император.

― Сам не знаю. Наверное, из-за голоса. Он кажется мне знакомым. Глухой тембр, надменные интонации. Скорее всего, я этого человека уже где-то видел. Только вот где? ― так же тихо отвечает Арчибальд, в раздумье почесывая затылок.

― Такое лицо не забывается, даже если увидишь его всего один раз! Этот кошмар надолго остается в памяти.

Дуэли давно были запрещены, но в предыдущее царствование на них смотрели сквозь пальцы. Иное - при Николае. Он искренне ненавидел дуэли и дуэлянтов. Не то чтобы он отрицал дуэль как удобную возможность избавиться (чужими, разумеется, руками) от слишком беспокойного человека, который все же не давал повода кинуть себя в каземат или сгноить на рудниках. Но сам царь никогда бы не вышел к барьеру. И он это знал, потому что человек думает обо всем, и бодрый красавец государь, наделенный великолепной статью и железными мускулами, не раз представлял себя с пистолетом или шпагой в руке, хладнокровно поджидающим противника. Но от одной мысли об этом внутри начинало противно дрожать и стыдно тянуло низ живота. Слишком велико было в нем сознание уязвимости своего огромного, холеного, прекрасного тела, которое он так любил. Наверное, тут коренится нередкая на войне физическая робость больших, рослых людей: они чувствуют себя легко уязвимой мишенью. Всякое правило знает исключения. Не уступавший Николаю ростом, а в зрелости много превосходивший его дородством, Голицын ничуть не боялся ни пуль, ни острой стали, что доказал не только на поле чести, но и на поле брани. Перед собой Николай оправдывался тем шоком, в который поверг его огромный усатый одноглазый с черной повязкой через смуглое лицо вооруженный Якубович, наскочивший на него в разгар событий на Сенатской площади с принесением раскаяния. С перепугу Николай простил его, но затем расквитался за позорный страх жестоким приговором.

― Ох, Маргарита, ты разве забыла, что память начала мне отказывать? ― сокрушенно вздыхает дедушка. ― Вот я и не могу вспомнить, кому принадлежал этот голос.

Юрку оторвали от репетиции с хором, приказав немедленно явиться в директорский кабинет. Он пошел, ругаясь на чем свет стоит, распахнул дверь и оказался перед особой императора. Никакого потрясения Юрка не испытал государь нередко жаловал Пажеский корпус своим посещением.

Мелочный, как все Романовы после Петра, Николай любил вникать в дела, вовсе не достойные монаршего внимания. Ну, подрались два молодых петуха, жертв не было, увечий тоже, - так, игра молодых сил, - разобраться в случившемся и примерно наказать виновных было вполне по силам корпусному начальству, но что-то потянуло его вмешаться. При этом он склонен был считать разговоры о дуэли пустой сплетней. Уж больно не хотелось, чтобы два сопляка сделали то, на что он сам никогда б не отважился.

― О-о... а-а... ― неожиданно раздается тонкий голосок.

Николай не без удовольствия окинул взглядом рослую фигуру юноши, вспомнил, что когда-то его облагодетельствовал, и уж готов был вовсе расположиться к Голицыну, как вдруг приметил непорядок в туалете кадета.

Это в кухню вошла Роза. У нее болят руки, поэтому она вытянула их вперед и растопырила пальцы, словно сушит лак на ногтях.

- Почему не по форме? - гаркнул он, ткнув в незастегнутую пуговицу.

― У меня не получилось открыть кран в ванной! ― жалобно произносит она и, успокаивая боль, дует на пальцы.

В ответ прозвучало коротко и благолепно:

― Сейчас иду! ― откликается Арчибальд, протягивая ей холодный кувшин. ― Держи, обхвати ладонями кувшин, тебе станет легче.

- С клироса меня сняли, государь, разучивал с хором \"Богородице Дево, радуйся\".

Последовав его совету, Роза издает вздох облегчения.

- Сие похвально, - сразу смягчился Николай, вспомнив о религиозном рвении Голицына, добровольного регента корпусного хора. - Ну, а теперь кайся.

― Отнеси кувшин в гостиную и угости лимонадом нашего гостя. А я пока поговорю с твоей матерью.

Роза кивает и уже собирается уходить, но Арчибальд останавливает ее.

- Грешен, государь, - простодушно сказал юноша, - и во всех своих грехах покаялся на исповеди.

- В чем грешен? Признайся своему государю.

― Маленькая деталь: наш гость очень... ммм... некрасив. Даже, пожалуй, уродлив. Во всяком случае, внешность его производит не самое лучшее впечатление, поэтому я прошу тебя сдержать эмоции и подумать о том, что ему с такой внешностью живется гораздо труднее, чем тебе, ― терпеливо объясняет Арчибальд.

- На девушек заглядывался, нерадив в учении был, спал много и соблазнительные сны видел.

― Не беспокойся, ― отвечает Роза с милой улыбкой. ― Я каждую субботу добровольно работаю в больнице и, поверь мне, вижу людей в самых плачевных состояниях. Сначала от этого я сама чувствовала себя больной, а потом привыкла. Теперь ничто не может меня удивить! ― уверенно произносит она и, стуча каблучками, направляется в гостиную.

- Какие? - поинтересовался государь.

- Купающуюся нимфу, - покраснев, признался Юрка.

Урдалак смотрит в окно и внимательно изучает сад. Раньше ему казалось, что он знает в нем каждый уголок, но теперь, когда он вырос, он не узнает его. Трудно узнать свой дом, когда смотришь на него с высоты птичьего полета. Внезапно до Урдалака доносятся частые шаги. Это идет Роза; на ней модная юбка, которая не позволяет ей шагнуть больше чем на десять сантиметров.

Николай коротко хохотнул: ну и простец же ты, братец! Мы в твои годы к этим нимфам в постель лазали. Такой верзила, здоровяк, а при мысли о голой девке краснеет.

Уверенный, что его новый костюм и новая, ручной работы, физиономия удались на славу, завоеватель оборачивается и широко улыбается. Полагаю, вы представляете себе, какая у него улыбка. Как сказала Роза, улыбающийся Урдалак напомнил ей крокодила, произносящего «чи-и-и-з» перед выскочившей из кустов газелью. Молодая женщина мгновенно пожалела, что надела очки.

\"Врет! - ожгло вдруг холодом изнутри. - Все врет, подлец. И про сны, и про девок. Была дуэль, черт бы их побрал!\"

Когда первый испуг прошел, она, остановившись, набирает в грудь побольше воздуха и, схватившись за голову, издает оглушительный вопль. Но, чтобы схватиться за голову, ей приходится освободить руки, то есть выпустить из рук кувшин, который, упав на пол, разбивается вдребезги.

Ему враз стало остро и интересно. Происходящее как-то странно связалось с давно прошедшим, когда он, молодой, неискушенный, не приваженный к государственным делам человек, поднялся вмиг на недосягаемую высоту. Видения пятнадцатилетней давности пронеслись перед ним.

Вопль Розы выводит Армана из полусонного состояния. Он подпрыгивает и, выбросив вперед руку с бритвой, принимает оборонительную стойку.

...Окна были в ледяном узоре, золотистом от солнца. Он приказал доставлять их к себе - зачинщиков, самых твердых, упрямых, закоренелых. Эти русские Дантоны и Робеспьеры, чей заговор был известен брату Александру со дня возникновения, с каменными лицами, тесно сжатыми челюстями, готовые принять мученическую смерть, но не проговориться, раскалывались, как лесные орехи, от одного доверительного слова. Лишь Трубецкого - в диктаторы метил, трус и рохля! - швырнул он к своим ногам резким окриком и властно-брезгливым жестом, но его Николай просто презирал, а к другим: Пестелю, Муравьеву, Рылееву чувство было неизмеримо крупнее - бешеная ненависть. И странно, что грубое чувство подсказало ему тончайшее поведение. Следственная комиссия за год не добыла бы тех сведений, что Николай получал в считанные минуты. Царь не знал за собой такого таланта, хотя склонность к притворству испытывал с ранних лет, не находя ей достойного применения. Но тут!.. \"Жаль, что вы не открылись мне раньше. Я был бы с вами!\" От подобных фраз мгновенно таяли вчерашние смелые вояки и дерзкие витии. Казалось, они заварили кашу только для того, чтобы выплакаться на широкой груди императора. Николай наслаждался унижением людей, заставивших его пережить одуряющий, позорный страх, и упивался своим лицедейством. Великий человек во всем велик! Решил устроить из допросов спектакль и вмиг явил себя несравненным актером. Что Нерон с его мнимыми артистическими победами, когда насмерть запуганные старцы венчали его лавровым венком, а он, утирая пот и отдуваясь, говорил самоуничижительно-хвастливо: \"Коли оставим трон, прокормимся ремеслишком\". Жалкий фигляр!..

― Роза! Держись! Я здесь! ― кричит он.

И Николаю захотелось добиться признания и у этого, пока еще симпатичного ему юнца. Фамилия Голицын - в отличие от многих других стариннейших и знатнейших - не вызывала у Николая раздражения, хотя один из Голицыных и был привлечен к делу декабристов. Николай даже не помнил его имени: Валериан, что ли?.. Одно это доказывало, что тот не играл сколь-нибудь заметной роли ни в бунте, ни в процессе, царю и в голову не вспало допрашивать его. Пешка - случайный попутчик... Зато те Голицыны, которых он лично знал, были отличнейшими людьми: и почтенный старец, член Государственного совета, пожалованный титулом \"светлости\", и друг сердечный покойного брата, ревнитель благочестия и гроза вольнодумцев Александр Николаевич, ударивший Магницким и Руничем по университетской распущенности. Много ли найдется людей, кто сочетал бы высочайшую культуру с глубокой религиозностью и неустанной заботой об умонастроении общества, как неугомонный Александр Николаевич! Есть преданные, испытанные мужи: Бенкендорф, Орлов, Чернышев, Паскевич, отличные администраторы, вроде Клейнмихеля, тонкие умы, как Нессельроде во внешней политике и Дубельт в святом деле сыска, но Александр Николаевич незаменим. А этот юноша, бездельник и шалопай, как почти все пажи, весьма усерден в вере, по донесению начальства, что уже немало в нынешнее морально пошатнувшееся время, не хотелось бы его терять. Но для этого он должен открыть душу государю, облегчить себя признанием.

Он вертит головой во все стороны, пытаясь отыскать врага, и наконец видит его в зеркале ― ужасного, с пышной белой бородой. Арман издает вопль ― не менее громкий, чем вопль его жены, ― и, только когда звуки его стихают, понимает, что увидел в зеркале собственное лицо, покрытое густым слоем пены для бритья. Со вздохом констатируя свою ошибку, Арман наклоняется над раковиной, чтобы смыть дурацкую белую бороду, которая его ужасно старит. Он поворачивает кран, и из него вырывается сильная струя воды.

- Неискренен ты со своим государем, Голицын, - огорченно сказал Николай. - А государю ты должен открывать даже то, что утаишь на исповеди. Впрочем, бог и так все видит, - счел нужным поправиться августейший следователь. - Ты ведь, Голицын, кровь пролил.

Именно этого и ждал Мракос ― чтобы кто-нибудь, наконец, открыл хотя бы один из этих чертовых кранов и бегущая под давлением вода вымыла бы его из впадины, где он застрял. Некоторые наверняка уже задались вопросом, откуда у Мракоса поистине фантастическая способность оставаться так долго под водой без доступа воздуха. Ответим: мать Мракоса была в родстве с амфибиями и в возрасте личинки проживала на дне водоема. Теперь понятно, почему этот грозный воин может побить все рекорды пребывания под водой, оставив далеко позади даже морскую черепаху.

- Чью, ваше величество?

- Графа К-ва, своего товарища.

Мракос не помнит матери. Урдалак уничтожил ее, когда сын был совсем маленьким. Возможно, он сделал это потому, что именно она заразила его ужасным недугом, от которого завоеватель с каждым днем разлагается все больше и больше. Конечно, Мракос хотел бы унаследовать от матери способность отравлять все, до чего дотянешься, но природа распорядилась иначе. Впрочем, сегодня грозный воин, сидя в водяной яме, в полной мере оценил материнский дар.

- Каюсь, государь, без вины виноват. Это он свою кровь пролил. Наткнулся на мою саблю, показывая прием, как одним махом снести голову янычару. У неверных этот прием \"секим башка\" называется.

В сущности, Мракос был несчастным ребенком, воспитанным в обстановке ненависти и насилия. Ничего другого он не знал. Возможно, если бы он рос в другой среде, из него вышел бы вполне милый минипут. Если бы у него были добрые и любящие родители, друзья и подружки, он наверняка не был бы таким глупым и злым. Но ни один луч дружбы, ни один луч сочувствия не озарил ни его детство, ни его юность. Единственный раз отец проявил великодушие и назначил его капитаном имперских войск. Однако это случилось в тот самый день, когда Урдалак покинул сына[6].

Николай был сбит с толку: неужто этот вырвидуб так прост или придуряется? Он сказал печально:

Теперь Мракос предоставлен самому себе, никто не оказывает на него дурного влияния. Он может жить так, как ему хочется. Может продолжать грубить окружающим и злодействовать, а может стать вежливым и добрым. Но в настоящую минуту он не намерен меняться, а напротив ― горит желанием разделаться со своими заклятыми врагами. И сжав, словно волчий капкан, свои многочисленные зубы, он изо всех сил плывет по трубе следом за Артуром и его друзьями.



- А нам донесли о заправской дуэли.

- Кто дрался? - с жадным юношеским любопытством спросил Голицын.

В поисках еды для своей обожаемой голодной принцессы Артур перепрыгивает с игрушки на игрушку. Селении вполне хватило бы одной крошки, и мальчик очень удивлен, как это при его ― если говорить честно, свинских ― привычках всюду оставлять крошки еды, он не может найти ни единой съедобной соринки. Ах вот оно что! Он совсем забыл, что устроил свою хижину под кроватью, и теперь они вместе с Альфредом уносят туда еду и спокойно поглощают ее вдали от нескромных взоров. Есть под кроватью гораздо интереснее, чем на кухне, хотя этот способ почему-то никому не нравится, а особенно Маргарите, которой приходится сгибаться в три погибели, чтобы вымести из-под кровати крошки, в то время как на кухне ей надо лишь смахнуть их тряпкой со стола и подмести веником покрытый линолеумом пол.

- Некто Голицын, - помолчав, сказал Николай.

Артур мчится под кровать и сразу упирается в целое, даже не надкусанное печенье. Судя по тому, что оно напоминает пирамидку, это курабье. Лучшего и желать нельзя: курабье легко крошится, и отломить от него кусочек даже человеку ростом в два миллиметра труда не составляет.

- Ого, мой родич! - золотистый, медовый свет лился из больших чистых светло-карих глаз, паж даже не пытался скрыть своей заинтересованности. Который Голицын?

Схватив огромный для его теперешнего роста кусок печенья, Артур изо всех сил мчится обратно, втискивается в вагон и кладет добычу перед Селенией.

― Что это? ― спрашивает девочка с плохо скрываемой брезгливостью.

\"Нельзя так переигрывать, - подумал Николай. - Не полный же он идиот. Кто-то из философов сказал, что самое неправдоподобное - это правда. Да не было тут никакой дуэли, - обычные петербургские враки. И зря я мучил самолюбивого, нервного К-ва, зря пытал этого простодушного, недалекого богатыря. В корпусе здоровый дух, тут не делается ничего запретного. Но все-таки человек не бывает вовсе ни в чем не виноват: вот, сам же признался, что ленив, плохо учится, долго дрыхнет и смотрит сны про голых девок\".

― Местное лакомство! Рассыпчатое печенье, ― отвечает Артур.

- Ты о себе лучше подумай, - нахмурился Николай. - Недоволен я тобой, Голицын. Не такого я от тебя ждал.

Глаза Селении округляются, словно ей предложили попробовать кусочек марсианской еды.

Слезы наполнили уголки теплых светло-карих глаз.

― Во всяком случае, это гораздо лучше стрекозиных яиц, которые вы едите каждый день! ― многозначительно бросает Артур, стоя на подножке вагона.

- Если так, государь, если я... - голос прервался, огромным усилием воли юноша проглотил слезный ком, пытаясь скрыть недостойную мужчины и воина слабость. - Нет мне пощады... Накажите меня, ваше величество, без всякого снисхождения.

Спрыгнув на пол, он направляется к трансформаторной будке и изо всех сил тянет на себя рукоятку выключателя. Увидев, что красная лампочка загорелась, Артур издает радостный вопль и стрелой мчится обратно.

Николай любил трепет. Не подобострастие, а изнутри, из живота идущую растерянность перед величием, воплощенным в его особе.

― По вагонам! ― кричит он как заправский проводник.

Паровоз свистит, колеса приходят в движение. Артур догоняет еще не набравший скорость локомотив и вспрыгивает на подножку. Не может же он опоздать на поезд! Пробежав по вагонам, он, запыхавшись, вваливается в вагон-ресторан, где, удобно устроившись за столиком, Барахлюш уписывает за обе щеки рассыпчатое печенье. Селения по-прежнему ни к чему не притронулась.

- Ладно, ладно, Голицын. Вижу твое раскаяние. И верю, что из тебя еще сделают хорошего человека.

― Очень вкусно! ― с набитым ртом изрекает Барахлюш. ― Похоже на белликорн, только без сиропа![7]

Николай повернулся и пошел прочь, прямой, будто кол проглотил, в натянутых чуть не вразрыв лосинах и высоченных сочно ступающих сапогах.

Несмотря на столь лестное сравнение, принцесса по-прежнему отказывается попробовать принесенную Артуром еду и молча разглядывает в окно проплывающие мимо пейзажи Артуровой комнаты.

\"Экая дубина! - думал Юрка. - Ишь, следствие учредил, как над теми... Сам взялся допрашивать и позволил двум мальчишкам обвести себя вокруг пальца. А мы и сговориться толком не успели. Я наугад лепил, и все - в точку. Знал, каков графчик ни на есть, товарища сроду не выдаст. \"А нам донесли о заправской дуэли\", - передразнил он голос Николая. - А как же те?.. - резанула мысль. - Как же они оплошали! Зрелые люди, светлые головы, с идеей, с жизненным опытом, и поддались такому дурню!.. Наивные они были, доверчивые, как дети. Разве не детская это мысль: совершить переворот под Константина и жену его Конституцию! Поверить трудно!.. А ведь было, все было, и виселица была, и Нерчинский острог...\"

― Ну пожалуйста, Селения, попробуй! Сначала надо попробовать, а потом уж говорить, что ты этого не любишь! ― уговаривает ее Артур. ― Разве не так написано в вашей Большой книге?

- Коль славен наш господь в Сионе!.. - попробовал запеть Юрка, чтоб перебить тягостные мысли, и словно поперхнулся гимном. - Плыви, моя гондола, озарена луной!.. - нет, баркарола тоже не пошла.

― Нет! ― отрезает Селения тоном пустого холодильника.

― Значит, это упущение, и я непременно предложу совету вписать эту истину в Большую книгу! ― со смехом заявляет Артур.

Не было в нем музыки и не будет, пока он не выплюнет из себя обожаемого монарха. \"Пропади все пропадом! - решил он. - Пойду к девкам\".

― Надо быть минипутом, чтобы получить право выступать на совете! Совет не станет слушать неизвестно кого! ― надменно изрекает принцесса, которую голод сделал еще более несговорчивой, чем обычно.

Поскольку занятия были в самом разгаре, пришлось спуститься по водосточной трубе во двор, пересечь его, хоронясь за подстриженными деревьями, перелезть через забор с риском нарваться на прохожего офицера, но бог милостив - он уже на Садовой, отсюда до девок рукой подать, за углом, против Апраксина рынка.

Артур берет кусок печенья и с видимым удовольствием засовывает его в свой рот.

― Однако, если мне не изменяет память, я женат на жительнице страны минипутов, и не на простой, а на принцессе. А значит, я не только стал гражданином вашей страны, но еще и потенциальным ее королем, что, несомненно, дает мне право не только выступать в совете, но и заседать в нем!

...В свою очередь Николай, уже покинув Пажеский корпус, ощутил неприятный осадок от разговора с кадетом. Вроде все было как надо. Невиновность Голицына - вне сомнения, раскаяние в мелких прегрешениях - до слез искренне; собою Николай был тоже доволен: он быстро установил истину, отмел очередную глупую сплетню, держал себя строго и отечески, как и подобает государю с будущим защитником отечества. И все же что-то ему мешало. Что?.. Ответ ускользал, и Николай вдруг решил, что надо удовлетворить ходатайство генерал-лейтенанта Дубельта об увеличении штата тайной полиции еще на семьдесят человек. В чем, в чем, а в сыскном деле нельзя скаредничать. И тут умный, радетельный Леонтий Васильевич сплоховал: увеличить штат надо не на семьдесят, а на сто человек! И, представив себе удивленно-обрадованно-смущенное лицо Дубельта, когда он увидит царскую резолюцию, Николай обрел хорошее настроение. Не надо ждать дурного от добрых и наивных великанов; их производят на свет для единственного боя, в котором им предназначено сложить голову за бога, царя и отечество. А один убитый это даром потраченная врагом пуля, - народу в России все равно хоть завались. Окончательно успокоившись насчет Голицына и даже возлюбив его, Николай решил навестить фрейлину Корсакову, простудившуюся на балу у князя Юсупова...

Уши Селении начинают лихорадочно подрагивать ― верный признак того, что принцесса в ярости и что ярость ее вот-вот выплеснется наружу.

...Голицыну неохота было возвращаться к своему офицеру-воспитателю, седьмому по счету и самому противному: скупому, занудному и въедливому немцу. Он решил переночевать в корпусе. Это было строжайше запрещено экстернам, но в том и состояла особая прелесть: лишний раз нарушить запрет. Место свободное всегда имелось - пажи частенько болели либо сказывались больными, чтобы избежать плаца, попить в госпитале горячего пунша и послюнить страницы соблазнительного романа Поля де Кока. Но ему не везло сегодня: вместо знакомого дядьки дежурил коренастый унтер из старослужащих, и он заступил дорогу князю, не польстившись даже на пятачок. Девка попалась Голицыну плохая: суетливая и бестолковая, к тому же с худыми ляжками. Юрка любил не спеша раздувать свой пламень, а с этой сорокой, тьфу, вроде бы все было - и ничего не было. И музыка по-прежнему молчала, хоть бы какой-нибудь паршивенький мотивчик шевельнулся возле сердца. Всю скопленную за день злость он сорвал на унтере, надавав ему оплеух.

Видимо, это помогло: укладываясь спать на чужой кровати, он слышал в себе, пусть тихо, из огромной дали, начало Героической симфонии Бетховена...

― Конечно, если моя принцесса не станет возражать, ибо я готов смириться с любым ее решением! ― примиряюще произносит Артур, вовсе не желая, чтобы его принцесса, напоминающая сейчас кипящую скороварку, принялась со свистом выпускать пар, то есть накопившееся в ней негодование.

...Государю не замедлили донести о новом проступке воспитанника Голицына. От чего только не зависит хрупкая человеческая жизнь! Она может оборваться от мышиного писка и уцелеть во вселенском крушении. И был бы Юрке конец после новых его художеств, но его спасла... история.

Как и все принцессы, Селения неравнодушна к лести. Снисходительно улыбнувшись, она отламывает кусочек печенья и подносит его к губам.

Николай находился как раз посредине своего царствования: между позором его начала и позорным концом, между захлесткой, задушившей лучших сынов России, и крысиным ядом, которым он трусливо оборвал собственную опустошенную жизнь в разгаре неудачной Крымской войны. Но в изображаемое время Николай испытывал величайшее довольство собой, своим блистательным правлением, необыкновенной удачливостью во всех делах, внутренних и международных. Он чувствовал себя хозяином Европы, и действительно ни одно дело не могло завариться на континенте без оглядки на северного колосса. Его армия была вымуштрована так, как не снилось его предшественникам, знавшим толк в немецком фрунте: солдаты столь безупречно производили любой маневр, ружейный артикул и печатали шаг, что у брата Михаила - золотое сердце, настоящий фанатик строя! - выступали слезы умиления. Николаю выпало редкое для монарха счастье: сочетать удачливость в государственных и военных делах с роскошной жизнью сердца. Ему было отменно хорошо в семье и ничуть не хуже вне семейного круга. Женщины любили его не за скипетр - туго натянутые лосины исключали необходимость иных аргументов.

― Правда, вкусно? ― по-прежнему с набитым ртом спрашивает Барахлюш.

Он сам ежеминутно ощущал в себе то органическое величие, которое отмечает лишь немногих избранных. И это понял возлюбленный старший брат Александр, ангел во плоти, но слишком мягкий ангел, когда, прознав про заговор, скинул правление на его молодые, но крепкие плечи - в обход прямого наследника, а сам отправился в Таганрог умирать.

Не удостоив его ответом, Селения чинно кушает печенье. Однако ее голодный желудок урчит все пронзительнее. Артур не без злорадства наблюдает борьбу воли и инстинкта, дуэль гордыни и здравого смысла. Голова борется, отказывается от пищи, но желудок урчит, под ложечкой сосет, и сопротивляться становится крайне трудно. А голодный мозг отказывается повиноваться. И по примеру брата Селения начинает обгрызать со всех сторон высящийся перед ней кусок печенья.

Сознание Николаем своей исторической значимости, безукоризненности во всех делах и поступках, безошибочности суждений, проницательности и тончайшего нюха не могло примириться с тем, что его обманул какой-то пажишко. Если раскаявшийся до слез после отеческого внушения Голицын, нашлявшись невесть где, колошматит сторожа, значит, возможно все остальное: дуэль, обман, насмешка над государем. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда. И Николай сказал, налившись тяжелой кровью:

― Вот и отлично! ― радуется Артур победе здравого смысла.

- Вранье!.. Он сам себя поколотил.

И словно в честь этой маленькой победы паровоз гудит, гудок разносится по всей комнате и проникает в ванную, где ему злорадно внимают чьи-то чуткие уши.

На миг ему почудилось, что нечто подобное он уже слышал. Но как ни трудил Николай память, он так и не вспомнил гоголевского \"Ревизора\", на премьере которого хохотал до упаду, а потом обмолвился исторической фразой: \"Всем тут досталось, а мне больше всего\".

Две крючковатые руки, более напоминающие клешни, вцепляются в бортик поддона, и над краем его показывается всклокоченный гребень Мракоса. Сын Урдалака никогда не любил причесываться, а теперь, когда возможность отмщения близка, он тем более не задумывается о своем внешнем виде.

Голицын еще раз обманул так верившего в него обожаемого монарха, но не только не стал \"хорошим человеком\" в понимании Николая, но и не пошел по окончании учения в военную службу, нарушив предначертание судьбы: пасть в первом же бою. Он выбрал штатское положение и был выпущен четырнадцатым последним классом.

Подтянувшись, Мракос взбирается на бортик и оттуда прыгает вниз. Шлепнувшись на пол, он тотчас вскакивает, отряхивается и прислушивается, откуда исходит незнакомый ему звук, издаваемый, без сомнения, каким-то механизмом. Сквозь щель под дверью он видит Артуров поезд, который, стуча колесами, мчится к другой двери и, проехав под ней, вырывается в коридор. Поезд исчезает, оставив Мракоса рвать на себе волосы от злости.

Сознание того, что его враги прячутся совсем близко, буквально сводит Мракоса с ума, но, так как изобрести машину для сокращения расстояний ему не под силу, приходится искать иное решение. Мракос оглядывается и замечает велосипедиста в желтой майке, прислонившегося вместе со своей машиной к стенке поддона.

Но если бы в матрикул шли оценки не по военным дисциплинам, а по успехам в музыкальном классе, Юрка, конечно же, кончил бы первым. Он много взял от Ломакина: пошел куда дальше азов дирижерской техники, уверенно работал с хором, знал и старинные русские распевы, и нынешние народные песни, творения современных иностранных и русских композиторов, сам отлично пел и был распахнут любой музыке: от северной величальной до Глинки, от петровских хоров и маршей до ломакинских ораторий, от Баха и Генделя до Мейербера и Шопена. А кроме того, он был настоящим светским человеком: ловко танцевал, писал изящные альбомные стихи, но не чуждался и живого, искреннего выражения чувств в поэтической форме, его остроты уже повторяли в обществе. Он так и не научился писать грамотно ни на одном языке, но свободно, с отличным произношением, болтал по-французски, по-английски, по-немецки и, что было редкостью в высшем свете, - по-русски.

― Эй, ты! ― окликает его Мракос.

Не положено выходить из Пажеского корпуса в \"штафирки\", но Юрка был так ленив во всем, что не касалось музыки и развлечений, так манкировал строем, изощренно придумывая себе все новые болезни (особенно мучили его - зачастую всерьез - помороженные в детстве ноги), что корпусное начальство не чаяло сбыть его с рук.

Мракос терпеливо ждет ответа, но велосипедист упорно молчит. Молчит не потому, что ужасающе невежлив, а всего лишь потому, что не умеет говорить, так как сделан из пластика. А Мракос не привык прощать непочтительного отношения к своей персоне, даже когда в роли дерзкого нахала выступает пластмассовый человечек. Воитель вытаскивает меч и наносит сильнейший удар по несчастному спортсмену. История не оставила сведений, был ли этот велосипедист победителем велогонки «Тур де Франс», но соревнования на закрытом треке он бы наверняка выиграл, ибо после столь сильного удара велосипедист, подскочив, совершил стремительный круг по стенам ванной и только потом рухнул на пол и разбился на мелкие кусочки.

И - \"вот мой Онегин на свободе\"... Его ничуть не смущало, что чин коллежского регистратора носили разве что станционные смотрители, которых нередко бивали царские курьеры, нетерпеливые офицеры да и горячие на руку партикулярные путешественники. В смотрители он не метил, а поколотить, проткнуть шпагой или пристрелить мог сам кого угодно.

Мракос смотрит на велосипед: этой машиной управлять не труднее, чем гамулем. Взгромоздившись на седло, он отталкивается и жмет на педали. Сначала он чувствует себя младенцем, который только-только научился ходить и время от времени теряет равновесие и падает. Но, когда воитель добирается до двери, то уже держится в седле вполне уверенно и даже набирает скорость. Однако быстро соображать Мракос никогда не умел, поэтому совместить скорость движения велосипеда и высоту двери ему не удается, и велосипед влетает в комнату Артура без седока. Промчавшись сквозь строй велосипедистов, в недоумении расступившихся перед машиной, мчащейся на полной скорости без своего седока, велосипед первым пересекает финишную ленточку. Впервые за всю историю велогонок «Тур де Франс» победителем становится велосипед, а не велосипедист.

Главное - покончено с учением. Можно забыть о дисциплине (почти призрачной), о жадных и глупых офицерах-воспитателях, у которых он жил и столовался, о каких бы то ни было ограничениях: будь то посещение девок против Апраксина рынка, оперы или балета. О своей карьере Юрка не заботился, его устройством займется весь громадный клан Голицыных - Долгоруковых. Сейчас он должен осуществить то главное, на что его навели вопли салтыковских ходоков: \"Ты наш отеч, мы твои дети!\" Он явится своим заждавшимся детям... он не потерпит... он наведет порядок... он покажет!.. Чего не потерпит, кому покажет, какой порядок наведет, князь понятия не имел. Но твердо знал, что дальше так продолжаться не может. Опять же что не может продолжаться, осталось неведомым, но он ощущал себя реформатором, Петром I, в чем сам потом со стыдом признавался. Он опьянел от свободы, от вея вольных ветров широко распахнувшейся жизни и ничем не ограниченной самостоятельности. Князь Юрка Голицын неоднократно спотыкался и падал, но, пожалуй, никогда не падал он так низко, как в эту переломную пору, никогда не был так глуп, пошл, самонадеян и непривлекателен.



Арман вбегает в гостиную.

Великая реформаторская деятельность потребовала прежде всего экипировки. Опекуны не поскупились и отвалили круглую сумму владельцу полутора тысяч душ и новоявленному администратору. Он сам не заметил, как уже был записан по министерству внутренних дел чиновником особых поручений при харьковском генерал-губернаторе князе Николае Андреевиче Долгорукове, одном из своих бесчисленных родичей.

― Что здесь происходит? ― запыхавшись, спрашивает отец Артура.

Отправился он в Салтыки хорошо снаряженным. Приобретено было: 50 жилетов, 60 пестрых галстуков, несколько десятков трубок \"от маленькой пипки до саженного чубука с двухсотрублевым янтарным мундштуком\". Обставил он свое появление в наследственном владении с большой помпой. По эстафете, как царская грамота, был выслан приказ-уведомление, что в троицын день князь прибудет к поздней обедне в приходскую церковь. Предписывалось оповестить о сем торжественном событии духовенство, местных помещиков и зачитать приказ на мирском сходе.

Оглядевшись, он замечает жену, лежащую на диване с компрессом на голове.

Напечатано уведомление было на тугой и гладкой бристольской бумаге, вложено в конверт казенного формата и запечатано гербовой печатью величиной с ладонь.

― Ничего, ничего особенного... она просто поскользнулась, как обычно! ― отвечает Арчибальд.

Внушителен был выезд из двух колясок: в первой, зеленой и позолоченной в стиле \"L\'Empereur\", ехал сам князь с двумя лакеями: один в ливрее, другой в военной форме, - этим, видимо, отдавалась дань недавней принадлежности хозяина к военной касте, - а также черный тяжело дышащий водолаз ростом с бычка-годовика; на другой - поплоше - тряслись секретарь, повар и неизбежный в каждом помещичьем обиходе пожилой приживальщик. Неведомо, откуда он появился в должный час и уверенно занял возле Голицына положенное ему место.

Отец уже давно перестал считать синяки, которые набивает себе его дочь.

Арман бросается к жене; он так разволновался, что вот-вот разрыдается.

И потянулся княжеский поезд с петербургских туманных болот, над которыми безлунный блеск прозрачной белой ночи сменялся румяной зарей, к далекой сиреневой Тамбовщине с глубоким, набитым звездами небом, по великой российской пустынности, где лишь \"версты полосаты попадаются одне\". Ехали сперва по Петербургскому тракту, от Москвы до Усмани - грунтовой дорогой, дальше - большаком. Путешествие - порядком томительное и однообразное, но для Голицына оно скрашивалось воспоминаниями о прежних путешествиях: сперва с очаровательным месье Мануэлем и похищенными им сабинянками, затем с честнейшим г-ном Э. Как все изменилось с той поры в его жизни!..

― Что с тобой, дорогая?! ― шепчет он, хлопая ее по щекам. ― Посмотри на меня!

В Усмани князю поднесли хлеб-соль от землепашцев, явились представиться луковоняющие чиновники из земского и уездного судов в вицмундирах, их ретивость подогревалась надеждой и дальше греть руки на делах опекунства. Крестьянское брашно и льстивые речи засаленных крючкотворов были приняты милостиво, хотя и в некоторой поспешности, князю не терпелось достичь \"родных пенатов\", как он уже называл про себя салтыковское имение, где никогда не бывал. В пятнадцати верстах от села, в деревеньке Малые Салтыки, грозного барина поджидали две тройки: в одной раздувал усы, исходя рвением, становой, другая, составленная из легконогих, гривастых башкирских лошадок, должна была лететь впереди, чтобы сообщить о приближении барина.

Башкирская тройка разом скрылась в золотистой пыли, за ней, действуя всей мочью на ямщика, но все-таки отставая, несся становой, в полуверсте следовал экипаж Голицына. Въезд получился торжественный, как и воображалось.

Арман в растерянности. Он поворачивает голову, и взгляд его падает на комбинированное лицо Урдалака.

Но дальше пошло хуже. На беду, в Салтыках звенела и пенилась, гомозилась и кудрявилась ярмарка, самая большая и богатая в году - Троицкая, и появление барского экипажа хотя и не осталось вовсе незамеченным - мужики на всякий случай снимали шапки, - но питейные заведения, балаганы, ломящиеся под снедью лотки, побитие мелких воришек, снующие в толпе ястреболикие цыгане, сулящие уступить за бесценок настоящего орловца, смуглые азиаты в тюбетейках и стеганых халатах, разрумянившиеся лица баб и девок - вся пленительная пестрота и суета настолько задурила крестьянские головы, что Голицын не услышал ожидаемого \"ура\", не узрел всеобщего коленопреклонения. Правда, когда зеленая с золотом коляска въехала на плотину, ударили колокола, но благовест потонул в грубом шуме расходившейся ярмарки, а духовенство не вышло навстречу с хоругвями и святой водой.

Было от чего прийти в ярость и человеку не столь горячему, как Юрка. Никем не встреченный, словно рядовой прихожанин, вошел он в храм, окинул орлим оком его ненаселенность и тут же обнаружил непорядок, да что там святотатство!

― Это... это не опасно, доктор?

В боковом приделе, у иконы Божьей матери, пономарь, с длинными сальными косицами, ругал матерно черных старушек, похожих на летучих мышей. Крепко подвыпивший и впавший в скверну, церковнослужитель придумал такую методу: только поставит старушечка свечку в заляпанный воском свечник, как он тут же эту свечечку вынимает, гасит, послюнив пальцы, и прячет в карман. А потом все нахищенное снова пустит в оборот, а выручку пропьет в кабаке. Старушки бессильно протестовали.

Слезы затмили ему взор, иначе он вряд ли смог бы перепутать Франкенштейна и его создателя. Урдалаку такое сравнение нравится. Ошибка Армана ему льстит.

Юрка глазам своим не верил. Как мудры речения простого народа: \"Пономарь близко святости топчется, а во святых нету их\". Вспомнилось и другое: рыба гниет с головы. Чего ждать от темной деревенщины, очумевшей от ярмарочного разгула, коли само духовенство такой пример подает? Этот вот пьянчуга и вор не встретил на паперти князя своего, только вполсилы брякнул раз-другой в колокол - и шасть старушечьи свечечки, на последний грошик купленные, прикарманивать. Да еще сквернословит, прихожанок забижает и господу в лицо плюет! И все это во время святой службы!..

― Если вы спрашиваете мое мнение, то, полагаю, все образуется и ваша жена непременно выживет! ― не без чувства юмора отвечает он.

Юрка подошел, молча накрутил на руку сальные косицы пономаря и провел его через всю церковь к алтарю, где священник совершал проскомидию. Голицын переложил власы пономаря из правой руки в левую, осенил себя крестом и своим звучным голосом, смягчить который мешали и оскорбленное религиозное чувство, и долг реформатора, и гулкость храмовых пространств, сообщил о бесчинстве пономаря и потребовал сурового для него наказания. Ему и на ум не вспало, что бесчинство совершает он сам. \"Вы не на конюшне, ваше сиятельство, а в храме\", - прошелестел шепот священника, а бледно-голубой взгляд укоризненно скользнул по могучей фигуре блюстителя храмовой чистоты, после чего поп спокойно продолжал службу. Голицын понял, как глубоко зашла порча и сколь своевремен был его приезд, но не стал пререкаться перед алтарем, а тем же макаром провел пономаря через храм, выволок на паперть и здесь дал волю своему гневу. Рыча, аки лев, он сорвал с пономаря стихарь и велел посадить его под арест при конторе, а благочинного вызвать в дом для наставления.

― О, спасибо, доктор! ― восклицает Арман, восхищенный столь ободряющим ответом.

В пылу признательности он хватает доктора за руку и восторженно трясет ее. Но именно этого делать и не следовало.

Старый умный священник не заставил себя долго ждать. Хладнокровно претерпел княжеские громы и молнии, заверил, что с пономаря строго спросится, и просил отпустить его из княжеского узилища для отправления положенных обязанностей, ибо заменить некем.

― Все, довольно, не стоит благодарности! ― отвечает Урдалак, пытаясь высвободиться из цепких рук Армана.

Несколько остыв и утомившись этой пустой и неяркой историей, к тому же уверенный, что дал хороший урок нерадивым пастырям, Голицын приказал выгнать пономаря из места временного заключения. И тут, внезапно наскучив всем окружающим, не пожелав даже свидеться со своими \"детьми\", заигравшимися в ярмарку, Юрка решил ограничиться для начала лишь церковной реформой, остальное отложить до лучших дней, и ускакал в Харьков на приготовленное ему место.

Но Арман счастлив, а потому он трясет руку доктора так, словно это не рука, а ветка старой сливы. Сравнение это довольно точное, ибо наспех сшитый костюм Урдалака непрочен. И рукав рвется, обнажив сухую, словно древесная кора, кожу Ужасного У.

По свойству своего отходчивого характера он довольно быстро забыл об учиненных ему обидах и не держал зла на салтыковцев, захваченный новой заботой. Его главная мечта проснулась в нем. Он словно вспомнил, что теперь ничто не мешает ему собрать хотя бы небольшой хор из крепостных Долгоруковых, обучить их и потрясти харьковчан таким пением, какого они сроду не слыхали.

― Да прекрати же ты, идиот! ― вопит У, что, согласитесь, весьма странно слышать от доктора.

Гнев всегда дурной советчик. От яростного вопля скроенное лицо Урдалака падает, открывая его истинную физиономию, не похожую ни на доктора, ни на человека вообще. Это лицо Ужасного У, повелителя мрака.

Сказано - сделано. Он набрал тридцать мальчиков и стал обучать их правильной методе хорового пения. Поставив им голоса, он принялся разучивать с ними старинные русские песни, которые сам же обрабатывал, а также отдельные сочинения Бортнянского и Ломакина. Дело пошло на удивление споро. Он объяснял это и тем научением, которое сам прошел у Ломакина, с присущим ему - теперь он в этом не сомневался - магнетизмом, без которого нет дирижера, и природной одаренностью маленьких певцов. Поначалу зажатые страхом и приниженностью, они лишь бессмысленно таращили глаза, тряслись мелкой дрожью, не слышали ни единой ноты, не попадали в тон, но через несколько спевок, привыкнув к строгому лишь по виду барину, убедясь в его терпении и добродушии, начинали делать удивительные успехи. И до чего же они были смышлеными! Голицына не могли обмануть ни безупречный слух, ни старательность, ни хорошие верхи, он мгновенно чуял, понимают ли певцы, что поют, или бездумно разевают рты. И эти мальчики понимали, заниматься с ними было куда интереснее, нежели с пажами. Он с благодарностью вспоминал слова Ломакина о сообразительности деревенских ребятишек; поверив старому капельмейстеру, он сэкономил и время, и душевные силы.

Арман утирает слезы радости. И как только взор его проясняется, он тотчас падает в обморок ― на диван, где лежит его жена. У Маргариты начинается приступ тошноты, а у Арчибальда вдруг срабатывает память.

Тогда уже находились люди, относящие быстрые успехи Голицына в обучении хора к тому трепету, который этот верзила и громобой внушал яремной покорности рожденных в рабстве. Но причина была в прямо противоположном. Нравный, дерзкий, несдержанный до буйства, князь был научен видеть в участниках своей капеллы равных с ним перед лицом искусства сотоварищей. Ко всем хористам от мала до велика он относился не только терпеливо, но и уважительно. И чем дальше, тем проще и естественней это ему давалось. Они могли сбиваться, фальшивить, терять какие-то ноты, упорствовать в непонимании, он не раздражался, не повышая голоса, спокойно и настойчиво пробивался к тому роднику, где зарождается песня. Верный ломакинским наказам, он щадил человеческое достоинство подневольных людей. Оказывается, даже в самых забитых, замордованных есть некая хрупкость, которой нельзя касаться. И хористы скоро начинали понимать, что строгий, грозный великан вовсе не страшен, он любит песню и хочет от них лишь одного, чтобы они хорошо, с душой пели. Да ведь и они - в подавляющем большинстве - были по призванию песенными людьми и тоже хотели, чтобы песня жила, дышала.

― Я же говорил, что где-то слышал этот голос! ― удовлетворенно восклицает старичок.

От радости, что к нему вернулась память, он не осознает, какая опасность теперь грозит им всем.

Вскоре небольшой детский хор Голицына стал нарасхват. Хор пел не только в домовой церкви генерал-губернатора, но и в сельских церквах многочисленных долгоруковских родственников, в частных домах, даже в благородном собрании, где устраивались концерты духовной и светской музыки.

Сбросив ненужные больше лохмотья, Урдалак ― заметим, не без удовольствия ― предстает перед всеми в своем королевском облачении. Отбросив шляпу, он горделиво поводит своей бесформенной головой, а затем, стянув с рук перчатки и швырнув их в угол, потирает затекшие рукоклешни.

― Ах, наконец-то я обрел свое истинное лицо! ― произносит он, небрежно взмахивая плащом.

Но если представить себе харьковскую жизнь Юрки Голицына лишь в свете его музыкальных увлечений, когда в просветленной сосредоточенности начинало ровно, сильно и ритмично биться его слишком беспокойное сердце, то картина будет, мягко говоря, односторонней. Он все-таки оставался любителем \"аматером\", как тогда говорили, отдавая музыке часы, остающиеся не от службы, разумеется, - нынешнее безделье превосходило пажеское, - а от светской жизни, балов, бесконечных визитов, карточной игры, всегда убыточной для азартного и нерасчетливого князя, флирта, сочинения альбомных стишков, цыган и заправских романов одновременно с несколькими дамами, принадлежащими к верхушке харьковского общества. Его репутация бретера, основанная на ложных слухах и безобманной уверенности, что он всегда готов выйти к барьеру, заставляла мужей закрывать глаза на слишком милостивое отношение своих жен к князю. Это хорошо и удобно объяснялось материнской снисходительностью к одинокому юноше. К тому же над Юркой простиралась охраняющая длань генерал-губернатора, мягкого, как воск, лишь с родней и вышестоящими.

― Я же говорила тебе: не пускай незнакомых людей в дом! ― с упреком в голосе шепчет Маргарита на ухо Арчибальду.

Впрочем, сам Долгоруков в конце концов счел нужным одернуть разнуздавшегося \"протеже\". У него произошло серьезное объяснение с Юркой из-за старого брюзги графа Сиверса, с которым они оба состояли в довольно близком родстве.

― К сожалению, он не незнакомый, ― со вздохом отвечает ей супруг. ― Позволь мне представить тебе повелителя Некрополиса и Седьмого континента ― Ужасного У, чье имя, произнесенное вслух, приносит несчастье.

― Для меня большая честь быть представленным вам, мадам Маргарита!

- На тебя жалуется граф Сиверс, - строго сказал генерал-губернатор коллежскому регистратору, плевавшему со скуки во все четыре угла приемной, он был в этот день дежурным. - Ты ему нагрубил.

― Откуда он знает мое имя? ― с тревогой шепотом спрашивает мужа почтенная дама.

- Вот те раз! - искренне удивился Юрка. - Это оговор, ваше превосходительство.

- Побойся бога!.. У тебя нет ни малейшего уважения к старшим.

― В другой жизни мне выпало счастье наблюдать, как вы работаете на кухне, и, должен признаться, вы произвели на меня неизгладимое впечатление. К сожалению, я не могу по достоинству оценить качество еды, которую вы готовите, ибо я пока не знаком с ее вкусом. Но та любовь, старание и упорство, с которыми вы стремитесь приготовить то или иное блюдо, всегда меня восхищали. В частности, я прекрасно помню ваш знаменитый шоколадный торт. Вы экспериментировали, наверное, не меньше сотни раз, прежде чем создать ваш шедевр. Мне нравится такая целеустремленность. В нашей семье все были очень целеустремленными.

- Уважения?.. Да я благоговею перед графом. Где бы мы ни встретились, я почтительно и нежно целую его в обе щеки.

― Только ваша целеустремленность, к сожалению, служит для разрушения и грабежа, а не для приготовления тортов! ― назидательно замечает Арчибальд.