Нагибин Юрий
Срочно требуются седые человеческие волосы
Юрий Маркович Нагибин
СРОЧНО ТРЕБУЮТСЯ СЕДЫЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ВОЛОСЫ
ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЦЕНАРИЙ (второй вариант)
Ленинград. По проспекту имени Кирова идет средних лет человек с непокрытой седой головой и смугловатым печальным лицом. Разгар июля, солнце плавит асфальт, а на человеке - темный, не по сезону костюм; тугой, округлый, \"пасторский\" воротничок, удушливо сжимает горло; на ногах тяжелые ботинки на толстой микропоре, рассчитанные на осень или зиму. Видно, что одежда нисколько не интересует человека. Руку ему оттягивает огромный, порядком заношенный дерматиновый портфель. Этот скучный и значительный портфель да и весь облик прохожего наводят на мысль, что он командировочный. Так оно и есть: инженер Сергей Иванович Гущин приехал из Москвы на \"Ленфильм\" и сейчас прямым путем направляется через улицу к студийному подъезду.
Здесь внимание его привлекла доска объявлений. Он скользнул по ней взглядом внимательных светлых глаз и замер, будто наскочил на препятствие. Черным по белому - густой черной тушью на белом, с морозным глянцем ватмане - было смачно выведено: \"Срочно требуются седые человеческие волосы\". А рядом висели выцветшие, пожелтевшие объявления, оповещающие мир, что \"Ленфильму\" нужны уборщицы, осветители, шоферы, парикмахеры, электротехники, рабочие на пилораму, вахтеры, буфетчица, пиротехник и счетовод.
Гущин вслух перечел объявление, делая паузу после каждого слова: Срочно ... требуются... седые... человеческие... волосы... Вот это да!..
За его спиной послышался короткий смешок. Он обернулся и увидел девушку с чистым детским лицом и пышно застылой, слишком взрослой и модной прической.
- Не бойтесь, - сказала девушка. - Это же добровольно.
Гущин думал о чем-то своем и не понял обращенных к нему слов. Его взгляд стал растерянным.
- Вашей седине ничего не грозит, - чуть смущенно пояснила девушка
- Хорошо хоть, что им не требуются человеческие зубы, ногти и кожа, не понуждая себя ни к любезности, ни к остроумию, хмуро отозвался Гущин.
Страдальческая гримаса покривила лицо девушки, состарив его на миг.
- Простите, - сказала она - Это была плохая шутка. Я бестактная дура
Гущин пристально посмотрел на девушку, в его светлых глазах появилась теплота.
- Да что вы! Я вовсе не узник фашистского лагеря.
- Правда? А мне показалось, что я заставила вас вспомнить о чем-то дурном и страшном.
- Бросьте, ей богу! Все в порядке. - Гущин улыбнулся. - А для чего им нужны эти волосы?
- Для париков. - Девушка тоже улыбнулась, она поверила, что не причинила ему боли.
- А я думал, для матрацев.
- Для матрацев?!
- Да. В немецких гостиницах над умывальником висит целлулоидный рожок, туда полагается сбрасывать вычески. Потом этими волосами набивают матрацы.
- Как мило! Как разумно! - Девушка передернула плечами. - И как отвратительно!
- Что б вывесить такое воззвание, - Гущин кивнул на стенд, - тоже надо обладать завидно ясным и нетревожным духом
- А что же делать? Как играть почтенных академиков, школьных учительниц на пенсии, изящных маркиз и прочих светских дам в исторических фильмах, если не будет седых париков?
- Вы правы... - рассеянно отозвался Гущин.
Между ними настала та неловкая пауза, которая неизбежна в случайном уличном разговоре двух незнакомых людей, ничего не знающих друг о друге, сведенных ненароком безотчетной симпатией и вынужденных расстаться.
Девушка посмотрела на ручные часы и охнула.
- Вы торопитесь? - вдруг ринулся напролом Гущин. - Может, побродим по городу?.. Если у вас, конечно, есть время. Я тут в командировке, только зайду на студию, буквально на пять минут... - Он говорил быстро, сбивчиво, боясь, что его прервут. - А потом мы могли бы покататься на речном трамвае, посидеть в кафе или пойти в Летний сад...
Девушка не прерывала Гущина, она смотрела на него вроде бы с сочувствием.
- Как много всего сразу! Мы должны выполнить всю программу: прогулка, кафе, речной трамвай, Летний сад? Вы ничего не забыли? Еще можно подняться на Исаакия, съездить в Лавру и на Волково кладбище, а Эрмитаж, Русский музей, квартира Пушкина?
- Простите, - сказал Гущин смиренно и без всякой обиды становясь на подобающее ему место... - Это внезапное помрачение рассудка, со мной давно никто не заговаривал на улице. Мне вдруг показалось, что мир сказочно подобрел.
Лицо девушки притуманилось и вновь будто постарело.
- Зачем вы так? Я же не отказываюсь. Но мне тоже нужно на студию, и тоже на пять минут.
- Так идемте!.. Вам в какой отдел?
- В актерский.
- Вы?..
- Да, я именно то, что никогда не требуется на студии - актриса А вы? Ума не приложу. Вы не подходите к студийной обстановке.
- Почему?! Судя по той же доске объявлений студия имеет дело не только с творческими работниками.
- Нет. - Девушка покачала головой. - Кино, как Бог шельму, метит всех, кто попадет в его орбиту. Студийный счетовод ближе к Олегу Стриженову, чем к другому счетоводу из какой-нибудь ЖЭК. Вы не киношник, вы серьезный и грустный человек, случайно попавший в страну лжечудес.
- Проще говоря, я инженер. По специальности катапультист. Меня прислали сюда по вызову группы \"Полет в неведомое\".
- Знаю, - сказала девушка. - У них там все время катапультируются. Вы, конечно, москвич?
- Да, я заметил, ленинградцы мгновенно угадывают москвичей.
- Простонародный говор выдает, - засмеялась девушка. - Ну что же, мы уже знаем друг о друге в пределах анкеты для поездки, скажем, в Болгарию. Не заполнена первая графа - Она протянула ему руку. - Поскурова Наталия Викторовна Наташа
- Гущин Сергей Иванович.
Они обменялись рукопожатиями и вошли в вестибюль киностудии.
- Вам за пропуском? - спросила Наташа и гордо. - А у меня постоянный. Значит, встречаемся здесь через четверть часа
- Послушайте, - остановил ее Гущин, - если вы не придете... не сможете прийти, это ничего. Я не обижусь. Я вам всю жизнь буду благодарен за встречу.
- Как странно вы говорите! За что вам меня благодарить?
- Вы были так добры... столько сделали для меня. Я не могу вам этого объяснить, - бормотал он растерянно.
- Но зачем же такой прощальный тон? Ведь мы же увидимся.
Гущин покачал головой.
- Да, да.. Но в этих коридорах люди легко теряются...
- Я-то не потеряюсь! - засмеялась Наташа
Она кивнула вахтеру, видимо, знавшему ее в лицо, и побежала по коридору помещения.
Гущин проводил ее взглядом, потом подошел к пропускной и протянул над барьером свой паспорт.
- Заявка есть? - спросил инвалид-охранник.
- Не знаю. Должна быть.
- Не вижу что-то...
- Я прихожу сюда уже пятый раз. Неужели вы меня не запомнили?
- Эдак я каждого могу запомнить... - начал скучным голосом охранник, но тут ему попалась заявка на Гущина
Он долго и старательно выписывал, вернее, вырисовывал пропуск своей калечной рукой. Вокруг творилась обычная студийная жизнь. Престарелая актриса с рыжим шиньоном умоляла по телефону заказать ей пропуск: \"Аркадий Сергеевич сам назначил встречу. Вы что-то путаете, милейший... Он хотел пробовать меня на Царевну-лебедь\" - в грудном голосе актрисы звучали слезы.
Длинноволосый юнец сказал своему приятелю с тонким прыщеватым лицом: \"Старик, лента, несомненно, удалась!\"..
Дама в пенсне провела мимо вахтера двух испуганных школьниц с милыми, жалкими косичками - девочек влекли на жертвенный алтарь искусства..
...Инвалид-охранник протянул Гущину пропуск. Но тут же снова забрал и еще раз сверил с паспортом.
- Похоже, что у вас не киностудия, а термоядерный институт, - заметил Гущин.
- Это почему же? - не понял охранник.
- Такая у вас канитель с пропусками.
- Иначе никак нельзя! - убежденно сказал охранник. - У нас в прошлый год две рояли увели.
Гущин расхохотался, предъявил пропуск вахтеру и двинулся по коридору.
Толкнув дверь с надписью \"Полет в неведомое\", он оказался в святая святых съемочной группы - режиссерском кабинете. Тут было пусто, если не считать фанерного столика и одного стула. Режиссер - высокий, седеющий красавец, выбросил из-за стола свое тренированное тело и приветствовал Гущина с тем ничего не значащим ледяным радушием на грани панибратства, которое столь характерно для киношников.
- Ну, как вы, дорогой, отбываете в родные пенаты?
- Отбываю. Пришел попрощаться и пожелать вам удачи. Если что будет нужно, немедленно дайте знать.
- Спасибо, спасибо! Вы нам так просветили мозги, что дальше некуда. Еще раз спасибо от всего нашего творческого коллектива, - и режиссер широким жестом обвел пустой кабинет.
Он не смог ограничиться простым рукопожатием, обнял Гущина на прощание и прижал его голову к своей гладко выбритой, атласной щеке.
Гущин пересек коридор и вошел в приемную директора
- Здравствуйте, - сказал он секретарше. - У кого я должен отметиться и получить билет?
- Все у меня, - доброжелательно отозвалась величественная секретарша. - Что так быстро?..
- Мы все закончили.
- Все, все? - спросила она с привычной недоверчивостью.
- Все... Пожалуй, есть одно дело. Где у вас сдают седые человеческие волосы?
- Господь с вами! - замахала руками секретарша - У вас такая красивая седина!
- У меня сегодня на редкость счастливый день, - сказал Гущин, - мне то и дело говорят добрые слова.
- Неужели вы так нуждаетесь в деньгах? - Впечатление было такое, будто она хотела дать Гущину взаймы.
Он рассмеялся.
- Я видел ваше объявление... А потом у меня случился один разговор, и мне захотелось напомнить себе о нем. Не обращайте внимания на мою болтовню.
- Какой-то вы сегодня странный!
- Я же сказал, что у меня счастливый день. А люди от счастья глупеют. Это скоро пройдет.
Секретарша отметила ему командировку и протянула конверт с билетами.
- Вот... мягкая стрела.
- Спасибо. Всего вам доброго.
Гущин вышел в коридор. Он не торопился покинуть студию. На стенах висели фотографии, изображающие рабочие моменты съемок и сцены из знаменитых фильмов, некогда снятых студией. Гущин стал их рассматривать, осторожно продвигаясь среди заполняющих коридор непризнанных гениев. Наконец он отыскал то, что хотел: на одном из снимков, изображающих сельскую сцену, он обнаружил на заднем плане Наташу. Она была в жакетике, высоких сапогах, по брови повязана платком. Гущин долго вглядывался в ее совсем детское на снимке лицо. Затем рассмотрел другие фотографии, но нигде больше не нашел ее и вернулся к сельскому снимку.
Наконец он двинулся к выходу. Спустившись в вестибюль, он увидел сквозь мутноватые стекла входных дверей летний уличный мир, уже не принадлежавший студии, и невольно сдержал шаг.
- Это бог знает что! - услышал он задыхающийся, беспомощно-гневный голос. - Вы.. вы просто старый авантюрист!
Перед ним стояла Наташа, ее темные глаза были огромными и полны возмущения и подступающих слез, а нижняя часть лица - губы с опустившимися уголками, сморщившийся подбородок - совсем старой.
- Я не верил, что вы придете, - пробормотал Гущин.
- Какой вы, ей богу!.. - сказала Наташа с досадой, но уже без гнева Вас, наверное, много обманывали?..
Гущин не ответил, пожал плечами...
...Он перенесся в свою московскую жизнь. Ночь. Он сидит над альбомом с изображением прекрасных зданий Ленинграда. Из прихожей донесся какой-то шум Гущин поднял голову, прислушался. Впечатление такое, будто кто-то пытается открыть входную дверь. Но что-то случилось с замком, и желающий войти в квартиру начинает яростно трясти дверь. Гущин идет в прихожую и открывает.
- Дурацкий замок, все время убегает от ключа, - говорит его жена Мария Васильевна и улыбается рассеянной улыбкой. Ей под сорок, но она еще довольно привлекательна. И вдруг глаза ее недобро сузились, и, наступая на мужа, невольно попятившегося, она сказала почти грозно: - Ну, так где я была?
- Что это значит?.. - смешался Гущин.
- Твой обычный вопрос... А мне надоело придумывать. Понимаешь, надоело!
- Что ты делаешь с нашей жизнью?..
Мария Васильевна не ответила и прошла мимо мужа...
...Они брели по Кировскому проспекту в сторону Невы, с тенистого проспекта на полную солнечного блеска площадь имени Горького, а затем к Кировскому мосту.
- А почему вы стали катапультистом? - спросила Наташа.
- Почему человек становится тем или иным?..
- Вы не обижайтесь, Сергей Иванович, мне правда непонятно, как додумывается человек до такой вот редкой и необычной специальности. В юности все мечтают осчастливить человечество. Видимо, и вы думали осчастливить близких катапультированием?
- Конечно! - засмеялся Гущин. - Катапультирование неразрывно связано с космическими полетами, а кто в двадцатом веке не мечтает о космосе? К тому же на войне я был летчиком.
- Понятно! Космос - это да! Хотя, честно говоря, меня больше интересует наша бедная земля. - Наташа засмеялась. - Отчего такое, люди никак не могут создать не то что счастья, хотя бы порядка на земле, а уже рвутся наделить своим неустройством другие планеты?
- Быть может, по этому самому... - задумчиво сказал Гущин. - Человек не властен над временем, отсюда страх смерти, но он может в известных пределах подчинять пространство. Расширяя постижимое пространство, он словно отодвигает смерть.
- Ну, это слишком сложно для меня. И потом я еще не начала бояться смерти.
- Я тоже не боюсь, - как-то очень серьезно сказал Гущин. - Наверное, потому, что я плохо живу. Я устал...
- Ну чего ты так мучаешься? - говорит Гущину жена - Почти все так живут.
- Я в это не верю, - отвечает Гущин.
- Ты просто слеп к окружающему. Уткнулся в свою работу и картинки, не видишь реальной жизни.
- Я не был слеп к тебе.
- И ко мне ты был слеп. Нельзя без конца играть в доверие и прощание. Надо уметь когда-то стукнуть кулаком.
- Видимо, мне это не дано.
- Тем хуже.
- Неужели у тебя все-все прошло? Ты же любила меня когда-то...
- Мне нет сорока, а мой супружеский стаж перевалил за двадцать лет. Ты не находишь, что это слишком много? Ветераны уходят на покой.
- Ты называешь свою жизнь покоем?
- У каждого свои представления на этот счет... мы могли бы дружить, если бы ты не давил на меня.
- Я на тебя давлю?
- Да! Своим молчанием и тем, что не спишь и ждешь меня, и всем своим проклятым благородством! - Она вдруг заплакала.
- Не плачь, прошу тебя!.. Я не могу, когда ты плачешь!..
...Они прошли Кировский мост, перед ними был памятник Суворову, дальше - перспектива Марсова поля.
- Наверное, мне надо быть вашим гидом, - сказала Наташа, Ну, это вы, конечно, знаете, памятник Суворову знаменитого скульптора Козловского. Слева дом, построенный Деламотом...
- Нет, - очнувшись от своих дум, сказал Гущин. - Вы ошибаетесь. - Это не Деламот, а Кваренги.
- Я коренная ленинградка, - обидчиво сказала Наташа. - Неужели я не знаю? Это ранняя работа Вален-Деламота.
- Зачем вы спорите? На доме есть мемориальная доска со стороны площади. Там ясно сказано, что дом построен Кваренги. Это одна из первых его работ в Петербурге. Хотите сами убедиться?
Но едва они ступили на мостовую, раздался пронзительный свисток милиционера.
- Вы даже не знаете, где можно перейти .улицу, - злорадно сказала Наташа, - а туда же, спорите!..
- Да, нам придется сделать крюк, - согласился Гущин. - Но это не меняет дела. Хотите, я назову вам все известные постройки Кваренги и Деламота, сохранившиеся, сгоревшие, снесенные, уничтоженные временем или перестроенные до неузнаваемости? Лучше начать с Деламота, он меньше строил: Академия художеств совместно с Кокориновым, Малый Эрмитаж, дворец графа Чернышева, позднее перестроенный, Гостиный двор, \"Новая Голландия\"...
- Можно не переходить улицу, - поспешно сказала Наташа. - Ничего не понимаю. Эти познания распространяются и на других зодчих или у вас узкая специальность: Кваренги - Деламот?
- На всех, кто строил Петербург, - с наивной гордостью сказал Гущин, будь то Квасов или Руска, Растрелли или Росси, Фельтен или Соколов, Старов или Стасов, но Кваренги мой любимый зодчий.
- Почему? Разве он лучше Воронихина или Росси?
- Я же не говорю, что он лучше. Просто я его больше люблю.
- Так кто же вы такой? Катаггультист, архитектор, искусствовед, гид или автор путеводителя по Ленинграду?
- Катапультист, - улыбнулся Гущин. - Вы можете проверить на студии.
Джек Хиггинс
- А при чем тут Кваренги и все прочее? Ведь вы даже не ленинградец?
Он еще отомстит
- Порой человеку нужно убежище, где бы его оставили в покое. Люди даже придумали паршивое слово для обозначения этого спасительного бегства души: хобби. Старый Петербург - мое хобби. Тьфу, скажешь - и будто струп на языке.
Дороти Лимон…
- Слово противное, но как вы пришли к этому?
- Вас все время интересуют истоки...
Глава 1
- Наверное, потому, что я сама чего-то ищу, - живо перебила Наташа.
Эту совсем молоденькую девушку можно было бы назвать хорошенькой, но только не сейчас. Правый глаз почти совсем заплыл, на щеке кровоточили свежие ссадины, а губы рассек тот же удар, которым ей выбили три зуба.
- У вас же есть профессия.
- Да, и я ее люблю, только любит ли она меня?.. Но вы не ответили на мой вопрос.
- Я сам не знаю. Началось с путеводителей, потом я стал доставать у букинистов редкие издания. Город я хорошо знал, воевал на Ленинградском фронте... Главное же, у меня много свободных вечеров, их прекрасно заполнять Захаровым, Кваренги, Чевакинским, Росси. Начинаешь верить, что человека нельзя унизить, пока он причастен \"мировому духу\".
Она с трудом проковыляла в комнату для очных ставок, поддерживаемая женщиной-констеблем, — жалкая, изломанная фигурка. На ее плечи кто-то накинул одеяло, чтобы скрыть изорванное платье. Миллер и Брэди сидели на скамье в дальнем конце комнаты, и Брэди увидел ее первым. Он похлопал своего товарища по плечу, Миллер загасил сигарету и поднялся навстречу девушке.
- И вы по книжкам влюбились в Ленинград?
Он задержался, рассматривая ее с некоторой клинической бесстрастностью, и девушка съежилась, невольно отстраняясь от этого странного молодого человека с бледным лицом и глазами, которые, казалось, прожигали насквозь.
- О нет! - чуть улыбнулся Гущин. - Наша связь куда крепче! Я воевал на Ленинградском фронте...
Сержант Николас Миллер очень устал — больше, чем обычно. За те десять часов, которые он провел на дежурстве, ему пришлось работать как следователю при двух ночных кражах со взломом, попытке проникновения на фабрику и пьяной драке на улице при закрытии пивной у рынка. Молодого парня, участвовавшего в ней, так полоснули по лицу, что ему придется, скорее всего, лишиться правого глаза. И почти сразу же — дикий случай жестокости по отношению к детям, когда потребовалось вместе с инспектором службы по защите детей насильно войти в квартиру дома у доков. Там они и обнаружили троих ребятишек, сбившихся в кучу, словно звереныши, почти голых, со следами длительного недоедания. Они возились в собственных отбросах в комнате без окон, похожей на ящик, где воняло как в свинарнике.
...Окраина Ленинграда зимой 1942 года. Вдалеке зыбится неповторимый контур Ленинграда с куполом Исаакия и Адмиралтейским шпилем. По заснеженной, изрытой бомбами и снарядами дороге медленно бредет толпа. Обгоняя пешеходов, проходят машины с притулившимися друг к дружке, закутанными в платки и тряпье темными фигурами.
А теперь еще и это. Не так легко вызвать в себе сочувствие в пять утра такого хмурого февральского утра, но девушка очень страдала, и на лице ее был написан ужас. Он улыбнулся, и его словно подменили, теперь его глаза излучали тепло; девушка не удержалась, и слезы хлынули из ее глаз.
Люди бредут молча, натужно, не глядя друг на друга Малышей и слабых стариков везут на саночках. Ленинградцы держат путь к Ладоге, к дороге спасения...
— Все в порядке, — успокоил он. — Все будет хорошо. Еще пара минут — и мы с этим покончим. — Он повернулся к констеблю Брэди: — Давайте их сюда, Джек!
Мы видим в приближении их обескровленные, восковые лица, провалившиеся, будто остекленевшие глаза. Тишину прорезает пулеметная очередь. Кто-то упал, кто-то, словно в раздумье, опустился на дорогу. Но шествие продолжает неспешно, молчаливо идти вперед.
Брэди кивнул и нажал красную кнопку на маленькой панели управления в стене. Резкий белый свет залил помост в другом конце комнаты. Мгновение спустя появились шестеро мужчин в сопровождении двух констеблей, которые выстроили их в шеренгу.
Фашистский самолет делает новый заход. Он сечет свинцом беззащитных людей, в чьих обобранных голодом телах едва теплится жизнь. Все больше людей ложится на белую дорогу без стона, без крика, без жалобы. А стервятник заходит снова, С оглушительным воем идет он на бреющем, и летчик вручную сбрасывает на дорогу гранаты и некрупные бомбы.
Миллер мягко взял девушку за руку и, прежде чем заговорил, почувствовал, как она вся задрожала. Она с трудом подняла правую руку, указывая на задержанного, стоявшего первым, — здоровенного детину с уродливым шрамом на правой щеке. Она попыталась что-то сказать, но у нее перехватило горло, и, теряя сознание, она оперлась на Миллера.
Лунатическое спокойствие голодной толпы рухнуло. Женщины подхватывают детей и бегут куда глаза глядят. Иные бросаются в придорожные сугробы, словно пушистый снег может дать защиту. Брошенный посреди дороги старик на детских санках беспомощно и жалко озирается...
Он крепко прижал ее к груди и посмотрел на помост.
Когда фашистский самолет вновь пошел на заход, его атаковал сверху советский истребитель. Он сечет \"мессеpa\" короткими очередями, но опытный немецкий летчик искусно выходит из-под огня и открывает ответный огонь... Завязывается бой. Каждый стремится зайти другому в хвост. Но вот загорелся \"мессершмидт\", и в ту же минуту пламя охватило советский истребитель. Почти одновременно летчики выбросились на парашютах. И символично распахнулись над советским летчиком белый зонт, над фашистом - черный.
— О’кей, Мацек, так, значит, это ты.
(Это не выдумка, на Волховском и Ленинградском
фронтах у наших летчиков парашюты были из светлой
ткани, у немцев - из темной.)
Кряжистый, весом в двести пятьдесят фунтов ирландец, с кулаками, твердыми как камень, констебль Джек Брэди двадцать пять лет служил в полиции. Четверть века возни с человеческими пороками во всех их проявлениях, ежедневные встречи с грязью, мерзостью, вырождением человеческого духа сделали его грубым и озлобленным человеком, который уже ни во что не верил. Но потом с ним произошла любопытная метаморфоза. Как-то группа негодяев, которые теперь все вместе отбывают двадцатипятилетний срок в одной из тюрем ее величества, спустили его с лестницы, да так, что он сломал ногу в двух местах и проломил череп, и оставили умирать на глухой улице.
Ветер гонит парашютистов к лесу, но советский летчик умело подтягивает стропы, тормозит снос и дает противнику приблизиться к себе. Гущин, а это был он, уже видел глаза немца и вытащил из кобуры \"ТТ\". Но немец, догадавшийся о его намерении, успел выстрелить первым. Пуля пробила рукав комбинезона Гущина. Завязалась необычная воздушная дуэль. Оба изобретательно маневрируют, но ни одному не удается избежать пули.
Многие от такой травмы наверняка бы умерли, но только не Джек Брэди. Уже и священника призвали, и отходную молитву прочитали, но все же хирурги, терапевты и медицинские сестры победили, и через три месяца он вернулся на службу, но только с чуть заметной хромотой на левую ногу.
На землю падают два бесчувственных тела. В глазах немца остановилась жизнь, и черный парашют обволакивает его крепом. И Гущина накрыло белым саваном парашютного шелка...
Вернулся вроде таким же, но совсем другим. Заметили, что он стал более охотно улыбаться. Брэди был по-прежнему исправным полицейским, но, казалось, теперь он стал понимать все по-другому, будто через свои страдания обрел сочувствие к другим.
...Госпитальная палата Лежит забинтованный, как мумия, Гущин. Видны лишь его большие, блестящие глаза Сестра раздает почту. Протягивает Гущину маленький, неумело склеенный конверт. Тот неловко вскрывает его толстыми от бинтов пальцами, с удивлением разглядывает незнакомый, крупный, полудетский почерк.
Девушка с трудом поставила подпись внизу листа под напечатанным на машинке текстом, он помог ей подняться на ноги и кивнул женщине-констеблю.
\"Здравствуйте, дядя Сережа! Поздравляем вас с замечательной победой прорывом ленинградской блокады. Ваша мама заболела немножко, и я пишу за нее, только вы, пожалуйста, не беспокойтесь\"... Гущин пропустил несколько строк и заглянул в конец письма \"До свидания, дядя Сережа, побеждайте скорее фашистов и приезжайте домой. Ваша любящая Маша\"...
— Теперь у вас все будет хорошо, дорогая. Страшное позади.
- Удивление и усмешка в глазах Гущина...
Девушка вышла, тихо всхлипывая, а Миллер вошел с телетайпной лентой в руках.
- Сергей Иванович! - послышался голос Наташи. - Куда вы исчезли? Вернитесь!..
— Не очень-то расточай свои симпатии к ней, Джек. Я только что говорил с криминальным регистрационным отделом. Она там числится. У нее четыре судимости, включая воровство, соучастие в кражах, проникновение в жилища и незаконное хранение наркотиков. В довершение всего она числится в бегах из исправительного дома в Петерхилле с ноября прошлого года.
- И правда, исчез, - смущенно улыбнулся Гущин. - Прошлое - как западня... Ну да бог с ним!.. Хотите я покажу вам свой Ленинград, вы не знаете такого Ленинграда.
Он с отвращением бросил телетайпный листок на стол.
- Где он находится, ваш Ленинград?
— Мы определенно должны принимать все это во внимание.
- В переулках, в маленьких двориках, на задах знаменитых зданий, а иногда прямо посреди Невского, только его не замечают, как часто не замечают того, что рядом.
— Но это не может служить оправданием того, что Мацек с ней сделал, — возразил Брэди. — Несмотря ни на что, она все-таки маленькая испуганная девочка.
- Сергей Иванович, милый, да нам дня не хватит! Гущин оглянулся. Они стояли возле знаменитого Стасовского здания, служившего некогда казармами. От Кировского моста на большой скорости приближалось такси. Кошачий глазок над счетчиком свидетельствовал, что такси свободно.
— Тишина и покой — вот что мне теперь нужно, — заявил Миллер. Он зевнул и потянулся за сигаретой. Но пачка оказалась пустой, и он со вздохом смял ее. — Господи, какая длинная ночь!
Гущин замахал руками, но такси мчалось, не снижая скорости, не сворачивая к тротуару, и тогда Гущин выбежал на мостовую, преградив такси путь.
Брэди согласно кивнул, раскуривая трубку:
Наташа испуганно вскрикнула.
— Ну теперь уже немного осталось.
Таксист нажал на все тормоза, но машину протащило юзом почти до самых ног Гущина
Открылась дверь, и в сопровождении молодого констебля, проходившего испытательный срок, вошел Мацек. Поляк плюхнулся на один из жестких деревянных стульев у стола, а Миллер обратился к молодому констеблю:
- С ума сошел? - заорал на него таксист. - Отвечай за тебя!
— Мне бы чайку и пачку сигарет. Не посмотрите ли, что там есть у нас в буфете?
- Не шуми, браток! - весело сказал Гущин и распахнул перед Наташей дверцу.
Молодой констебль поспешно пошел выполнять просьбу, он считал Миллера своим кумиром. Еще бы, Ник Миллер! У него юридическая степень, и он всего за пять лет службы сумел стать сержантом. Говорили, бизнес его брата позволял ему вести такой образ жизни, какой другим полицейским офицерам и не снился, а он — тут.
Наташа села в машину, Гущин - рядом с ней.
Как только дверь закрылась, Миллер обернулся к Мацеку:
- Давай прямо, браток, - так же весело сказал он. Ошеломленный решительностью клиента шофер с лязгом включил скорость. Машина тронулась...
— Ну теперь ты, подонок. Приступим к делу.
...Сменяются планы Ленинграда. Вначале машина кружится в центре, и Гущин радостно сообщает Наташе:
— А мне нечего сказать, — тупо ответил Мацек.
- Кваренги - Оловянные ряды. Опять Кваренги - старая аптека... вон, видите, в перспективе дом с колоннами, это тоже Кваренги...
Брэди резко рассмеялся, и наступила тишина.
Мацек украдкой взглянул на Миллера, который внимательно рассматривал ногти, а потом с безнадежностью признался:
Наташа с интересом наблюдает за Гущиным, ее радует и чуть удивляет эта юношеская увлеченность пожилого человека.
— Ну хорошо, я ее немного стукнул. Проклятая маленькая шлюха. Сама напросилась.
Шофер вдруг резко свернул к какому-то неважному зданию нынешнего века, стилизованному под старину.
— Почему стукнул? — требовательно спросил Брэди.
- Куда вы? Нам прямо! - вскрикнул Гущин.
— Я взял ее в свой дом, — ответил Мацек. — Дал ей кров и еду, дал все лучшее, что имел. И застукал ее, когда она в два часа ночи обшаривала мой бумажник, забирая часы и все ценное, что попадало ей под руку. И что бы вы сделали на моем месте?
- А вон этот... как его? Кваренги, - сказал шофер. Наташа засмеялась.
Он выглядел искренне обиженным, и Миллер взял в руки заявление девушки.
- Давайте на Литейный.
— Она утверждает здесь, что вы жили вместе целых пять недель.
- А там Кваренги нету.
Мацек с готовностью кивнул:
- Когда-то был, да еще какой! Сгорел в революцию. Но там есть кое-что другое. Поехали!..
— Я же дал ей все лучшее, что имел.
...Они остановились возле невзрачного дома, во дворе которого находились винные подвалы и складские помещения. Тяжелые першероны тащили платформы с винными бочками, туго набитыми мешками и прочей кладью.
— А как насчет мужчин?
- Не выключайте счетчик, - сказал Гущин. - Мы скоро.
— Каких мужчин?
- Не слишком живописное место, - заметила Наташа.
— Тех самых, которых ты приводил к себе каждую ночь. Мужчин, которые звонили, когда им требовалась женщина.
- Подождите, - сказал Гущин, увлекая ее в глубь двора.
— Извините меня, — возмутился Мацек. — Разве я похож на сводника?
Они миновали бочкотару и штабеля полуразбитых ящиков, проскользнули под грустной лошадиной мордой, обогнули какую-то накрытую брезентом гору и оказались возле чугунных, никуда не ведущих воротец. Рисунок воротец, некогда принадлежавших ограде давно сгинувшей городской усадьбы, был дивно хорош: изящно стилизованные цветы, виноградные кисти, вьюнок, плющ.
— Не вынуждай меня отвечать на этот вопрос, — напрягся Миллер. — Ты последние две недели держал девушку под замком. Когда она больше не выдержала, ты избил ее и вышвырнул вон.
- Чудо! - от души восхитилась Наташа - Как вы это открыли?
— Попробуйте доказать.
- Если б я!.. Воротца есть в книге \"Старый Петербург\", но там они существуют в другом пейзаже. И, признаться, попав сюда впервые, я хотел было повернуть назад... Слава богу, что не повернул, - добавил он серьезно.
— А мне и не надо доказывать. Ты же сказал, что жил с ней как муж с женой.
- Какой вы милый! - так же серьезно сказала Наташа. Гущин смутился.
— Ну и что из этого? У нас ведь свободная страна.
- Кваренги? - раздался за их спиной голос шофера. Его захватило это путешествие в прошлое.
— Но ей только пятнадцать.
- Нет, сказал Гущин. - Я склонен думать, что это Фельтен. Помните, решетку Летнего сада?
Лицо Мацека сразу же стало серым.
- Еще бы! - сказал шофер и задумчиво добавил: - Может, и Фельтен, кто их, к дьяволу, разберет!
— Не может быть.
- Теперь вы понимаете, что я имел в виду под \"моим Ленинградом\", спросил Гущин, когда они двинулись назад к машине.
— Да нет, так и есть. У меня ее личная карточка.
- Да, - она улыбнулась, - мне нравится этот незнакомый город.
Мацек в отчаянии повернулся к Брэди:
Они сели в машину, и тут в поле зрения Гущина случайно попал счетчик. У него вытянулось лицо.
— Но она не сказала мне.
- Заедем на минуту на вокзал, - обратился Гущин к шоферу...
— Какой жестокий мир, правда, Мацек? — усмехнулся Брэди.
...Гущин наклонился к билетной кассе.
Но поляк уже сумел обрести самообладание.
- Поменяйте мне, пожалуйста, мягкую \"Стрелу\" на пассажирский некупированный, - попросил Гущин.
— Требую адвоката.
Старая, видавшая виды кассирша посмотрела на него поверх очков и сказала осудительно:
— Собираешься сделать заявление? — спросил Миллер.
- Эх вы, господа командировочные, вечно до последней копейки проживаетесь.
Мацек зло посмотрел на него через стол:
- А как же, - сказал Гущин. - Гулять так гулять! Он получил билет и денежную разницу и засунул все это в старый потертый бумажник, где уныло помещалась одинокая десятка...
— Вы что, обалдели?
- А теперь на Васильевский остров! - сказал Гущин шоферу.