2

Он пробыл в доме всего час, а потом в дверь позвонили. Конечно, он понимает, почему Тувессон предпочла обратиться к нему. Не сделать этого – все равно что совершить должностное преступление. А вдруг он помнит что-то, что сможет ускорить расследование, и в конечном итоге спасет несколько жизней. Но у Фабиана почти не осталось воспоминаний о средней школе и, честно говоря, не было ни малейшего желания воскрешать в памяти то время.

– Вон та белая «Королла», – сказала Тувессон, и Фабиан перешел за ней на другую сторону улицы. Она предложила отвезти его до места преступления и потом обратно домой, чтобы Соня могла спокойно разгрузить вещи из их машины. – Знаешь, я действительно ценю, что ты нашел время поехать со мной, хоть ты и в отпуске.

– Мой отпуск еще даже не начинался.

– Обещаю, это займет не больше пары часов. – Тувессон вставила ключ в замок и повернула его. – Машина запирается на центральный замок, но дверь заедает, так что потяни немного.

Фабиан распахнул дверь и увидел пассажирское сиденье, заваленное бумажными стаканчиками из-под кофе, начатыми пачками Мальборо, ключами, остатками еды, использованными бумажными полотенцами и пачкой тампонов.

– Извини. Подожди, я только… – Она сбросила все на пол, кроме ключей и сигарет. Фабиан сел, и Тувессон завела машину и выехала. – Можно, я сделаю затяжку? – Не успел Фабиан ответить, как она закурила и опустила стекло. – Вообще-то я бросаю. Знаю, так всегда говорят, и вместо того, чтобы болтать и обещать, надо делать. Я и сделаю. Только не сейчас. – Она глубоко затянулась, одновременно сворачивая на улицу Тогагатан.

– Ничего страшного, – ответил Фабиан, взглянув на фотографию своего класса и перечеркнутое лицо Йоргена. Почему он с таким трудом вспомнил, кто такой Йорген Польссон? Если уж кого и помнить, так именно Йоргена. Он никогда его не любил, и, может быть, этим всем объяснялось. Он просто-напросто вытеснил его из памяти. – Где его нашли?

– В школе в районе Фредриксдаль. Насколько я понимаю, он работал там учителем труда.

– К тому же он учился в этой школе в старших классах.

– Да, не все добираются аж до самого Стокгольма. Кстати, что ты о нем знаешь?

– Более или менее ничего. Мы никогда не общались. – Фабиан вспомнил шерстяные свитера Lyle Scott и Lacoste и как в класс вкатили телевизор и прервали урок, когда Стенмарк[1] должен был броситься со склона. – Если уж совсем честно, мне Йорген никогда не нравился.

– Да? А почему?

– Он был самым крутым в классе, и с ним было тяжело. Ну, ты знаешь, он делал, что взбредет в голову.

– У нас тоже был такой. Он мешал на всех уроках, отнимал у остальных подносы с едой и так далее. И никто не смел ему перечить. Даже учителя. – Тувессон втянула остатки никотина из сигареты и выкинула окурок в окно. – Это было в те времена, когда такое поведение не считалось диагнозом.

– К тому же он слушал только «Kiss» и «Sweet».

– А что в них плохого?

– Ничего. Наоборот. Но я понял это только несколько лет назад.

Фабиан вышел из машины и посмотрел на школу – двухэтажное здание из красного кирпича находилось за пустынным школьным двором. Из асфальта торчали два баскетбольных щита с рваными сетками, напоминая о том, что вообще-то это детская площадка. Он прошелся глазами по длинному ряду узких окон, похожих на тюремные. Теперь он с трудом представлял, как мог продержаться в этом здании три года, окончательно не сломавшись.

– Кто его нашел?

– Сначала позвонила его жена и заявила о пропаже, но тогда мы мало что могли сделать.

– А когда она позвонила?

– В прошлую среду. За день до этого он поехал в Германию за пивом для праздника середины лета и должен был вернуться в тот же день вечером.

– Покупать пиво в Германии? Это по-прежнему выгодно?

– Если покупать много. Сорок крон за упаковку. К тому же тебе возвращают деньги за билет на паром, если ты пробудешь там не больше трех часов.

Проделать весь путь до Германии только для того, чтобы доверху забить машину пивом. Чем больше Фабиан об этом думал, тем больше узнавал Йоргена, которого теперь начал вспоминать. Йоргена и, возможно, Гленна.

– Но он так и не доехал до Германии, так ведь?

– Нет, он там был. Мы сверились с Эресуннским мостом – он вернулся, как и собирался, во вторник вечером. Но потом все следы теряются. Только вчера мы несколько продвинулись, когда стекольная фирма потребовала эвакуировать машину, которая не давала проехать их автовышке.

– Его машину?

Тувессон кивнула. Они завернули за угол и оказались на задней стороне здания. В двадцати метрах от них рядом с автовышкой была припаркована «Шева пикап». Прилегающий участок уже оцепили, и его охраняло двое полицейских в форме.

К ним подошел мужчина средних лет с редкими волосами, одетый в голубой одноразовый комбинезон. Очки были сдвинуты на кончик носа.

– Это Ингвар Муландер, наш криминалист, а это Фабиан Риск, который на самом деле в отпуске и приступит к работе только в августе, – сказала Тувессон.

– Вот как. Отпуском больше, отпуском меньше. Какое это имеет значение, когда у нас такое расследование? Что скажешь? – Муландер сдвинул очки на самый кончик носа и оглядел Фабиана, одновременно подавая ему руку.

– По крайней мере, мне немного любопытно, – улыбнулся Фабиан и пожал мужчине руку.

– Совершенно верно. Ты не разочаруешься, обещаю.

– Ингвар, он только глянет одним глазком.

Муландер посмотрел на нее так, что Фабиан, хоть и невольно, почувствовал, как в нем просыпается интерес. Муландер провел их в здание школы и выдал им комбинезоны.

– Пожалуйста, проходите.

Фабиан оказался в школе первый раз за почти тридцать лет. Все было точно так, как он запомнил. Красные кирпичные стены в коридорах и звукопоглощающие плиты на потолке, напоминающие спрессованный мусор. Здесь, в самом дальнем коридоре, находился кабинет труда. Этим предметом он совершенно не интересовался, пока не понял, что можно самому делать скейтборды. В конце четверти он нагрел, согнул и выпилил столько оргалитовых плит, что сумел продать их и скопить на пару настоящих «Tracker Trucks».

– Добро пожаловать на место убийства, которое с легкостью попадет в десятку самых страшных из всех, что мне доводилось видеть. – Муландер открыл Фабиану и Тувессон дверь. – К счастью, преступник включил кондиционер на самую низкую температуру. Иначе бы это место вошло в пятерку, ведь тело пролежало здесь больше недели.

В кабинете труда было по-настоящему холодно. Фабиану показалось, что он попал в холодильник, хотя градусник показывал 12-13 градусов выше нуля. В помещении работало еще три человека в комбинезонах – они делали снимки, осматривали и собирали технические доказательства. К хорошо знакомому запаху дерева и древесной стружки примешивалась спертая сладковатая вонь. Фабиан подошел к телу Йоргена Польссона, неподвижно лежавшему в большой луже высохшей крови прямо рядом с дверью. Защелка и дверная ручка запачканы кровью. На большом натренированном теле – потертые просторные джинсы и белая окровавленная майка.

Фабиан не помнил, чтобы Йорген был таким большим. Сильный и наглый, но не большой. Теперь, наверное, он был силен как бык. И все же преступнику удалось отпилить ему кисти обеих рук в татуировках. Глядя на окровавленные культи, Фабиан с трудом представлял, какую чудовищную боль испытывал Йорген. И почему именно кисти рук?

– Как видите, судя по кровавым следам на полу, жертва добралась от столярного станка вон там до двери, в которую вы вошли, – стал объяснять Муландер. – Дверь была не заперта, но он не знал, что с другой стороны ее забаррикадировали партами, стульями и столами. Тогда он дополз до другой двери и попытался выбраться через нее. Но легко ли повернуть защелку, если у тебя нет рук?

Фабиан осмотрел окровавленную защелку.

– А вы успели обследовать замок? – спросила Тувессон.

– Заклеен суперклеем, и вот результат, – Муландер взял медицинские щипцы и приподнял верхнюю губу Йоргена – передние зубы были полностью стерты.

– Значит, он попытался повернуть защелку ртом? – спросила Тувессон.

Муландер кивнул:

– Инстинкт самосохранения. Сам бы я наверняка умер, сохранив зубы.

– Я не понимаю. Ведь он же оказывал сопротивление? – задала вопрос Тувессон.

– Хороший вопрос. Может быть, оказывал. А может быть, его накачали наркотиками. Кто знает? Посмотрим, что выяснит Коса.

– А сколько времени это продолжалось?

– Часа три-четыре, – Муландер подвел их к другому столярному станку, тоже запачканному кровью. – Вот этим зажимом убийца закрепил ему руки, а этой ножовкой распилил запястья, – он показал медицинскими щипцами на брошенную на пол окровавленную пилу.

– Кстати, а вы не проверили стекольную фирму, которая позвонила и потребовала эвакуировать машину? – спросил Фабиан.

Тувессон посмотрела на него:

– Что? Ты хочешь сказать, что они могут быть причастны?

– Если хотите знать мое мнение, тот, кто это сделал, ничего не пускает на самотек.

Тувессон и Муландер переглянулись и кивнули.

– У меня есть их номер, – Тувессон достала свой мобильный, набрала номер и включила телефон на громкую связь. Раздались гудки, которые сменились сообщением «Неправильно набран номер». – Похоже, ты прав. Нам надо проверить, кто нанял автовышку, а ты, Ингвар, потом пойдешь по этому следу.

Муландер кивнул.

– Что насчет кистей рук? – продолжила Тувессон.

– Мы их по-прежнему ищем.

Тувессон кивнула и повернулась к Фабиану.

– Ну что? Что скажешь? Ничего на ум не приходит?

Фабиан обвел взглядом столярный станок, окровавленную ножовку, следы крови на полу и тело с отпиленными кистями рук. Встретившись глазами с Тувессон и Муландером, покачал головой:

– К сожалению, нет.

– Совсем нет? Ни малейшего представления о том, может ли это быть кто-то из одноклассников и почему жертвой оказался именно Йорген Польссон?

Фабиан покачал головой.

– Ну ладно, во всяком случае, мы попытались. – Тувессон направилась к выходу. – Но если тебе что-нибудь придет в голову, что угодно, обещай позвонить мне или зайти в полицию. О’кей?

Фабиан кивнул и вышел вслед за ней из кабинета труда. Его не отпускал вопрос, который так и не даст ему покоя, пока он не найдет на него ответ.

Почему именно кисти рук?



18 августа

Пишу в тебе первый раз, хотя мама подарила мне тебя еще на позапрошлое Рождество. Она сказала, что всегда хорошо записать, чтобы не забыть, и вот я пишу. Вчера я убрал свою комнату и набил мусором целый черный мешок. Мама очень обрадовалась, а я нашел дроида C-3PO, который потерялся больше года назад.

Сегодня все вернулись в школу. Все, кроме Хампуса. Все радовались новой классной комнате и новым книгам. Только не я, потому что теперь моя очередь, и все началось уже на математике. Они смотрели на меня, хотя я ничего не сделал. Я только пытался вести себя, как обычно, будто ничего не замечаю. Но они просто продолжали пялиться, и я знаю, что это значит. Все знают. Я знал, что так и будет. Знал это все время. Когда Хампус сказал, что переезжает, я сразу же понял. Хотя надеялся, что ошибаюсь, но не ошибся. Все лето я только и думал об этом.

На английском я сел за самую первую парту, чтобы не видеть, как они пялятся. Хотя знал, что они делают это все время, да еще бросают бумажки. Но я делал вид, что ничего не замечаю. Я ни разу не обернулся. Ни единого раза.

Йеспер прочел одну из бумажек. Там было написано, что я урод и плохо пахну. Обычно я всегда очень тщательно моюсь, а последний год вообще пользуюсь дезодорантом, чтобы не пахло потом, но мама сказала, что у всех пахнет. Попытался проверить – а вдруг от меня пахнет. Вроде нет. Но я знаю, что я урод. Урод уродом.



P.S. Завтра Лабану исполняется год, куплю ему специальное колесо, новую бутылку для питья и новые опилки.

3

Когда Фабиан вернулся домой, грузчики как раз заносили в дом их пожитки. Заглянув в трейлер, он увидел, что они успели выгрузить чуть больше половины. Оставалась груда картонных коробок, старые торшеры, хоккейные клюшки, перепачканные икеевские диваны, овальный стол с копиями стульев «Муравей»[2], старый «толстый» телевизор, который стоял в комнате Теодора и который тот никогда не смотрел, беговые лыжи, велосипеды, несколько ламп, шкаф с треснувшим стеклом и куча набитых доверху черных мешков.

И это все, что он успел нажить за свои сорок три года? Несколько потертых диванов и пыльные абажуры. Фабиану захотелось попросить рабочих больше ничего не выгружать, а отвезти все на свалку.

Марк Ренуар

Словно бы он только что купил новый дорогой компьютер и первым делом перенес туда все старые файлы со всеми вирусами. А он хочет начать с чистого листа. Раз в жизни плюнуть на деньги и купить все новое. Вскрыть полиэтиленовую упаковку и вдохнуть запах новой вещи.

Валенсия

Он кивком поздоровался с грузчиками, которые выгружали одну из подаренных ему на двенадцатилетие старых тумбочек для письменного стола цвета авокадо. Последние двадцать лет эти тумбочки провели на чердаке. Похоже, тумбочка немало весит, – ее переносили двое. Что же в ней такого тяжелого? Он задумался над тем, что лежит в ящиках, и не смог вспомнить, когда открывал их в последний раз.

ГЛАВА 1

Спустя час после того, как он помог Соне вынуть все из ящиков с кухонными принадлежностями, он вспомнил, что лежало в тумбах, и сразу же захотел на это посмотреть. Соня отправила их в подвал. Спускаясь туда, Фабиан понял, что до сих пор ни разу не был там – в помещении, которое каждый серьезный потенциальный покупатель должен посетить в первую очередь.

Мы прибыли в Амстердам. Был тихий июльский вечер 1948 года. Мне нарочно приходится указывать год, чтобы вы не подумали, что все, мною приведенное, вымысел, но об этом потом.

Сам он полностью доверился риелтору, который гарантировал, что дом в превосходном состоянии. Превосходном. Словно это пациент, выздоровевший после тяжелой болезни. Но Фабиан совсем не беспокоился. Он покупал старый дом с толстыми кирпичными стенами и естественной тягой, а не эти тесно прилегающие друг к другу новостройки в Мариастадене, или Плесень-стадене, как теперь в народе стали называть тот район.

Итак, Амстердам, лето, вечер, я стою у борта, облокотившись на леер и смотрю в темнеющие вместе с небом воды, в которых, как в расплавленном золоте, переливаются огни большого города.

С бывшим владельцем дома он тоже так и не встретился. Отто Пальдински, явно настоящий педант, заботился о доме, как о собственном ребенке, все тридцать лет, что прожил здесь со своей семьей. По причинам личного характера он хотел совершить сделку как можно скорее и был готов значительно снизить цену, что, по мнению риелтора, было равнозначно выигрышу в лотерею. Второго такого шанса не будет.

Тихий вечер навевает сладкие, манящие грезы, а незнакомый город обещает много интересного и увлекательного.

Надо признать, что Фабиана не пришлось долго уговаривать. Но он не переставал думать о том, что на самом деле означают причины личного характера. Он даже спросил об этом риелтора, но тот ответил, что не имеет привычки вмешиваться в частную жизнь своих клиентов и элегантно перешел к тем преимуществам, которыми эти причины обернулись для Фабиана как для покупателя. Фабиан принял ответ, улыбнувшись и кивнув, и решил больше в это не углубляться.

Через час кончается срок моей вахты и я сойду на берег. Но еще целый час тихого и немного грустного одиночества на борту опустевшего судна. Из груди невольно вырывается вздох и почему-то на память приходят слова пошленькой песенки, которую пела маленькая юркая негритянка в портовом кабачке на острове Борнео:

Фабиан направился прямо к тумбочке цвета авокадо, выдвинул самый верхний ящик и сразу же нашел то, что искал, – школьный альбом девятых классов. Сев на тумбу, нашел свой класс и ту самую фотографию, которую преступник оставил после себя на месте убийства, с той только разницей, что ни одна голова не была перечеркнута.



 О могучий Бип!
 Ты источник радости
 И сладости.
 Ты мой кумир.



Самая точная примета времени – прически. 1982 год. В то время все так ходили. Сет Корхеден с редкими усиками, Стефан Мунте и Никлас Бекстрем, которые жили в его дворе и так же, как и он, были помешаны на скейтборде. Не говоря уже о Лине с ее белокурыми кудрями. Даже Йорген, похоже, расчесал волосы на прямой пробор. Они выглядели, как компания настоящих ботаников. Особенно он сам в заправленной рубашке, брюках с завышенным поясом и подстриженными в домашних условиях волосами, которые отказывались лежать, как положено.

Можно было без труда догадаться, что такое бип, так как негритянка вертела в руках его резиновую копию и проделывала такие манипуляции, что молодые матросы краснея, опускали глаза. Вспоминался Бомбей с его широкими улицами, богатыми ресторанами с темноглазыми милашками. Правда, ничего романтического со мной в этом городе не произошло, если не считать случая, который можно назвать трагическим, но о нем я не хочу сейчас вспоминать — это тяжело. Мысли и воспоминания текут рекой, заливая меня радостным ощущением жизни, которая представляется мне сплошным праздничным фейерверком с таким ничтожным количеством темных пятен, которые в море огня нельзя различить.

Его поразило, что он не общался ни с кем из своих одноклассников с тех пор, как переехал в Стокгольм. Даже с Линой. Будто сложил свои детство и юность в картонную коробку и оставил их в Хельсингборге, где те так и простояли все эти годы, забытые и оплетенные паутиной.

— Фридрих, проснись!

Я очнулся. Передо мной стоял Макс Беккерс, второй помощник капитана.

До сегодняшнего дня.

— Это смена. Ура! Я свободен.

– Так вот где ты прячешься!

Через десять минут я бежал уже по зыбкому трапу на берег, на ходу, застегивая пуговицы тужурки. Я взял такси и приказал везти себя в…

Фабиан вздрогнул и увидел перед собой Соню.

Бар. Еще десять минут и я вхожу в великолепный холл гостиницы «Америка», в которой расположен ресторан «Супер-люкс». Нелегко описать его роскошество, которое делало этот небольшой ресторан лучшим в Амстердаме.

– Извини, я не хотела тебя пугать.

Он захлопнул альбом, словно его застали с поличным.

– Я просто не слышал, как ты вошла.

– Как насчет того, чтобы сделать перерыв и пойти поесть пиццу или что-нибудь в этом роде? Дети страшно голодные.

На меня дохнул нежный аромат цветов, нежные звуки джаза обволокли одуряющей негой. Мягко ступая по толстому ковру, ко мне подошел официант и провел к столику, на котором в широкой хрустальной вазе высилась гора цветов. Ничего не заказывая, я опустился на стул, отправил официанта и осмотрелся. У стойки буфета на жестких табуретах сидели мужчины и женщины. Некоторые пили коктейль. Женщины, за исключением тех, которые сидели с мужчинами, пристально обыскивали глазами зал.

Фабиан отложил альбом и встал.

Мне хотелось побыть одному и я не стал отвечать на их взоры. Справа от меня расположилась богатая компания. Два юнца по 17 лет в обществе довольно милых дам, гораздо старше возрастом, о чем-то весело болтали и громче всех хлопали, когда джаз кончал играть. Еще два-три столика были заняты парочками, которые довольно нескромно любезничали, пользуясь полусумраками, а на мраморной площадке для танцев все время вертелась одна и та же пара пожилых танцоров, выписывая такие допотопные па, что вся публика в зале, наблюдавшее это зрелище, как бы присутствовала на представлении. В общем было скучно. Я оставил официанту доллар на столе и вышел. На улице меня подхватил поток людей и я, не сопротивляясь, поплыл по течению. Постепенно улицы пустели, народ пошел победнее и я оказался в одном из невзрачных и тихих рабочих кварталов. Не зная куда двигаться, я остановился в нерешительности. Мимо проезжал человек на велосипеде.

– Отличная идея. Всего в нескольких кварталах отсюда есть, или, по крайней мере, была, прекрасная пиццерия. – Он повернулся и пошел к лестнице, но Соня взяла его за руку.

— Скажите, пожалуйста, нет ли здесь поблизости бара?

– Дорогой, с тобой все в порядке?

Человек остановился, осмотрел меня и спросил:

— Вам нужен порядочный?

— Нет, мне все равно.

— Тогда пройдите по этой улице, — Он указал на темный пустынный переулок направо, — И сверните за угол. Там есть бар для матросов.

— Спасибо.

Я без труда нашел указанный бар, над которым висела старая вывеска «Моряк». В низеньком длинном зале было много дыма и душно. Справа, вдоль всей стены, высилась стойка буфета, а в глубине небольшая эстрада, на которой сидел слепой музыкант и его музыку едва можно было разобрать в гвалте пьяных голосов. Народу было много. Я с трудом нашел свободное место возле пожилого, бедно одетого матроса, который тупо и бессмысленно уставился в пустую бутылку из-под рома. Перед ним на столе лежали карты в потертой целлофановой обертке.

Он не обратил на меня никакого внимания и продолжал сидеть во взгляде его пьяных пустых глазах было что-то нездоровое и я уже собрался пересесть на другое место, как вдруг к нашему столику подошла милая, но грубо накрашенная девушка в дешевом сиреневом платье.

— Что грустите, мальчики? — задорно воскликнула она, блеснув черными пуговками больших зрачков.

Странный мужчина вдруг встрепенулся и, оттолкнув перепуганную девушку, закричал:

— Пошла вон, шлюха! Жизни от вас нет! Он нехотя выругался и, не глядя на девушку, уже тише сказал:

— Кровь вы всю мою высосали! Вампиры! Его лицо скривила гримаса и он, уткнув лицо в руки, опустил голову на стол.

Удивленный и озадаченный, я остался на своем месте, надеясь разузнать поподробнее, что с ним приключилось, что вызвало в нем такую ненависть к женщинам.

Он долго сидел, не поднимая головы. Потом вдруг резко выпрямился и сунул мне карты:

— Возьмите. Вы молоды, это вам подойдет. Всего два доллара. Хотите?

— А что это?

— Карты. Смотрите, какие красивые женщины, — Он перегнул одну из карт, и я увидел изображенную на ней светловолосую красавицу с красивыми длинными ногами, облаченную в такую прозрачную ткань, сквозь которую, естественно, просвечивало нежное розовое тело, прикрытое только трусиками. Это был король треф. Я невольно залюбовался красавицей и попробовал поднять другую карту.

— Нет, сначала скажите, возьмете за два доллара?

— Но я не видел карты.

Фабиан оглянулся и кивнул, но по ее глазам увидел, что она ему не верит.

— Это не важно. Они стоят больше, берите, не прогадаете.

В пиццерии «Тогаборг» каждый из них взял по пицце, а потом они спустились вниз на набережную и сели на нагретую солнцем стену с видом на пролив и Данию. Красиво. Гораздо красивее, чем он помнил. Набережную расширили, и теперь по ней гуляли люди, наслаждаясь легким вечерним бризом. Ближе к пляжу «Фриа бад» раздевалки перестроили в рестораны, а старое железнодорожное полотно заменили травяным покрытием с зоной для боулинга и мангалами. Еще дальше виднелись пальмы, которые поставили во время Ярмарки жилья в 1999 году. С тех пор, как понял Фабиан, это стало традицией, и некогда маленький заброшенный пляж превратился в один из самых популярных пляжей Хельсингборга под названием Tropical Beach[3]. Ему показалось, что он вернулся домой в совершенно новый город.

Я не знал, что ответить, карты были заурядные и уже потрепанные по краям. Правда, середина, где были изображены сами женщины, как я потом убедился, была абсолютно чистая. Покупать их я не хотел, так как в карты совсем не играл, ценности никакой в них не видел. Человек умоляюще смотрел на меня прямо в глаза и тихо шептал:

– В жизни не ела такой вкусной пиццы! – воскликнула Матильда, и Фабиан был готов с ней согласиться. Он тоже никогда не ел более вкусной пиццы.

— Ну возьмите, для вас это ничего не стоит. Вы молоды, вам ведь еще нравятся женщины.

Они сидели и смотрели на паромы, курсирующие между Хельсингборгом и Хельсингером. Замок Кронборг в Хельсингере – живое доказательство того, что теперь они находятся ближе к Европе. Фабиан пообещал самому себе больше никогда ни на метр не двигаться в сторону севера и повернулся к Теодору, который пустым взглядом смотрел на пролив.

Я отрицательно покачал головой, а он схватил мою руку и, засовывая мне в ладонь карты, забормотал:

– А как твоя пицца? Тоже самая вкусная в твоей жизни?

— Берите так, ничего не надо, угостите только вином и мы квиты. Мне было непонятно то упорство, с каким незнакомец стремился всучить мне карты. Я хотел расспросить его об этом, но в этот момент к нам за столик подсела безобразно толстая, азартно размалеванная девка, и хлопнув меня по плечу, пьяно прошептала:

– Нет, но вполне ничего.

— Всего десять долларов, капитан, и море удовольствий… — она не докончила фразы и с визгом бросилась прочь от стола. Мой сосед, страшный в гневе и исступлении, выскочил из-за стола и бросился на девку с огромной бутылкой из-под рома. Не догнав ее, он со злобой шепнул что-то, шлепнул бутылку об пол, и вернулся к столу.

– Четыре или пять?

– Три с плюсом.

— Черт возьми, — выругался он, опрокидывая в рот остатки вина из стакана, — наплодил их дьявол на нашу голову. Ох, как я их всех ненавижу… Ну, будете брать карты? — уже зло спросил он меня, пряча их в карман, — Ну и не надо. он пошарил в карманах, выгреб несколько монет и, выбросив их на стол, собирался уходить.

– Тогда попробуй мою. Минимум шесть баллов, – сказала Матильда, протягивая ему порцию.

— Прощай, капитан, передай привет своей маме.

Теодор откусил приличный кусок и кивнул:

– О’кей, могу поставить четыре балла. Но не больше.

— Он зло пихнул пробегавшую мимо девку, что-то буркнул ей вслед и тяжелой походкой направился к выходу. Что-то непостижимо загадочное было в поведении и поступках этого странного человека и я, не в силах справиться с любопытством, окликнул его.

– Боже, ну ты и жадина. Правда, мама?

Он уже был в дверях. Не сразу сообразив, что зовут именно его, он с минуту недоуменно оглядывал зал, потом кивнул мне головой и пошел обратно. Усевшись на свое место, он бросил колоду снова на стол, и, в порядке предисловия, буркнул:

Соня кивнула и встретилась глазами с Фабианом. Он делал все, чтобы никто ни о чем не догадался, и она пока не спрашивала, что было нужно Тувессон. Но, без сомнения, поняла: что-то не так. Как обычно, она видела мужа насквозь, несмотря на его жалкие попытки быть здесь и сейчас. Но именно в этот вечер жена решила подыграть ему и притвориться, что они просто спокойно сидят на прогретой стене прогулочной набережной и наслаждаются красным вечерним солнцем и звуком волн, которые плещутся о камни.

— Если есть время и охота слушать, закажи вина и чего-нибудь пожрать.

Той ночью они любили друг друга именно так, как он мечтал в машине на пути сюда.

На полу.

Пока я передавал заказ он молча и сосредоточенно разглядывал грязные ногти на своих почерневших от масла и угля коротких пальцах правой руки, на которой красовалось толстое литое обручальное кольцо.

С вином и при свечах.

Когда все, что я заказал, было уже на столе, он не спеша налил полный стакан коньяку и, медленно смакуя, выпил его до конца, потом долго жевал буженину, постоянно вытирая рот рукой, и, наконец, придвинувшись ко мне вплотную, тихо заговорил:

For Emma, Forever Ago…

— В 1945 году я после эвакуации из Франции осел в маленьком городке Эбель, который находился недалеко от Кельна, через год я завел свое дело и имел уже достаточно средств, чтобы обзавестись семьей. К счастью, подвернулась хорошая возможность, я вскоре стал мужем маленькой Элизы, дочери военного, владевшего заводом в Кельне. Я перешел служить к тестю и быстро пошел в гору. Через год тесть отправил меня в Алжир с важным поручением фирмы. Вот здесь-то и начинаются чудеса, которые привели меня в жалкое состояние. Если у вас есть время до конца выслушать, то я готов рассказывать вам по порядку и если вы согласитесь, то заранее предупреждаю, что я не сумасшедший и не собираюсь врать вам, хотя история, о которой я хочу вам рассказать, совершенно невероятная, и даже мне самому иногда кажется просто кошмарным сном.

4

Я дал слово согласия, и он, осушив еще один стакан, начал рассказывать…

Фабиана и Соню разбудила Матильда, которая заползла на них, не понимая, почему они спят на полу в гостиной. Они вместе выдумали объяснение – мол, чтобы спать в кроватях в спальне, их надо привести в порядок. Даже Теодор спустился вниз и помог накрыть на террасе, пока Соня и Матильда сбегали в супермаркет купить что-нибудь к завтраку, который они все вместе с наслаждением съели на утреннем солнце. Не хватало только свежей газеты, которую, как утверждала Соня, она забыла купить.

– Что сегодня будем делать? – спросила Матильда.

– Будем продолжать распаковывать вещи и…

ГЛАВА 2

– Приведем в порядок кровати! Чтобы вам не надо было спать на полу!

– Да, и это тоже, – рассмеялась Соня. – И еще я подумала, что после обеда мы можем пойти купаться.

— Через два дня, окончив все дела, я собирал вещи, готовясь отправиться в обратный путь. Пароход до Антверпена уходил на следующий день утром. Окончив сборы, я пошел проститься с городом. Был полдень, стояла нестерпимая жара, раскаленный воздух даже в тени не давал прохлады. Но я шел по опустевшим улицам ослепительно белых домов и у каждой колонки обливался с ног до головы водой, которая моментально высыхала.

– Дааа!

Так я дошел до длинных рядов парусиновых навесов, в тени которых, развалясь прямо на земле, лежали алжирцы среди вороха разнообразной рухляди. Это был черный рынок. Он был обнесен с двух сторон высокими глиняными заборами, которые длинными рядами подпирали однообразно скорченные фигуры в белом и как бы составляли с ним единое целое. Я прошел по рядам, рассматривая товары. Чего тут только не было.

– Папа, давай тогда сначала съездим в магазин за трубкой и маской, – предложил Теодор.

Начиная от старых дырявых туфель и до дорогих золотых и серебряных сосудов. Возле груды старого разнообразного хлама лежал на земле индус и, облизывая языком сухие потрескавшиеся губы, перебирал четки. Когда я поравнялся с ним, он поднял вверх руки и крикнул по-французски:

– Увы, будете купаться без меня.

– Что? А почему? – воскликнула Матильда. – Ведь у тебя же отпуск?

– Да, но папе надо кое-что сделать, – сказала Соня. – Ему из-за этого так же грустно, как и нам. Остается только надеяться, что это не займет много времени. – Он встретился с ней взглядом и понял, что в магазине ей попалась на глаза газета.

— Месье, хотите женщин?



Я ничего не понял, но подошел к нему. А он, решив, что я согласен, вскочил с земли и, пошарив в своих карманах, извлек колоду карт, завернутую в целлофановую бумагу.

Фабиан зашел в недавно построенный полицейский участок. Оно было белого цвета и находилось совсем рядом с трассой Е4 и всего лишь в нескольких шагах от старой похожей на замок тюрьмы в районе Берга. Он подошел к мужчине, сидевшему за стойкой регистрации. На стойке лежали газеты «Хельсингборгс Дагблад», «Квельспостен», «Дагенс Нюхетер» и «Свенска Дагбладет».

— Посмотрите это! — сказал он, протягивая мне карты. Они были уже не новые, но и не очень потрепанные. На каждой из 53 карт была изображена женщина и каждая по-своему великолепна. Я рассматривал их с нескрываемым удовольствием, а индус, придвинувшись ко мне поближе, шептал на ухо:


УЧИТЕЛЬ ТРУДА ЗАМУЧЕН ДО СМЕРТИ В СВОЕМ КАБИНЕТЕ


— Месье, каждая из них придет к вам ночью. Эти женщины созданы для любви, и они ее знают во всех тонкостях, о которых мы, земные, не имеем никакого понятия. Я слушал его сумасшедшую болтовню и смотрел карты.

Типичный заголовок для вечерней газеты «Квельспостен». Соня узнала отсюда? «Хельсингборгс Дагблад» выбрала не такую резкую формулировку, но примерно то же фото, что и «Квельспостен». На обоих фото, сделанных с большого расстояния, были засняты автовышка и машина Йоргена, припаркованная перед зданием школы. Конечно, регистрационные номера машины закрашены, но по кроваво-красному зданию с длинным рядом тюремных окон совсем нетрудно понять, о какой школе идет речь. А много ли в школе учителей труда?

— Вы мне не верите?!

Фабиан представился и объяснил, что вообще-то он выйдет на работу не раньше середины августа, но Тувессон подключила его к расследованию дела об убийстве учителя труда еще накануне, сказав, что в случае чего он может просто зайти. Рецепционист, мужчина лет тридцати в полицейской форме, начал стучать по клавишам. Фабиану показалось, что стрижка мужчины наводит на мысль о Германии тридцатых, и он не мог не восхититься его прямой осанкой.

— Спросил он, заглядывая мне в глаза, — Я не вру. Он потянул меня за рукав и, глядя куда-то вдаль сумасшедшим взглядом, приглушенным голосом сказал, вытянув вперед правую руку:

– Извините, как вас зовут?

– Риск. Фабиан Риск. Но, наверное, меня нет в базе. Как я уже сказал, я приступаю к работе только в августе.

— Она подарит вам самые сладкие ласки, самые приятные поцелуи и самую пламенную плоть. Она заставит вас забыть весь мир и даст вам возможность постичь истинное наслаждение в любви. Я не верил ни одному его слову, но меня поражали артистические таланты этого базарного продавца. И когда я стал вторично пересматривать карты, женщины показались мне более одухотворенными и еще более прекрасными. Я решил купить карты, чтобы при случае рассказать эту странную историю дома и проиллюстрировать ее картами. Как бы угадав мою мысль, индус бросил, не поднимая головы:

Рецепционист проигнорировал его и стал терзать мышь, задавая различные команды, пристально глядя на экран и все сильнее нервничая.

— Два доллара. Я расплатился, спрятал карты в карман и зашагал в гостиницу. Портье сообщил мне, что меня около часа ожидает какой-то господин. Я поднялся в номер и нашел там своего старого фронтового друга Карла Бинкера. Мы радостно облобызались и закидали друг друга вопросами. Когда первое волнение встречи улеглось и мы уже высказали самое интересное о себе, наступило минутное молчание. Я разглядывал его холеное розовое лицо и мне отчетливо припомнился вечер в Париже, когда мы с Карлом, голодные, оборванные и грязные, бродили по пустым и грязным бульварам перепуганного войной города и искали не еду и тепло, о которых перед вступлением в Париж только и говорили. Такой ли он теперь бабник, как был? И, как бы отвечая на мой вопрос, Карл сказал:

– Сожалею, но я не могу вас найти.

— Хочешь, мы устроим сегодня вечер в твою честь? Будут чудесные девчонки. Я согласился. Через несколько минут он извинился и убежал делать приготовления к вечеру, а я принял холодную ванну, улегся на диван и стал еще раз просматривать карты. Томная, сладострастная поза пикового туза привела меня в трепет, а загадочный взгляд пиковой тройки обещал столько наслаждений, что сердце мое стало учащенно биться. Меня восхитила девственная свежесть полуоголенной груди девятки треф и грация шестерки. Туз червей привел меня в сладостную истому. У меня мелко стали дрожать руки и по телу пробежал озноб. Я долго, не отрываясь смотрел на очаровательную фигурку милой дамы червонного туза и вдруг мне показалось, что она подмигнула мне левым глазом, причем я почти физически ощутил нервное движение ее стройного тела в своей руке.

– Я об этом и говорю. Но если вы позвоните Тувессон, то…

– У Астрид Тувессон оперативка, и она не любит, когда ей мешают.

— Это какое-то наваждение, — подумал я, все еще не в силах отвести от красавицы взгляд, и положил ее в сторону рядом с собой. Больше никто не вызвал у меня особого внимания, за исключением червонного вальта с его удивительно милой фигурой и длинными стройными ногами. Я сложил карты, спрятал их в чемодан и стал готовиться к вечеру. Карл заехал за мной ровно в девять на своем «Бьюике». После десяти минут езды мы подъехали к небольшому белому особняку, окруженному большим садом. Узенькие дорожки сада были посыпаны желтым песком, отчего они казались золотыми. Во всех окнах дома горел свет и доносились раскаты музыки. Карл провел меня в довольно просторный зал гостиной, где на диванах и в креслах сидели около десяти гостей, мужчин и женщин. Среди женщин были и очень привлекательные. Мужчины всех возрастов, однообразно и элегантно одетые. С нашим приходом все пришло в движение. Меня поочередно представили каждому гостю и потом все шумной толпой направились в соседнюю комнату, где были расставлены столики на четыре персоны каждый. Вышла хозяйка дома, стройная миниатюрная женщина с черными как смоль волосами, спускавшимися мягкими волнами на ее оголенные плечи. Размашистое декольте позволяло видеть ее нежно-розовые упругие округлости грудей, разделенные узкой темной бороздкой. На ней было черное атласное платье, достигавшее колен. Справа на платье был такой глубокий разрез, что при ходьбе были видны голые ноги выше чулка. Она блистала драгоценностями, красотой и молодостью. Мы познакомились и я, как почетный гость, был приглашен к столу. Ее звали Салина. Отец ее, богатый американец, поощрял все прихоти дочери, считая это верхом оригинальности своей фамилии. Она увлекалась экзотикой дикой Африки и вот уже второй год в этом особняке беспрерывно праздновала свою юность с многочисленными друзьями. Одна половина столовой была свободна, и там расположился небольшой джаз. С нами за столом села лучшая подруга Салины Маргарита граф и Карл. Ужин начался.

– Это именно та оперативка, на которой я должен быть. Она наверняка сейчас сидит и ждет меня, – соврал Фабиан и понял, что напрасно злится. – Может быть, мне ей позвонить?

Звенели бокалы, звучали тосты, гремела музыка. Салина пригласила меня танцевать буги.

– Не мне решать, кому вам звонить. Но готов поспорить, что она не возьмет трубку. Она всегда так делает, когда у нее совещание.

Танцевала она страстно и самозабвенно. Осколки ее разрезанного платья летали в воздухе, совершенно обнажая красивые холеные ноги. Слегка влажные от пота руки она совала мне в рукава и, охватив мои запястья под манжетами, лихо вертелась вокруг меня, закидывая свои ноги как можно выше. Наконец и меня захватил ритм танца. И почти бессознательно совершал я головокружительные па, поражая окружающих. Мы с ней, хмельные и возбужденные, опустились прямо на пол. Нам зааплодировали. Глядя на свежее благоухающее тело Салины, я не удержался и прикоснулся к ее плечу рукой. Оно было влажное и прохладное. Она с удивлением взглянула на меня, погладила мою руку и порывисто вскочила на ноги. Я тоже встал и взял ее под руку, проводил ее к столику.

Фабиан знал, что мужчина скорее всего прав. Он уже пытался дозвониться до коллеги, но безрезультатно.

— Вам скоро ехать? — спросила она меня, когда мы сели.

– Как тогда быть? Мне надо войти.

— В десять часов утра.

— О, как мало осталось времени. Я хочу побыть с вами.

– Не знаю. Не спрашивайте меня. Понятия не имею. Я ведь не могу пускать кого угодно и как угодно. Разве не так? Сами подумайте, что тогда будет.

Давайте уйдем отсюда.

– Наверное, это Фабиан Риск, – раздался женский голос у него за спиной.

— Давайте. Мы вышли в сад. Маленькие цветные лампочки едва освещали сад и дорожку, по которой мы шли. Я взял ее под руку, и она прильнула ко мне ближе. Мы свернули на более узкую тропинку, по которой пришлось идти по одному и она прошла впереди, а я следовал за ней и любовался ее фигурой, освещенной слабым отблеском долетавшего сюда света.

Фабиан обернулся и увидел стройную подтянутую женщину лет тридцати пяти. Женщина была одета в клетчатую рубашку с короткими рукавами и потертые джинсы, отрезанные до колена. Темные волосы коротко подстрижены, в одном ухе минимум двадцать сережек.

– Туван сказала, что ты наверняка будешь стоять здесь и пытаться войти, если она правильно тебя поняла. Я думала, ты приступишь только в августе.

Наконец, мы подошли к небольшой застекленной беседке. Она открыла своим ключом дверь и пропустила меня вперед. Задрапированные плотной тканью окна совсем не пропускали света. В беседке было темно как в банке с тушью. Я наткнулся на столик и чуть не упал, потом нащупал рукой что-то мягкое и сел, пытаясь присмотреться, но тщетно. Было совершенно темно. Где-то рядом я услышал дыхание Салины. Вдруг звонко щелкнул выключатель и синий матовый свет немного осветил беседку. Роскошное убранство этого уголка ошеломило меня. Я сидел на широкой бархатной тахте, покрытой чудесным персидским ковром. Рядом стоял маленький круглый столик с цветами в хрустальной вазе, отделанной золотом. У столика два пуфа, на одном из них сидела Салина. Справа блестело огромное трюмо, на полочках которого были расставлены в красивом беспорядке флаконы духов. Почти посредине комнаты высился великолепный торшер с широким голубым абажуром. Пол был покрыт ковром во всю комнату. Окна завешаны синим бархатом, а потолок задрапирован алым шелком. Я не упомянул еще низенький шкафчик с книгами, но он мне не бросился в глаза, я заметил его позднее. Салина была довольна впечатлением, которое произвел на меня этот тихий волшебный уголок. Она молча смотрела на меня, ожидая, когда я заговорю сам.

– Я тоже так думал, – ответил Фабиан, гадая, сколько Тувессон удалось о нем разузнать.

— Что это? — спросил я.

Они пожали друг другу руки.

— Это мое убежище. Нравится?

– Ирен Лилья.

— Здесь чудесно, особенно, когда вы здесь.

– Может быть, тебе удастся убедить вот этого мужчину впустить меня?

— Без меня не может быть и этой беседки. Когда я буду уезжать отсюда, я ее сожгу. Здесь у меня было столько приятных минут, что я ревную ее ко всякому, кто мог бы получить в ней то же самое. Я очень привязалась к вещам, некоторые из них я люблю как живые. Это называется фетишизмом, но меня не пугает это слово. Пусть называется как угодно, но мне так нравится. А у вас есть любимые вещи?

– Его нет в списке, а я получил подробную инструкцию ни при каких обстоятельствах не впускать того, кто не…

— Нет, впрочем, есть, — и я вспомнил карты и туз червей.

– Все в порядке. Он войдет со мной, а я попрошу внести его в список. – Лилья кивнула Фабиану, и он прошел за ней через запертую стеклянную дверь и дальше к лифту.

— Что это за вещь? — спросила она, глядя в зеркало. Мне не хотелось говорить ей про карты, и, чтобы замять разговор, я переменил тему.

— Какие у вас чудесные волосы. Они придают вашему лицу невыразимое очарование. Она кокетливо тряхнула головой и, мило улыбнувшись, ответила:

– Тебе повезло, что я припозднилась. Флориан обычно ревностно относится к своим обязанностям.

— Я только боюсь, что скоро останусь лысой. Уж слишком много желающих на земле иметь их на память. Хотите, я вам отрежу локон?

Они вошли в лифт.

— Вы очень добры ко мне. Чем я заслужил ваше внимание?

– Ну что? Тебе что-нибудь пришло в голову?

– Нет, к сожалению.

— Ничем. Вы интересный мужчина. Вы мне нравитесь. Она поднялась с пуфа и подошла к трюмо. Отыскав ножницы, она быстро отрезала длинный локон у виска.

– Тогда что ты здесь делаешь? Насколько я понимаю, ты только что сюда переехал и у тебя масса дел.

— Нате! — она бросила мне волосы, и они, как тоненькие серебряные змейки, рассыпались передо мной. Я бережно подобрал их и положил в портсигар. А она причесалась, протерла лицо и руки духами и села на свое место.

Фабиан стал придумывать ответ, но тут двери лифта открылись.

— Почему вы такой робкий и молчаливый?

— Я не молчаливый. Я просто поражен вами и всем этим и никак не могу придти в себя.



— Хотите, я покажу вам журналы, в которых помещены мои портреты?

Лилья провела Фабиана в комнату для совещаний – просторное помещение с панорамным видом на Хельсингборг, Эресунн и всю дорогу до Дании. Посреди комнаты стоял овальный стол, а стены с подсветкой служили одновременно грифельными досками и экранами для встроенных в потолок проекторов. Фабиан никогда не был в таких продвинутых переговорных. Сам он привык проводить совещания в комнатах без окон и вентиляции.

— Она подошла к шкафчику с книгами и вытащила оттуда целую кипу, — вот я во Франции на конкурсе красоты — Мисс Вселенная 1945 года. А вот я в Дании… А вот это в Бельгии. Смотрите, какой шикарный кабриолет. Я специально привезла его из Америки, чтобы ошарашить королеву.

— Получилось?

– Нет, он не вычислил, кто преступник, так что дышите спокойно, – объявила Лилья.

– Мне бы хотелось послушать, к чему вы пришли, и немного посидеть с вами. Можно? – спросил Фабиан.

— Еще бы. Королевой была я, а она только присутствовала при мне. Салина выбрала из кучи один красочный журнал и показала его мне. На обложке фотография женщины в таком тонком платье, что можно было бы считать ее просто голой. На ее руках были черные перчатки, инкрустированные блестками, в черных волосах пламенем горела рубиновая роза. Сквозь узкие прорези черной бархатной маски просвечивали искорками зрачки глаз.

– Конечно. Естественно. Проходи, садись, – сказала Астрид Тувессон и представила его остальным членам группы.

— Узнаете, кто это?

Помимо Астрид Тувессон, Ирен Лильи и Ингвара Муландера в группу входил Сверкер Хольм по прозвищу Утес, мощный мужчина за пятьдесят.

— Наверное, вы.

– Придется обойтись без Хуго Эльвина. Он только что уехал в Кению и вернется лишь через месяц.

— Это я так была одета в прошлое рождество на празднике в Майами, там было много почтенных дам, они шарахались от меня, как от чумы, — со смехом сказала она, любуясь своей фотографией, — Но все остальные были потрясены экстравагантностью моего костюма, парни бегали за мной толпами. На них смешно было смотреть. Один до того разгорячился, что в самозабвении слизывал пот с моего плеча во время танца. Я очень люблю, когда на меня смотрят мужчины. Мне приятно наблюдать, как возбужденные моим голым телом, они всем телом начинают трепетать от плотского возбуждения. Они шарят по мне глазами и чудится, будто на глазах у всей публики меня гладят по самым сокровенным местам, будто взгляды этих мужчин проникают в меня, как плоть в плоть. О, я упиваюсь этим и мне хочется в такие минуты еще больше раскрыться их взорам и отдаться одновременно всем.

– Кения, – пробормотал Утес. – Так вот куда надо ехать, чтобы отдохнуть. – Он повернулся к Фабиану. – Фабиан. Ведь тебя так зовут? – Фабиан кивнул. – Предупреждаю тебя. Стоит тебе сесть на этот стул, как придется забыть об отпуске. Если тебе нужен отпуск, поезжай в Кению. Или еще куда подальше. Самому мне приходится довольствоваться домом родителей жены на острове Костер, и вот я здесь. – Утес развел руками.

Салина закрыла глаза и запрокинула голову, исступленно шепча:

– Ты сам решил прервать отпуск и выйти на работу, за что, кстати, я тебе страшно благодарна, – заметила Тувессон и повесила на стену фотографию Йоргена Польссона над фотографиями с места убийства.

— Как жаль, что люди ограничили себя пресловутой моралью, сковали себя навеки золотыми цепями нравственности и самое чудесное во всей вселенной назвали пороком. Ах, люди, люди, — вырвалось у нее. Она встала с дивана и подошла к окну.

– Что тут решать? Ты что, думаешь, я могу лежать на пляже и ковыряться в пупке, когда преступник, способный на такое, на свободе?

Воцарилась неловкая тишина. Я не знал, что ответить ей на этот довод и водопад страсти и, чувствуя себя виноватым, уткнулся в журналы.

– Ты ведь все равно всегда жалуешься на этот дом и говоришь, что находиться там скорее работа, чем отдых, – вставила Лилья.