– Полностью с вами согласен, – сказал Беренсон. – Прикажете отправить туда разведчиков?

— Ваша любовь должна быть справедливой, — сказала она серьезно и мягко. — Оставьте судороги слепых чувств другим. Вы же не такой, вы рыцарь. Я так вам верю! У меня нет ничего, кроме вас.

— К сожалению, у вас есть прошлое, — сказал он ледяным тоном и сразу вышел, громко хлопнув дверью.

– Будьте так добры, – ответил Антонов. – А я выделю вам для поддержки эскадренные авианосцы. Потом я оставлю несколько тяжелых кораблей прикрывать узел пространства, ведущий в Новейшие Новые Гебриды, а с остальными двинусь вслед за вашим авангардом. – Потом Антонов с мрачной усмешкой добавил: – Корабли фиванцев, появившиеся из этого узла пространства, больше туда не вернутся.



– Это точно, – сказал Беренсон, и Ктаар заметил, что впервые за все время знакомства эти два адмирала улыбнулись друг другу.

Впрочем, дверью хлопнул не он, а сквозняк. Окно было открыто, и белая занавеска на миг вспучилась животом беременной женщины. Не хватало еще, чтобы он хлопал дверьми, — омерзительный, ненавистный ей с детства жест, каким ее отец, слабый и раздражительный, завершал все объяснения с матерью. Было что-то символическое в вульгарном шуме, поставившем точку на злом и безнадежном разговоре. Но что значила его завершающая фраза и, главное, тон, каким она была произнесена? Желание, чтобы последнее слово осталось за ним? Боязнь, что он слишком рано капитулировал? Какое-то созревшее в нем решение?..



Без законных оснований

У Дагни разболелась голова — впервые после берлинских бдений под стреляющее в небо шампанское. От игристого этого напитка голова по утрам разламывается, и надо немедленно что-то выпить, дабы уцелеть. Эдвард говорил: по утрам пьешь, чтобы протрезветь, весь остальной день — чтобы напиться. Как только выдерживала она такую жизнь?..

Сидя на флагманском мостике, Ханна Аврам изучала последние отчеты с кораблестроительных заводов и вновь удивлялась тому, какие невероятные перемены произошли с Ричардом Хезелвудом за последние тяжелые месяцы. Разумеется, недоброжелатели сказали бы, что потеря поддержки правительства Нового Данцига не оставила ему выбора и он волей-неволей перешел на ее сторону, но сама Ханна так не думала. Целый месяц после того, что президент Вышинский упорно именовал «военным переворотом», Хезелвуд злился на Ханну и неохотно шел на сотрудничество с ней, но, когда защитники Данцига отбили первую попытку фиванцев проникнуть в эту звездную систему, не потеряв при этом ни одного корабля, Хезелвуда как подменили.



Вторую вылазку фиванцев удалось отбить почти так же легко, как и первую, но вот за третью победу пришлось заплатить дорогой ценой. Ханна оглядела мостик, и у нее опять защемило сердце. В третий раз она наделала много ошибок. И в первую очередь слишком поздно открыла огонь. Во главе эскадры фиванцев шли линейные крейсера типа «Конго». Уже потом Ханна поняла, что они были захвачены в Лорелее, но тогда внезапное появление кораблей ВКФ Земной Федерации привело ее в замешательство. Фиванцы первыми открыли огонь, а она все еще старалась убедить себя в том, что это не друзья, а враги.

Она приняла таблетку от головной боли, снотворное и до ужина избавила себя от мыслей, памяти, сожалений, страхов. Проснулась уже в сумерках, слышала, как он, стучался, негромко, но настойчиво, и не отозвалась. Дверь не была заперта, в чем легко убедиться, повернув ручку. Конечно, он не сделал этого, ибо все равно не позволил бы себе войти без разрешения. Обычная деликатность вернулась к нему. Он выздоровел и опять был ее белым рыцарем. Жаль, что уже не скажешь без страха и упрека. Прозвучали взаимные злые упреки страх поселился между ними. Она и сама, не знала почему не откликнулась на его терпеливый призыв. Ей очень хотелось есть, да и надоело валяться в душном застойно нагревшемся за день номере. Дагни осторожно, чтобы не скрипнули рассохшиеся половицы, подобралась к окну и ощутила слабый ток чуть остывшего воздуха. Прохлады еще не было, но вскоре ею повеет с повлажневших листьев дикого винограда, платанов, пирамидальных тополей. Хорошо бы окатиться холодной водой, надеть легкий костюм из холстинки и спуститься в духан, где пресные лепешки и кислое вино, молодая баранина на вертелах, пахучие травы и острые соусы, крепкий кофе в медных кувшинчиках, но лучше перемочь это желание и взамен соблазнительных яств принять еще таблетку снотворного, избавляющего от голода и жажды.

Кроме того, Ханна не догадалась, что фиванцы могли разработать свои собственные тяжелые ракеты. Поэтому первые же залпы головных кораблей противника с внешней подвески разнесли на куски ее любимый «Дюнкерк». «Киров» уцелел, хотя и получил тяжелые повреждения. Как ни странно, более двух третей команды «Дюнкерка» спаслось, но потеря этого корабля стала тяжелым ударом для Ханны, и справиться с этим ей помог не кто иной, как Дик Хезелвуд.



Она так и сделала, но сразу поняла, что сон заставит себя ждать. Недавнее тягостное, ничего не объяснившее объяснение растревожило ее больше, чем можно было ждать. В речи проскользнули новые ожесточенные нотки, характер Баярда повернулся незнакомыми гранями, и озадачил уход, нарушивший традицию их размолвок. И было еще что-то остро неприятное, чему она не находила названия.

Ханна до сих пор вспоминала, с каким удивлением Дэнни Магир слушал Хезелвуда, критиковавшего ее действия. Бывший начальник фортификационного командования Данцига делал это достаточно уважительно, но без малейших следов прежнего подобострастия. Она сама очень переживала то, что так долго колебалась и не открывала огонь. А еще она корила себя за то, что не стала строить в первую очередь корабли, вооруженные тяжелыми ракетами. Из-за этого «Дюнкерку» и «Кирову» пришлось бороться с линейными крейсерами противника в одиночку, а те сразу по выходе из узла пространства открыли огонь тяжелыми ракетами на предельной дистанции. Та же уверенность в отсутствии у фиванцев тяжелых ракет заставила ее приказать своим кораблям нести на внешней подвеске только ударные ракеты.



Своим приказом Ханна исключила на внешней подвеске «Дюнкерка» ракеты для расширения энергетического поля, подписав тем самым этому кораблю смертный приговор. С помощью таких ракет можно было искусственно расширить энергетическое поле линейного крейсера, заставив неприятельские ракеты взрываться преждевременно, но Ханна пожалела места для этого оборонительного оружия. Она самонадеянно полагала, что фиванцам нечем достать ее линейные крейсера, поэтому заменила оборонительные ракеты на ударные, чтобы сразу же нанести противнику как можно больший ущерб. Из-за этого ее линейные крейсера были выведены из строя еще до того, как в бой вступили сопровождавшие их корабли, располагавшие не столь дальнобойным оружием, и космические укрепления. В такой ситуации можно было считать, что и ей самой чудом удалось спастись.

Дурные чувства не застаивались в душе Дагни. Она не держала зла на Баярда, и сейчас ее томили не злоба, не обида, а неодолимое, зудящее стремление разобраться в случившемся. Что-то ложное, не соответствующее его сути проглянуло в Баярде. Ну зачем ему тягаться с теми, великими и безумными? Ведь его гланавное преимущество в простоте и заурядности, не надо бояться этого слова. То и жизнеспособно на земле, что истинно служит делу жизни, что заурядно. Все отклонения, какими бы яркими, блистательными они ни казались, уродливы. Единственное оправдание исключительных личностей в том, что они развлекают обывателей. Как ни парадоксально, но дело обстоит именно так. И надо брать их прекрасное искусство, но боже упаси сближаться с человеческой сутью. Уж она-то знает, чем за это расплачиваются. Ее душа устала, она не хочет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало о них. И так они слишком властно, неумолимо властно лезут в память. А сегодня Баярд впервые грубо, прямо и бездарно да еще завистливо заговорил о них. Она-то думала, он их в грош не ставит, и презирала за тупое высокомерие и вместе ценила это его свойство, препятствующее появлению призраков. А он, оказывается, ведет счет с прошлым, и туда обращена его ревность. Случайные людишки, громоздящиеся вокруг, — лишь повод, чтобы устремиться ревнивым чувством к теням минувшего. Зачем он так усложняет свой образ? На своих широких плечах он должен нести мир тишины, добра и покоя, залитый ясным дневным светом. Лишь сойдясь так близко с гениями, начинаешь по-настоящему ценить простых людей. Упаси его Боже от заразы демонизма!. В любом обличье демонизм невыносим, но нет ничего хуже заимствованного, поддельного демонизма.

Впрочем, Хезелвуд проанализировал ситуацию достаточно хладнокровно. Он указал на ошибки Ханны, но при этом отметил, что победой они обязаны ей же, потому что она настояла на усилении минных полей вокруг узла пространства. Данцигские минные заградители почти в четыре раза повысили их плотность. Конечно, разместить спутники-истребители в самом узле пространства было нельзя, потому что их засосало бы в него и они были бы разрушены там гравитационными перегрузками, но именно плотные минные заграждения не позволили фиванцам продвинуться в глубь Данцига. Оказавшись запертыми у самого узла пространства, они не смогли лавировать, уклоняясь от ракет. Сосредоточив же огонь на линейных крейсерах Ханны, они дали космическим укреплениям время привести их оружие в боевую готовность. В конечном счете фиванцы потеряли восемь линейных, четыре тяжелых и шесть легких крейсеров, а защитники Данцига отделались потерей «Дюнкерка», «Атаго» и трех эсминцев, а также тяжелыми повреждениями «Кирова» и двух космических фортов. Коммодор Ричард Хезелвуд не преминул язвительно заметить, что это хоть и не блестящая, но все-таки победа.



Наконец она уснула…

Он был прав, и Ханна была благодарна ему за поддержку. Он также заслужил ее похвалу за ревностное выполнение своих обязанностей координатора кораблестроительных заводов. Ханна однажды подумала, что его с самого начала нужно было перевести не в фортификационное командование, а в Бюро кораблестроения. В своей новой должности Хезелвуд чувствовал себя как рыба в воде и с нескрываемым удовольствием шпынял Виктора Токарева и его компаньонов. Благодаря сотрудничеству с экономическим и промышленным секторами мира Данциг, Хезелвуд знал, кто за что отвечает в этой звездной системе, и охотно разыскивал самых полезных для Ханны людей. К своему огромному удивлению, она и Дик Хезелвуд стали друзьями. А ведь упомяни кто-нибудь о такой возможности в момент их первого знакомства с Хезелвудом, она просто расхохоталась бы этому человеку в лицо.

Утром, за завтраком, они вели себя так, будто ничего не произошло. Вчерашнего не касались. Возможно, это было неправильно. Ведь были сказаны жестокие, ранящие слова, нарушены какие-то табу, что-то кончилось, что-то новое начиналось, и разве можно с легкой или даже отягощенной душой молчаливо вернуться к прежней форме отношений? Ну, а разве объяснения на холодную голову что-нибудь дают? Сказанное в запальчивости, в гневной схватке оправдывается раскаленным, неуправляемым чувством. Черствые именины ссоры куда опасней: тут правит ничего не забывающий разум. И возможно, они были правы, не выясняя отношений, не играя в испытанные игры: раскаяние, взаимопрощение, борьбу великодуший. Да ведь бывает в жизни и такое, когда любой путь ведет только к поражению…

Ханна снова погрузилась в изучение файлов на экране монитора. Ее новый флагман, линейный крейсер «Харуна», и однотипные корабли «Хиэй», «Рипалс» и «Аляска» были самыми крупными боевыми единицами, вышедшими из доков данцигских кораблестроительных заводов. Когда в будущем месяце в строй войдет «Фон дер Танн», четвертый корабль этого типа, все они, вместе с «Кировым», станут мощной эскадрой! Ханне хотелось бы иметь хотя бы парочку действительно крупных единиц, оснащенных мощным энергетическим оружием, потому что каждая новая атака фиванцев была опаснее предыдущей, и она уже начинала побаиваться следующего столкновения, но имевшиеся в ее распоряжении ресурсы были все-таки ограниченными. Она и так рисковала, отдав значительную часть кораблестроительных мощностей под сооружение линейных крейсеров, строить более крупные корабли стало невозможно.



Впрочем, у Ханны уже было немало новых легких единиц для поддержки линейных крейсеров. Вряд ли ее эскадру можно было назвать «сбалансированной» по своему составу, но в Данциге приходилось защищать только один узел пространства, а ее «легкие корабли» несли на борту мощное оборонительное вооружение. У тридцати эсминцев, приспособленных для ближнего боя, которыми располагал Данциг, щиты были намного слабее, а броня – намного мощнее того, на что согласилось бы пойти Бюро кораблестроения до первой встречи с фиванскими лазерами. Легкие корабли поддерживали четырнадцать авианосцев типа «Оса», спроектированных лично бывшим начальником фортификационного командования в Данциге, – благодаря этим кораблям Ханна поняла, в чем истинное призвание Хезелвуда.

Баярд был подчеркнуто внимателен и старомодно любезен, отточенно вежлив — эдакий джентльмен в викторианском духе, Дагни же чуть-чуть, в строгих пределах хорошего вкуса притворялась девочкой, потерявшей в толпе мать. Каждому из них роль, взятая на себя другим, была удобна. К концу завтрака они загнали болезнь так глубоко внутрь, что оба искренне поверили в полное выздоровление.

Их нельзя было отнести к классу эскадренных авианосцев или хотя бы легких авианосцев ударного флота. Они были маленькими, не больше эсминца, и поэтому строились очень быстро. Они несли на борту не так много истребителей, как легкие авианосцы типа «Эссекс», но не меньше, чем старые авианосцы типа «Пегас». Кроме того, Ханна благодарила Бога за то, что у экипажей ее космических истребителей было достаточно времени для боевой учебы. С помощью пилотов немногочисленных машин, базировавшихся на космических фортах, Ханна стала быстро готовить новые экипажи штурмовиков, а Дэнни Магир придумал, как наилучшим образом использовать имеющиеся истребители с помощью метода, применявшегося Ригельским протекторатом во время Третьей галактической войны. У Ханны было более трехсот истребителей, базировавшихся на планете, на орбитальных фортах и в нескольких крайне тихоходных орбитальных ангарах. В случае сражения Ханна намеревалась использовать старый ригельский прием переброски истребителей с одного маленького авианосца на другой, туда, откуда они смогут нанести удар по противнику. Этот метод требовал отличной координации действий всех участников такой операции, но на учениях все шло гладко.



Ханна вздохнула, закрыла файл с кораблестроительными отчетами и откинулась в кресле. Дик координировал работу заводов, капитан Тинкер командовал космическими укреплениями, Билл Ян выполнял обязанности командующего флотом; благодаря этому она наконец могла обратиться к политическим вопросам, которые должна была решать в качестве губернатора системы Данциг. Здесь ей также сопутствовала удача. Юридический консультант Ханны Рихенда Бандаранайк оказалась способной на чудеса юридической эквилибристики. Она была умна и изворотлива. Поэтому гражданские обязанности Ханны сводились главным образом к тому, чтобы ставить подпись на составленных Рихендой документах. Вышинский с Токаревым с ужасом убедились, что Бандаранайк не моргнув глазом сможет выполнить любое пожелание Ханны, найдя юридическое основание, к которому будет не подкопаться.

Они ездили осматривать очередное ущелье, и Дагни заставляла себя не улыбаться голубоглазому красавцу проводнику, не прибегать к помощи его руки, плеча, чтобы переступить какой-нибудь завал, прыгнуть с камня на камень. Беспомощно звала она на помощь Баярда, и он не заставлял себя ждать. Приятно было опереться на его твердое плечо. Поколебленное чувство надежности, защищенности вновь окрепло. Вернулось доверие, и душа ее стала нежной и легкой. А кто подарил ей эти мгновения упоительной беспечности после стольких лет терзаний и бурь? Милый, милый Баярд!..

Как Ханна и предполагала с самого начала, наибольшие проблемы возникли с людскими ресурсами. Население Данцига было не слишком велико, и вербовать экипажи для новых кораблей и техников для их обслуживания оказалось не так-то просто. Однако ее приятно удивила положительная реакция местного населения на ее начинания. Ханна злорадно думала о том, что, несмотря на деньги Токарева, нынешнему правительству, зараженному пораженческими настроениями, придется очень нелегко на следующих выборах. Вышинский по-прежнему не проявлял особого желания сотрудничать с Ханной, начиная каждый разговор с протеста против ее «бессовестной узурпации полномочий гражданских властей». Впрочем, граждане Данцига, кажется, не очень расстраивались по этому поводу. Ханне даже не пришлось вводить воинскую повинность. В ее распоряжении оказалось столько добровольцев, что учебные центры не успевали их готовить.



Ханна потянулась, взглянула на хронометр, устало улыбнулась и позвонила стюарду, чтобы он принес еще чашку кофе. Было уже поздно. Хотя ее помощники и трудились не покладая рук, рабочего дня на все не хватало. Бремя политической и военной ответственности за существование целой звездной системы оказалось тяжелее, чем она думала. Иногда Ханне хотелось, чтобы Космическое адмиралтейство и Законодательное собрание не одобрили ее действий. Когда ее с позором отправят в отставку, она наконец сможет позволить себе роскошь поспать подряд целых шесть часов!

Порой она ловила на себе его странный, боковой, подозрительный взгляд. Ей становилось не по себе от этого подглядывания, но она гнала прочь беспокойство. Не надо копаться в мелочах случайных впечатлений, как воробей в навозной куче. Ну, воробей хоть зернышко себе нахлопочет, а чересчур дотошный аналитик останется при навозе без съедобных зерен. Нельзя, нельзя так подробно жить, каждое лыко в строку ставить. Наверное, он хочет убедиться, что она действительно отбросила вчерашнее, возможно, слегка завидует ее отходчивости, немелкости. Пусть смотрит, пусть удивляется, пусть завидует, ему это только на пользу. Надо уметь сметать мусор с души. Она это умеет, а ему предстоит научиться.

Стюард принес кофе, и Ханна, с наслаждением потягивая горячий напиток, принялась научать очередной отчет. «Боже, как я устала!» – подумала она.





* * *

Дагни искренне была уверена, что до конца, до пылинки разделалась со всем дурным. Аксиома здравомыслия: ничто не исчезает в материальном мире. Дух, как известно, неотделим от материи и, стало быть, подчиняется тем же законам: ничего не исчезает в жизни духа, только меняет форму. И если бы Дагни могла наблюдать себя со стороны, то, возможно, обнаружила бы в своем поведении, в еле приметных штрихах, а порой и в резких смещениях воздействие неких новых сил…





Ханна подпрыгнула в кресле от душераздирающего воя сирены и невольно выругалась, ошпарившись кофе. Боевая тревога! Ханна обеими руками оттолкнулась от стола с компьютером и развернулась к боевому дисплею.

И в тот вечер в дымно-пахучем духане, куда их пригласили инженеры-железнодорожники (один из них оказался знакомым Баярда), Дагни, вновь охваченная радостью бытия, в привычной роли пользующейся успехом женщины была неведомо для самой себя немного другой Дагни, чем прежде, когда на стволе ее душевной жизни не насеклось последней зарубки. Она бы искренне удивилась, если бы узнала, что ее свободные, уверенные манеры отдают вызовом. Как будто она доказывает кому-то: да, я такая!

Световые обозначения ее кораблей мигали и менялись, по мере того как те стремительно приходили в полную боевую готовность. Все внимание Ханны было приковано к точкам, появлявшимся из узла пространства, ведущего в Сандхерст. Если в прошлый раз во главе фиванской эскадры шли земные линейные крейсера типа «Конго», то теперь в состав авангарда противника входило шесть земных эсминцев типа «Акула», явно когда-то захваченных неприятелем. Ханна хмуро сдвинула брови. На этот раз им ее не провести!



– Дэн! Переведи минные поля в ручной режим! Даже если фиванцам удалось починить на захваченных кораблях системы распознавания «свой-чужой», им все равно не обмануть спутники-истребители, из которых состоят минные поля, потому что теперь Ханна сама сможет приказать им открыть огонь!

Она много пила, уверенная, что вино на нее почти не действует, лишь прибавляет блеска зрачкам и яркости улыбке. Возбуждал успех, восторженные взгляды мужчин, атмосфера вспыхнувшего между ними соперничества, сознание, что она вновь стала центром, вокруг которго вращаются миры надежд, вожделений, самолюбий. Она испытывала тот давно забытый подъем, который превращал ее не в красавицу — о нет! — в женщину полотен Мунка. И тот, кто хоть раз видел такое вот вознесенное лицо Дагни, потом уже не мог видеть ее другой: поблекшей, усталой, безразличной.

– Слушаюсь!.. Минные поля в ручном режиме!



– Если противник не попадет на минные поля, мы достанем его ракетами. Незачем терять истребители или приближаться к противнику на расстояние действия энергетического оружия.

Ах, как весело было Дагни за длинным деревянным отскобленным столом, уставленным горами мяса и зелени, бутылками и кувшинами! И пусть Баярд слышит, как поет ее ни в чем не повинная, но свободная, лишь добру покоряющаяся душа. Она радостно принимала пустоту велеречивых тостов, искреннее восхищение и двусмысленные комплименты, робкое и нагловатое ухаживание, слишком пламенные взгляды и слишком затянувшиеся для простой галантности поцелуи в запястье — в наказание за дерзкую выходку. Конечно, мужчины не были безукоризненны в своем поведении — шумны, развязны, — чему способствовала и неясность семейного положения Дагни (в России с этим считаются), и раскованность ее манер, и самое место кутежа, и обилие крепкой чачи и красного вина. Дагни все это не смущало, ее прежние друзья тоже не отличались в подпитии сдержанностью, правда, и вульгарности в них не было. Но нельзя же требовать от кавказских инженеров тонкости Мунка или Пшибышевского. В них была своя грубоватая живописность. И трогала их мгновенная наивная влюбленность. Они хмелели не столько от возлияний, видимо привычных их крепким головам, сколько от ее присутствия. Быть может, не стоило старшему из них так низко наклонять к ее груди седеющий бобрик, скашивая за корсаж темный маслянистый глаз; не стоило и другому, молоденькому, безусому, неловко — все заметили — подсовывать ей записочку, которую она тут же порвала, не читая, да и другим следовало бы несколько умерить тщетный пыл. Но, радостно защищенная угрюмым прищуром Баярда и собственной неуязвимостью, она не считала нужным мещански одергивать назойливых ухажеров и даже шепнула молоденькому инженеру, готовому расплакаться от неудачи и унижения:

– Вас понял! – Дэнни Магар несколько секунд вглядывался в экран своего дисплея, а потом сказал: – Цели найдены.

— В другой раз будьте хитрее, — чем спасла от отчаяния юную душу.

– Огонь! – негромко приказала Ханна.





Вообще все кончилось куда благополучней, чем можно было ожидать по накалу страстей. Кого-то, наиболее шумного, увели, кого-то, наиболее ослабевшего, унесли, кто-то и сам ушел от греха подальше, остальным же пожилой инженер с бобриком, как-то разом протрезвев, скомандовал:

— Внимание, господа! Последний бокал за здоровье прекрасной дамы! Нам скоро в путь!..

* * *





Капитан Жоржетта Мюллер, командовавшая девятнадцатым дивизионом эсминцев, не веря своим глазам смотрела на дисплей. Как и весь личный состав ее дивизиона, она полагала, что, оказавшись в Данциге, почти сразу погибнет. Конечно, иногда можно застать защитников узла Пространства до такой степени врасплох, что они бросаются наутек без единого выстрела, но особенно надеяться на это не приходится. Значит, шансов вернуться в Сандхерст у ее эсминцев практически нет! Капитан Мюллер и ее люди были готовы умереть, выполняя свой долг, но уж никак не ожидали увидеть то, что предстало их взорам.

И вот она уже в своем номере расчесывает перед зеркалом недлинные густые русые волосы. На душе как-то смутно после испытанного подъема, кажущегося сейчас несколько искусственным, к тому же Баярд, проводив ее до дверей, не вошел и даже не пожелал спокойной ночи, а сразу метнулся к своему номеру. Неужели он опять примется за вчерашнее? Господи, какая духота! Да нет, быть не может. Просто выпил лишнее. Он не умеет пить. Прежде его норму составлял бокал шампанского да рюмка ликера к кофе. Правда, поездка в Грузию расшатала этого трезвенника, да и кто устоит перед местной лозой! Он перебрал сегодня, а у него слабый мочевой пузырь. Освободится и придет. Никуда не денется. Прошлую ночь она спала одна, а Баярд слишком прилежный любовник, чтобы манкировать своими правами ради пустой обиды. И он действительно пришел, без стука, чего за ним сроду не водилось, бледный, всклокоченный, в расстегнутой сорочке, левая рука закинута за спину, в правой недоставало пистолета для полного сходства с дуэлянтом.

Да тут же десятки кораблей! И все земные! И даже opбитальные форты – целые и невредимые! Не может быть! Данциг пробыл в полной изоляции двадцать пять земных месяцев, а до войны, кроме космических фортов, здесь было всего шесть эсминцев! Откуда же взялись все эти корабли?!

— Что с вами?..

– Господин капитан! – Голос оператора сканера прервал мысли Жоржетты. – Эти линейные крейсера навели на нас свои ракеты!

— Так дальше продолжаться не может! — Его трясло с головы до ног. — Вы осрамили меня, втоптали в грязь мою честь!..

Жоржетта повернулась к офицеру связи:

О господи! Почему он говорит готовыми фразами из второсортной беллетристики? Он же вращался в кругу Пшибышевского, посещал Ягеллонский университет, столько времени провел с ней. Ну, будь его гнев надуманным, притворным, куда ни шло, да нет же, он искренен, вот что ужасно!

– Свяжите меня с их командиром! Скорее! Передавайте открытым текстом!

— Перестаньте декламировать!.. Да еще так бездарно!..

Офицер связи, не утруждая себя ответом, уже стучал по клавишам, а побледневший оператор сканера еле слышно прошептал:

— Ах, вот как!..

– Они открыли огонь!

Пистолет был у него не в правой, а в левой руке, спрятанной за спину. Маленький, дамский пистолет.





* * *



– Первый залп пошел, – дрожащим голосом доложил коммандер Магир. – Цель будет поражена через двадцать пять секунд.

Ханна что-то буркнула, пристально наблюдая за дисплеем. Ну вот вам и конец, уроды! Нечего было посылать сюда эсминцы без прикрытия! Неужели вы надеялись снова меня провести?!

Ну вот, наконец-то! Давненько она этого не видела. Что за страсть у мужчин к огнестрельному оружию? Это у них с детства — мальчишеское увлечение пугачами. Интересно, всем сколько-нибудь стоящим современным женщинам приходится часто быть под пистолетом или только ей так повезло? Неужели ему не стыдно разыгрывать эту комедию? Что простительно безумцам, не отвечающим за свои поступки, то непростительно здравомыслящему обывателю. У тех все было всерьез, глаза блуждали, на губах пузырилась пена, смертельная бледность заливала лицо, и при этом они никому не причинили вреда. Легенды оставим в покое. Их пули либо, оставались в стволах, либо летели мимо, как и тяжелые вазы, куски мрамора, пущенные в голову друга, в мгновение ока ставшего злейшим врагом, как и проблескивающая мимо горла соперника или изменницы смертоносная сталь. Милые сумасшедшие, они не могли никого убить. И вовсе не потому, что им не хватало силы, смелости или умения. Стриндберг был смел и решителен, Пшибышевский ловок и быстр, у Мунка гибкая, как сталь, рука и острый глаз, просто они не могли отнять жизнь у дышащего существа. Она подняла глаза и словно впервые увидела пустое лицо человека, с которым жила как с мужем и которого вовсе не знала. Недаром же она никак не могла запомнить его распространенной фамилии: Эмерих.

– Господин коммодор! – воскликнул офицер связи. – От них получено срочное сообщение.

Ханна кивнула. Фиванцы уже не раз демонстрировали умение виртуозно притворяться на коммуникационных каналах землянами. Даже если бы она колебалась всего несколько секунд, получив такое сообщение, они успели бы запечатлеть оборонительные сооружения ее системы и отправить их описание с курьерской ракетой. Эта информация очень пригодилась бы их кораблям, следующим во второй волне.



– Что за сообщение? – почти равнодушно спросила она.

– Это земляне. Сообщение подписано какой-то Жоржеттой Мюллер.

\"А ведь он может выстрелить! — вдруг поняла она, и чудовищная угадка на миг доставила радость. — Может убить!..\"

– Что?!

Ханна вскочила на ноги и перепрыгнула через пульт Магира, как чемпионка Земной Федерации по бегу с барьерами. Она подбежала к офицеру связи, повернула к себе маленький коммуникационный монитор и увидела на его экране лицо своей лучшей подруги по Военно-космической академии.





* * *



Так кто же все-таки сумасшедший: Мунк, Стриндберг, Пшибышевский или этот средний дурак, не ведающий ценности чужой жизни и вообще ценности чего-либо вне себя самого? Кого не страшит чужая боль, чужая кровь, чужая гибель. Так почему бы не выстрелить? Ведь это так приятно — выстрелить: гром, огонь, запах серы. С чего я взяла, что пахнет серой? Я же не знаю запаха выстрела. Сейчас узнаю. О нет, не успею узнать. Господи, я с ума схожу! Нет, нет, нет! Она любила жизнь, любила при всей своей усталости, измотанности, неудовлетворенности, при всех потерях и разочарованиях, но до той страшной минуты сама не знала, что так хочет жить. Она испытывала не страх под наведенной на нее глупой и роковой игрушкой, а одуряющее, распирающее сосуды, рвущее сердце, безумное желание жить. Быть, быть в этом тягостном и прекрасном мире, где все страдания выдуманы, ничтожны, смешны перед величайшим счастьем — дышать, просто дышать воздухом жизни.

Жоржетта Мюллер смотрела, как к ее кораблям мчатся ракеты. Все! Слишком поздно! Нет времени убеждать стреляющих, что перед ними друзья. Значит, ее кораблям все-таки суждено погибнуть!

– Расчеты противоракетной обороны – к бою! – хрипло приказала она, понимая, насколько это бессмысленно. Противоракетные лазеры нацелились на стремительно приближавшуюся тучу ракет, и Жоржетта прикусила губу. Несколько тяжелых ракет было уже сбито ее ракетами-перехватчиками, но этого было слишком мало. Потом огонь открыли лазеры.



И вдруг, когда головной ракете оставалось пролететь до цели каких-то девяносто километров, экраны оптических дисплеев на эсминцах потемнели, защищая глаза операторов от невыносимо яркой вспышки. Это стрелявшие дали восьмидесяти уцелевшим тяжелым ракетам приказ на самоуничтожение.



— Не надо!.. Не надо!.. Умоляю!.. Дорогой, милый, самый, самый любимый!.. Я буду хорошей, послушной, я так люблю вас! Я никого никогда не любила… Только вас, одного вас… Ну, миленький!..

* * *



Она рухнула на колени и поползла к нему, ломая руки.

Бортовой катер с «Харуны» пришвартовался в шлюпочном отсеке. Люк открылся, и из него вышла высокая стройная женщина в форме коммодора. Засвистела боцманская дудка, и караул встал по стойке «смирно». Ханна Аврам отдала честь знамени Земной Федерации, прикрепленному на переборке, а потом повернулась и приветствовала встречавшего ее коренастого капитана. Она никогда раньше не встречалась с Павлом Сущевским, но говорила с ним по каналу связи, передавая свои официальные рапорты для адмирала. Когда Сущевский и Аврам обменялись приветствиями, Ханна снова почувствовала, как внутри у нее все опустилось. Отсутствие адмирала Антонова в шлюпочном отсеке, а также его молчание в ответ на ее доклады не предвещали ничего хорошего.



– Коммодор Аврам, – ровным голосом сказал Сущевский, – адмирал Антонов просит вас пройти к нему в штабную рубку. Прошу вас следовать за мной.

Человек, целившийся из пистолета, целившийся безотчетно, без какого-либо ясного намерениа вдруг очнулся. Он увидел безумный, унизительный страх женщины, вечно возносившейся над ним, и понял, что она ждет выстрела. Она допускает, нет, она уверена, что он выстрелит. Он обрел странную силу в этой ее уверенности. Теперь он понял, что может выстрелить, а раз может, то и должен выстрелить. И рассчитаться за все, доказать раз и навсегда, чего он стоит.

Ханна кивнула и пошла рядом с Сущевским, стараясь придать лицу непроницаемое выражение и побороть непреодолимое желание засыпать капитана градом вопросов. Скоро, может даже слишком скоро, она все узнает, но пока не стоит выдавать своего волнения!



Они вышли из бортового электромобиля рядом со штабной рубкой. Сущевский вежливо пропустил Ханну вперед. Ну что ж, значит, с ней решили пока обходиться как с коммодором, а уж потом!.. С Антоновым она никогда не встречалась, но о нем ходили такие слухи, что Ханна понимала, какое удовольствие он получит, лично возглавив экзекуцию.

Он наклонился к женщине, отвел ее руку и выстрелил прямо в сердце. Как будто вылетела пробка от шампанского, так негромок был звук выстрела слабенького дамского пистолета.

Антонов с каменным лицом смотрел на застывшую у стола Ханну Аврам.



– Коммодор Аврам явилась по вашему приказанию! – четко доложила Ханна, и адмирал кивнул. Он с непроницаемым лицом изучал ее, и впервые за два года Ханна почувствовала себя неловко в форме коммодора. Широкоплечий, могучий, как гора, адмирал сидел за столом. Рядом с ним находились смуглая женщина в чине коммандера и… – Ханна не поверила своим глазам – орионец!

Несчастный Владислав сам не ведал, сколь многому научился у Дагни Юлль и трех ее незримых спутников. На другой день он покончил с собой в номере гостиницы.

Она с трудом отвела удивленный взгляд от усатого-полосатого и встала по стойке «смирно», прикидывая, как Антонов отреагирует на ее рапорты. Ей без всяких объяснений приказали прибыть к нему на борт «Госентана», находившегося в Сандхерсте. Это заставляло Ханну предположить, что события будут развиваться самым неблагоприятным для нее образом. Антонов славился не только склонностью нарушать правила, но и безжалостным отношением к их нарушителям. Теперь, глядя на него, Ханна прекрасно понимала, почему его прозвали Иваном Грозным.



– Коммодор! – Ледяной голос Антонова напоминал гул надвигающегося землетрясения. – Вы хоть понимаете, что чуть не убили тысячу двести человек на борту эсминцев ВКФ Земной Федерации?

Убитой было тридцать четыре года.

– Так точно! – Ханна уставилась в переборку над головой Антонова.

Август Стриндберг пережил ее на одиннадцать лет.

– Вам не кажется, – так же мрачно продолжал он, – что в будущем стоит внимательнее идентифицировать корабли, по которым вы открываете огонь?

Станислав Пшибышевский — на двадцать шесть.

– Так точно! – повторила Ханна.

Эдуард Мунк — на сорок четыре года.

Что она могла сказать? Конечно, все это было ужасно несправедливо, особенно после ловушки, в которую ее чуть не заманили фиванцы! Но она могла понять Антонова. У нее самой до сих пор мороз пробегал по коже, когда она думала о том, что до гибели Жоржетты и всех ее кораблей оставались считанные секунды.



– Однако, – с непроницаемым лицом продолжал Антонов, – полагаю, что на этот раз мы можем оставить этот инцидент без последствий. Ведь и я сам не предусмотрел, что в Данциге может не оказаться фиванцев. Если бы такая возможность пришла мне в голову, я послал бы вместо эсминцев курьерские ракеты и ничего этого не произошло бы.

– Так точно! – снова сказала Ханна.

– Поэтому, – пробурчал Антонов, – давайте поговорим о других ваших действиях. Полагаю, вы согласитесь, что, сместив с должности старшего по званию офицера, вы поступили не вполне по уставу. Впрочем, вы не стали утруждать себя объяснениями и не сказали ему, что на самом деле он старше вас по званию.

Ханна промолчала. Сохранявший каменное выражение лица, адмирал усмехнулся одними губами.

– Кроме того, должен упомянуть вашу невероятную, я бы сказал беспрецедентную, интерпретацию конституционного законодательства. Судя по всему, у вас крайне изобретательный юридический консультант.

– Господин адмирал, я беру на себя полную ответственность за все происшедшее! Коммандер Бандаранайк действовала по моему приказу!

– Понятно!.. То же самое, вероятно, относится и к подразделениям ВКФ и космического десанта, которые помогли вам силой сместить правительство Данцига? Должен упомянуть, что это правительство уже потребовало немедленно отдать вас под трибунал за мятеж, измену и попрание прав собственности, обвинив вас при этом во всех остальных смертных грехах.

– Так точно, – опять сказала Ханна. – Все подразделения в Данциге действовали исключительно по моим приказам, а я полагала, что имею право их отдавать.

– Неужели вы действительно пытаетесь убедить меня, «коммодор», в том, что ни один из ваших офицеров и прочих помощников ни разу не заподозрил, что вы действуете без должных законных оснований? Что никто из ваших людей не знал, что на самом деле коммодор Хезелвуд старше вас по званию?

– Господин адмирал, им было известно только то что… – Ханна замолчала, прикусила губу, а потом заговорила, тщательно подбирая слова: – Господин адмирал, я никогда никому не упоминала о том, при каких обстоятельствах меня досрочно произвели в коммодоры. В сложившихся обстоятельствах ни у кого из моих офицеров не возникло причин ставить под вопрос мое право действовать так, как я это делала. Не знаю, о чем они думали, однако они всегда действовали в соответствии с уставом и соблюдали безукоризненную военную дисциплину. Как бы ни оценили мои действия лично вы и Космическое адмиралтейство, я настаиваю на том, что все мои подчиненные заслуживают лишь поощрения.

– Я ценю вашу попытку защитить их, «коммодор», – ледяным тоном сказал Антонов, – но ни за что не поверю, что даже офицеры вашего штаба не знали, как обстоят дела на самом деле. Что в действительности вы действовали исключительно по собственной инициативе, без каких-либо законных оснований и без санкции вышестоящего начальства.

Ханна оцепенела от ужаса. Она уныло понурила голову, взглянула в лицо бородатому адмиралу и застыла от изумления, увидев, что Антонов расплылся в такой широкой улыбке, что его глаза превратились в узенькие щелочки.

– Из этого вытекает, контр-адмирал Аврам, – прорычал он, – что ваших офицеров следует похвалить за то, что они не испугались и поддержали вас в трудную минуту. Вы молодец, адмирал! Хвалю!

С этими словами Антонов с такой силой сжал в своей волосатой ручище тонкие пальцы Аврам, что у той захрустели все косточки.