У Годзиро был такой вид, будто он тоже не верил, что такое нахальство вообще возможно. Первая автоматная очередь попала ему в правый бок, когда он тихо-мирно дремал, переваривая свой деликатесный уран. Король Ящеров открыл глаза, моргнул пару раз и повернул свою гигантскую голову. Второй залп попал прямо в морду – сорванные пулями чешуйки посыпались ему на плечи, словно перхоть размером с большую обеденную тарелку. Если сначала Годзиро проявил лишь поверхностный интерес, то теперь он взбесился уже не на шутку. И даже как будто слегка опешил от такой вопиющей наглости. Он передёрнул плечами и резко поднялся на ноги.

– Вот именно. Понимаешь, пропадает всякий интерес. Вообще дипломатия становится скучной, когда обе стороны проявляют здравый смысл.

– Ну что ж, то, что нам предстоит, точно окажется новым – и для тебя и для меня, – заметил Джек. Он обернулся и посмотрел на \"свой\" самолет, который готовили к срочному вылету. До конца поездки они с Адлером будут путешествовать вместе.

– ГГГРРРРРРРРРОООООААААРРРРРВВВ!

Черный лимузин тронулся с места и устремился к центру Рима. Как всегда, их сопровождала многочисленная охрана. \"Красные бригады\", почти уничтоженные несколько лет назад, снова взялись за дело; но даже если бы ситуация была спокойной, охрана была бы не менее серьезной – итальянцы оберегали важных гостей с особым тщанием. Рядом с шофером на переднем сиденье сидел охранник с автоматом \"Беретта\" наготове. Впереди черного лимузина ехали два автомобиля с вооруженной охраной и еще два – позади. Расчищали дорогу, ехали по бокам и замыкали стремительно летящий вперед кортеж столько мотоциклов, что их хватило бы для организации мотогонок. Машины мчались по древним улицам Рима с такой скоростью, что Джек пришел к выводу – полеты в самолете куда безопаснее. У него создалось впечатление, будто каждый итальянец, едва сев за руль автомобиля, считал себя участником гонок на первенство мира среди профессионалов. С чувством ностальгии он подумал, насколько безопаснее ездить в ничем не выделяющемся автомобиле с Кларком за рулем, причем всякий раз по другому маршруту. Правда, в его настоящем положении меры безопасности были одновременно церемониальными. Разумеется, было еще одно соображение…

– Если они хотят, чтобы с нами ничего не случилось, было бы куда лучше провезти нас тихо и незаметно, – пробормотал Райан.

И снова Сэмпл подумала про себя, что отчаянная храбрость солдат Анубиса достойна всяческого уважения. Даже перед Годзиро – во всём его монументальном великолепии и бешеной ярости – они не побросали оружия и не бросились наутёк. Они стояли, плотно сомкнув ряды, и продолжали стрелять – что явно бесило Большого Зелёного. Как человек, который в приступе гнева сметает с полки фарфоровые безделушки, Король Ящеров взмахнул рукой и буквально одним движением сбросил с крыши солдат Анубиса. А тем временем на заднем плане никем не замеченный – даже Сэмпл – хранитель снов потихоньку исчез. Исчез в прямом смысле слова. Испарился. Растаял в воздухе, оставив после себя только серый плащ, опавший на каменную кладку крыши. Не в силах противиться искушению покрыть себя славой героя, кто-то из нубийцев метнул в Годзиро копьё. Последнее копьё, последний бросок – отчаяния. И он попал в цель – прямиком в левый глаз Годзиро. Годзиро даже не поморщился: сморгнул копьё, как соринку, и протянул руку к незадачливому храбрецу. Он почти бережно взял его двумя пальцами, указательным и большим, поднял с крыши, поднёс к глазам, повертел и невозмутимо сжал пальцы, раздавив несчастного, как клопа.

Теперь, когда у Анубиса не осталось солдат, до него, кажется, начало доходить, что дело – труба. На врезном экране поверх центрального возник крупный план песьеголового бога-царя. Теперь, когда не осталось солдат, чтобы защитить священную царственную персону от разбушевавшегося чудовища, глаза у него стали как блюдца, а язык вывалился из пасти. Кажется, он что-то сказал, но в куполе не было звука, так что Сэмпл не услышала его последних слов.

– Успокойся, Джек. Всякий раз, когда я приезжаю сюда, повторяется одно и то же. Ты здесь впервые?

– Бля, почему здесь нет звука?!

– Да. Первый раз в Риме. Жаль, что никогда раньше мне не удавалось побывать здесь – а ведь всегда хотелось. Понимаешь.., история и тому подобное.

– Действительно, этого здесь сколько угодно, – согласился Адлер. – Думаешь, мы сумеем кое-что добавить?

Не сводя заворожённого взгляда с Годзиро, Анубис принялся отступать, пятясь задом, по направлению к остаткам своего гарема. Перепуганные насмерть – на грани истерики – женщины жались друг к другу в ожидании конца. Шагов через шесть Анубису всё-таки удалось оторвать взгляд от гигантского ящера, он развернулся и побежал. Добравшись до женщин, он протолкался в самый центр их тесной группки и даже схватил мимоходом одну из них – совсем молоденькую, но развитую не по годам девчонку по имени Нефра, – и прикрылся ею, как живым щитом. Сэмпл была вне себя от возмущения.

Райан повернулся и взглянул на спутника. Ему не приходило в голову, что приближается новая эпоха в истории мира – причем поворот может оказаться опасным.

– У меня другая работа, Скотт.

– Нет, вы посмотрите. Я таких мудаков в жизни не видела. Ладно, никто и не ждёт от него героических поползновений, но чтобы прятаться среди женщин… Уж мог бы хотя бы уйти достойно. Он же должен соображать, что никакая половозрелая куколка нежного возраста, пусть даже с непомерно огромными сиськами, его всё равно не спасёт. Так почему не принять неизбежное и не уйти, сохраняя достоинство?

– Ты знаешь, что случится, если мы добьемся успеха.

– Откровенно говоря, я не задумывался над этим.

Мистер Томас шмыгнул носом. У него в отличие от Сэмпл не было никаких личных счётов с Анубисом, так что он оставался спокоен.

– Напрасно. Хорошие поступки не остаются безнаказанными.

– Ты имеешь в виду госсекретаря Талбота?..

– Многие лидеры и правители пытались спастись среди женщин. Английский король Карл II, Красавчик принц Чарли, Джефф Дэвис после Гражданской войны.

– Нет, что ты. Мой босс здесь ни при чем.

Райан посмотрел вперед и увидел, как грузовик поспешно свернул на обочину. Полицейский, ехавший на мотоцикле на самом краю кортежа, не свернул в сторону даже на миллиметр.

– Да ведь он же знает, что ему не спастись.

– Я занимаюсь этим не ради награды. Просто мне пришла в голову хорошая мысль, вот и все. А сейчас всего лишь веду подготовительную работу.

Адлер недоуменно покачал головой, но промолчал. Боже мой, подумал он, как же ты сумел удержаться на службе в правительстве так долго?

Но кое в чём Сэмпл ошиблась. Может быть, пышная Нефрина грудь была тут и ни при чём, но как только Анубис схватил визжащую девицу, Годзиро замер, словно в нерешительности. Он мог бы прихлопнуть Анубиса и всех его женщин одним шлепком, но почему-то медлил. Стены купола заискрились, отражая напряжённый мыслительный процесс в мозгу у гигантского ящера. Сэмпл даже подумала, может Большому Зелёному тоже противно на это смотреть – как здоровый и крепкий мужик прячется среди слабых женщин? Годзиро как-то не производил впечатление существа, способного на подобные тонкости, – и однако же он не пошёл сокрушать всех и вся, а стоял и пытался придумать, что делать дальше. Сэмпл тоже слегка растерялась. Она не испытывала никакой неприязни и злобы к этим женщинам. Когда она увидела их на крыше, подумала про себя: им уготована та же судьба, что и всем остальным невинным жертвам в разрушенном Некрополисе – печально, конечно, но таковы «издержки производства». Но теперь, когда на Большого Зелёного нашёл неожиданный приступ рыцарства, она уж и не знала, что думать.

Полосатые мундиры швейцарских гвардейцев были изготовлены по эскизам Микеланджело. Подобно красным мундирам британской гвардии, они представляли собой анахронизм давно ушедших времен, когда солдат одевали в яркую форму, чтобы их было легче отличать от противника. А сейчас полосатые мундиры швейцарских гвардейцев, подобно красным у их британских коллег, больше рассчитаны на привлечение туристов, чем для каких-либо практических целей. Как сами гвардейцы, так и их вооружение выглядят столь эксцентрично. Стражники Ватикана держат в руках алебарды – пугающие на вид топоры с длинными ручками, первоначально предназначенные для того, чтобы сражаться с конными рыцарями, закованными в латы. Нередко цель – сбросить рыцаря с коня – достигалась тем, что ужасные раны получали не рыцари, а кони; животным трудно обороняться от вооруженных воинов, а война – дело сугубо практическое. Рыцарь в тяжелых латах, оказавшийся на земле, уже не мог сопротивляться, и его умерщвляли с такой же легкостью, как чистят омаров, – ничуть не испытывая чувства сожаления. Многие почему-то считают средневековое оружие романтическим, придумал Райан, но в его предназначении ничего романтического не было. Современная винтовка пробивает дыры в телах своих жертв, тогда как средневековые мечи и алебарды рассекали их на части. И те и другие – орудия убийства, правда, убитых винтовочными пулями легче хоронить.

– Такое с ним раньше бывало?

Швейцарские гвардейцы, впрочем, имели на вооружении и автоматы, изготовленные фирмой \"СИГ\". Далеко не все охранники Ватикана носят мундиры эпохи Возрождения, а после покушения на папу Иоанна Павла II многие из гвардейцев получили дополнительную подготовку по применению самого современного оружия, причем незаметно и не привлекая внимания, потому что владение оружием не соответствует тому образу Ватикана, который стремятся создать у своей паствы сами священники. Интересно, подумал Райан, какова позиция Ватикана относительно применения смертоносного оружия и доволен ли начальник охраны теми правилами, что требуют от него высшие сановники католической церкви, не понимающие серьезность опасности и необходимость решительных действий. И все-таки охрана делает все, что от нее зависит в пределах навязанных ограничений, ворча между собой и выражая свою точку зрения в удобное время, как все, кто отвечает за безопасность других.

Иисус покачал головой:

Их встретил епископ, ирландец по имени Шеймус О\'Тул, его рыжие волосы дико не соответствовали цвету рясы. Райан вышел из лимузина первым и потому сразу столкнулся с проблемой – следует ли ему целовать перстень на руке О\'Тула или нет? Он вспомнил, что не встречал настоящего епископа со дня своей конфирмации – а это случилось много лет назад, когда он учился в шестом классе балтиморской школы. Епископ, однако, сразу решил проблему, стиснув руку Райана своей медвежьей лапой.

– Подумать только, мир полон ирландцев! – широко улыбнулся он.

– Ни разу. Что-то с ним странное происходит. Раньше он никогда не смотрел, кто перед ним: женщины, дети, мужчины.

– Кому-то нужно поддерживать в нем порядок, святой отец.

– Ну конечно, конечно! – Затем О\'Тул пожал руку Адлера. Скотт был евреем и не собирался целовать чьи-либо перстни.

А дальше всё было ещё страньше. Годзиро вытянул руку и указал пальцем на Анубиса. Жест был самый что ни на есть простой, но на Анубиса он произвёл убийственное впечатление. Он замер с отвисшей челюстью, а потом оттолкнул от себя Нефру и подбежал к краю крыши. Годзиро продолжал указывать на него пальцем. На самом краю Анубис нерешительно остановился, пытаясь сообразить, что ему делать: сигануть вниз самому или всё-таки подождать, пока его не прихлопнет Большой Зелёный. У Сэмпл на этот счёт не было ни малейших сомнений.

– Прошу следовать за мной, джентльмены.

– Давай, урод, прыгай! Чего ждёшь?! Прояви хоть чуть-чуть достоинства.

Епископ О\'Тул провел их внутрь здания, история которого легко заполнила бы три тома научных исследований плюс иллюстрированный путеводитель, посвященный искусству и архитектуре. Джек все же заметил два металлодетектора, через которые они прошли на третьем этаже. Детекторы были столь искусно замаскированы внутри дверных коробок, что сделали бы честь Леонардо да Винчи. Ничуть не хуже, чем в Белом доме, решил Райан. Действительно, заметил он, далеко не все швейцарские гвардейцы носят полосатые мундиры – несколько мужчин, прогуливающихся по залам и одетых в штатское, были слишком молодыми и подтянутыми для священников, но общее впечатление было чем-то средним между старинным музеем и монастырем. Служащие – священники и монахи – носили сутаны, а монахини, которых было тоже немало, были одеты в строгое монашеское платье, а не в полугражданскую одежду, как их сестры в Америке. Райана и Адлера попросили подождать в приемной – Джек решил, что это сделали для того, чтобы предоставить им еще одну возможность полюбоваться окружением, а не ради протокола. На противоположной стене висела мадонна кисти Тициана. Райан с восхищением смотрел на нее, пока епископ О\'Тул пошел сообщить о прибытии высокопоставленных гостей.

Но Анубис не прыгнул. Он явно был не из тех, кто стремится любой ценой сохранить лицо. Нет, он до последнего будет цепляться за жизнь. Даже когда уже ясно, что спастись не удастся. У Годзиро, похоже, были свои мысли, что надо делать с такими презренными, жалкими существами, как этот Анубис. Король Ящеров сложил губы в трубочку и тихонечко дунул. Но и этого было вполне достаточно. Анубис вспыхнул, как факел, пошатнулся, сорвался с края и полетел вниз. Он упал прямо на стальной штырь развороченной арматуры. Горящее тело в последний раз дёрнулось, словно насаженное на иглу насекомое, и растворилось облаком дыма, так что не осталось вообще ничего. Сэмпл пару секунд молчала.

– Интересно, – пробормотал Райан, – неужели ему никогда не приходило в голову написать картину поменьше? Адлер улыбнулся.

– Надо думать, на этом все.

– Зато он умел схватывать выражение лица и ощущение мгновения, правда? Ну, ты готов?

Мистер Томас задал очевидный вопрос:

– И как ощущения?

– Да, – кивнул Райан. Он чувствовал, как его охватывала странная уверенность.

Сэмпл ответила не сразу, так что Иисус тоже вклинился в разговор:

– Джентльмены! – О\'Тул распахнул двери. – Прошу вас. – Они прошли через еще одну приемную. В ней были два стола для секретарей – оба пустовали – и впереди двустворчатые двери высотой, как показалось Райану, футов в четырнадцать.

– Это божественное ощущение – когда исполняется месть.

Кабинет кардинала Джиованни Д\'Антонио можно было бы использовать в Америке для балов или государственных приемов. Потолок его был украшен фресками, стены обиты голубым шелком, а древний паркет из драгоценных пород дерева устилали ковры, каждый из которых был достаточен для средней гостиной. Мебель, изготовленная по крайней мере пару столетий назад, была, по-видимому, самым поздним приобретением: парчовая ткань туго обтягивала подушки диванов и кресел на резных позолоченных ножках. По серебряному кофейному сервизу на столике они поняли, куда им следует сесть.

– Я бы так не сказала.

Кардинал встал и направился к посетителям, улыбаясь, словно король несколько веков назад при встрече с любимым министром. Д\'Антонио был мужчиной невысокого роста и, судя по тому, что весил фунтов на сорок больше, чем следовало, обожал вкусно поесть. В кабинете пахло табаком, и Райан понял, что кардинал курит. Ему следовало бы давно расстаться с этой привычкой, потому что возраст кардинала стремительно приближался к семидесяти. Старое морщинистое лицо смотрело на Райана с достоинством, свойственным простым людям. У Д\'Антонио, сына сицилийского рыбака, были лукавые карие глаза, говорящие о прямоте и искренности, от которых он не сумел полностью избавиться за пятьдесят лет служения церкви. Райан ознакомился с биографией кардинала и легко представлял себе, как тот вытаскивает сети рядом с отцом много лет назад. Вдобавок простота являлась полезным прикрытием для дипломата, которым и был старик – несмотря на высокий сан кардинала. Подобно многим представителям Ватикана, Д\'Антонио блестяще владел несколькими языками и на протяжении тридцати лет успешно выполнял свои обязанности. Невозможность прибегать к вооруженной силе для перестройки мира стала всего лишь дополнительным импульсом к совершенствованию хитрости и поистине невероятной изворотливости. На жаргоне разведчика Д\'Антонио был агентом высшего класса, чувствующим себя как дома в самой разной обстановке, всегда готовым выслушать собеседника или дать полезный совет. Стоит ли говорить, что сначала он повернулся к Адлеру.

– В смысле?

– Так приятно опять встретиться с вами, Скотт.

– Если честно, я ждала большего.

– Обоюдное чувство, ваше преосвященство. – Адлер пожал протянутую руку и улыбнулся вежливой, улыбкой дипломата.

– Ты хотела, чтобы он больше страдал? Но он долго падал и при этом горел. Это больно.

– А вы, должно быть, доктор Райан. Мы так много слышали о вас.

Сэмпл нахмурилась:

– Спасибо за доброе слово, ваше преосвященство.

– Нет, дело не в этом. Просто всё произошло – а я думаю, это конец – как-то странно. Как будто чего-то не хватает.

– Садитесь, будьте так любезны. – Кардинал сделал знак в сторону кушетки такой изысканной красоты, что Райан опустился на нее с душевным трепетом. – Кофе?

Мистер Томас надменно хмыкнул:

– С удовольствием, ваше преосвященство, – ответил Адлер за себя и за Райана. Епископ О\'Тул налил кофе, затем сел и приготовил блокнот. – Мы очень благодарны за то, что вам удалось так быстро найти время для беседы.

– Есть люди, которым вообще ничем не угодишь…

– Глупости. – Не без изумления Райан увидел, что кардинал сунул руку под сутану и достал портсигар. Крошечная гильотинка, на вид серебряная, но сделанная, по-видимому, из нержавеющей стали, отсекла кончик сигары, и Д\'Антонио поднес к ней пламя золотой зажигалки. Он даже не извинился за то, что земные наслаждения не чужды высшим сановникам Ватикана. Не исключено, кардинал сделал вид, что отбрасывает свой высокий сан, дабы гости чувствовали себя свободно в этом роскошном кабинете. Впрочем, подумал Райан, Д\'Антонио, наверно, просто лучше думал с сигарой в руке – как и Бисмарк.

– Вы знакомы с основными пунктами нашего предложения? – начал Адлер.

Сэмпл взбрыкнула:

– Si. Должен заметить, что мне оно кажется очень интересным. Разумеется, вы знаете, что святой отец высказывал нечто подобное несколько лет назад.

– Я же не говорю, что не довольна…

Райан с удивлением посмотрел на кардинала. Он не знал этого.

– Также я смею заметить, что это ещё не конец. Женщины ещё там. Ты же раньше была вместе с ними, вы вроде как сослуживицы.

– Когда я впервые услышал об этой идее, то составил доклад, в котором подчеркнул ее достоинства, – заметил Адлер. – Слабой стороной является неспособность обеспечить безопасность, однако теперь, после войны в Персидском заливе и поражения Ирака, у нас появилась такая возможность. Кроме того, вы понимаете, разумеется, что наше предложение не совсем…

– И что, ты думаешь, он с ними сделает?

– Мы согласны с вашим предложением, – прервал его Д\'Антонио, по-королевски махнув рукой с дымящейся сигарой. – Неужели возможна иная позиция?

– Насколько я понимаю, он сейчас как раз решает, что с ними делать.

Сэмпл взглянула на боковой экран. Годзиро просто стоял и смотрел на перепуганных дрожащих женщин. Она пожала плечами:

– Именно это, ваше преосвященство, мы и хотели услышать. – Адлер взял со стола чашку кофе. – У вас нет никаких замечаний?

– Не хотелось бы мне сейчас оказаться на их месте.

– Вы увидите, какую гибкость мы готовы проявить, пока между активными участниками процесса сохраняется добрая воля. Если все стороны находятся в равном положении, мы согласны с этим предложением полностью и безоговорочно. – Старые выцветшие глаза сверкнули. – Но вы уверены, что можете гарантировать равенство для всех сторон?

Иисус удивлённо приподнял бровь:

– А тебе разве не всё равно?

– Мы уверены в этом, – серьезно ответил Адлер.

– Они сейчас перепуганы до смерти.

– И мне так кажется – в противном случае все мы всего лишь шарлатаны. Как отнесется к этому Советский Союз?

– Так тебе все равно или нет?

– Они не станут вмешиваться. Более того, мы рассчитываем на их поддержку. Впрочем, с теми трудностями, которые они испытывают…

Сэмпл рассерженно обернулась к Иисусу:

– Да, вы правы. Они только выиграют от стабилизации обстановки в регионе, от расширения рынков и укрепления доброй воли в мире.

– Я не знаю. Я же тут, в безопасности, так что вопрос чисто гипотетический, верно?

Поразительно, думал Райан. Просто невероятно, как обыденно восприняли люди изменения в мире. Словно их ожидали. Но это не так. Они были внезапными для всех. Если бы кто-то предсказал нечто похожее десять лет назад, его сочли бы ненормальным.

Годзиро медленно развернулся и пошёл прочь. Женщины из гарема, сбившиеся до этого в тесную кучку, начали разбредаться по крыше с потерянным видом – будто не в силах поверить в своё неожиданное спасение. Однако шагов через шесть Годзиро остановился и обернулся назад. Женщины разом застыли на месте.

– Совершенно верно. – Заместитель государственного секретаря поставил чашку на стол. – Теперь, что касается сообщения… Еще один широкий взмах сигарой.

– Так что, он всё-таки их убьёт?

– Разумеется, вы хотите, чтобы выступил святой отец.

Похоже, Большой Зелёный тоже об этом подумал. Во всяком случае, если судить по искрящимся огонькам, что пробежали по стенам купола, какая-то мысль у него промелькнула. Но потом он опять отвернулся от крыши и пошёл прочь.

– Вы читаете мои мысли, – заметил Адлер.

– Он не стал трогать женщин.

– Просто я еще не выжил из ума, – ответил кардинал. – Как вы относитесь к тому, чтобы что-то просочилось в прессе?

– Нам бы не хотелось этого.

– Наверное, все ещё пребывает в этом своём новом режиме «рыцарь в сияющих доспехах».

– Для нас это просто, но у вас? Кто посвящен в эти события?

– Ага. Куда же он теперь?

– Очень немногие, – впервые открыл рот Райан. – И пока все идет хорошо.

– Но на следующем этапе? – Д\'Антонио не был посвящен в то, каким будет следующий этап, хотя это было очевидно.

Если судить по картинке на центральном экране, взгляд Годзиро был устремлён вдаль, за пределы города – на кроваво-красный закат над пустыней.

– Могут возникнуть затруднения, – осторожно заметил Райан. – Посмотрим, как будут развиваться события.

– Мы со святым отцом будем молиться за успех этого предприятия.

Мистер Томас встревожился:

– Может быть, на этот раз ваши молитвы возымеют действие, – сказал Адлер.

– А это ещё что за хрень?!

* * *

Иисус развёл руками:

– И не смотри на меня. Я тут ни при чём. Тем более что эти цвета – результат загрязнения воздуха. Может быть, это всё из-за пыли, которую поднял Большой Зелёный, когда крушил город.

Еще через пятьдесят минут VC-20B взлетел с аэродрома и начал набирать высоту, затем повернул на юго-восток, пересекая Италию на пути к очередному месту назначения.

Мистер Томас разволновался ещё сильнее:

– Бог мой, как стремительно развиваются события, – заметил Райан, когда погас сигнал, предупреждающий о необходимости застегнуть ремни и воздержаться от курения. Свой ремень он, разумеется, не расстегивал. Адлер закурил сигарету и выдохнул дым в сторону иллюминатора.

– Есть у меня нехорошее подозрение, что он сам сотворил этот закат.

Иисус пожал плечами:

– Джек, в делах такого рода нужно или делать все как можно быстрее – или дело срывается. – Он повернулся к Райану, и на его лице появилась улыбка. – Такое случается редко, но все-таки случается.

– Он всегда малость странный, после того как разрушит город.

Стюард – на этот раз мужчина – подошел к ним и вручил распечатку документов, только что принятых телефаксом самолета.

– Но раньше он никогда не творил закатов.

– Что это? – недовольно заметил Райан. – Что такое?

– Мы с тобой всегда знали о его предрасположенности к некоторой театральности.

Мистер Томас не унимался:

* * *

– Думаю, он сотворил закат, чтобы в него уйти.

Не все жители Вашингтона имеют время читать газеты – по крайней мере не все газеты. Для сотрудников правительственных агентств, которым нужно следить за тем, что пишет пресса, готовится краткое изложение наиболее интересных статей в виде бюллетеня, рассчитанного на внутреннее потребление и называющегося \"Ранняя птичка\". Утренние выпуски всех основных американских газет доставляются в Вашингтон первыми же рейсами авиакомпаний, и еще до рассвета их просматривают и извлекают ту информацию, которая имеет отношение к правительству. Такие материалы вырезают, снимают ксерокопии и рассылают в тысячи организаций, где сотрудники повторяют этот процесс и выбирают те статьи, что представляют особый интерес для их руководителей. Подобный процесс особенно сложен в Белом доме, сотрудники которого по роду своей работы интересуются всем.

Доктор Элизабет Эллиот занимала должность специального помощника президента по национальной безопасности. Ее непосредственным начальником был доктор Чарлз Олден, чья должность именовалась точно так же, но без приставки \"специальный\". Элизабет, или Лиз, которую называли также Э.Э., была одета в модное полотняное платье. Современная мода требовала, чтобы одежда женщин, занимающихся своей карьерой, была скорее женственной, чем мужеподобной. Объяснялось это тем, что, поскольку даже самые тупые мужчины были способны отличить себя от женщин, не требовалось скрывать правду. А правда заключалась в том, что доктор Эллиот была привлекательной женщиной и любила одеваться так, чтобы подчеркнуть это еще больше. Высокая – пять футов и восемь дюймов – со стройной фигурой, сохранившейся в результате длительного рабочего дня и скудной пищи, она воспринимала как оскорбление должность, при которой ей приходилось подчиняться доктору Олдену. К тому же Чарли Олден был выпускником Йельского университета. Элизабет же до самого последнего времени занимала пост профессора политических наук в Беннингтоне, и сознание того, что Йельский университет считался более престижным, вызывало у нее негодование.

В настоящее время работа в Белом доме была легче, чем у их предшественников всего несколько лет назад – по крайней мере в сфере национальной безопасности. Президент Фаулер не требовал, чтобы с самого утра его информировали по этим вопросам. Ситуация в мире стала намного спокойнее, чем раньше, и президенту основное внимание приходилось уделять внутриполитическим вопросам. Информацию по положению в стране можно было получить из утренних телевизионных новостей – Фаулер так и делал, наблюдая одновременно за экранами двух и более телевизоров. Это некогда приводило в ярость его жену и ставило в тупик помощников. В результате доктор Олден приезжал в Белый дом только часов в восемь или даже чуть позже, получал необходимую информацию и после этого, в половине десятого, докладывал президенту. Фаулер не любил выслушивать информацию от сотрудников ЦРУ. Таким образом, Элизабет была вынуждена приезжать в Белый дом сразу после шести утра, знакомиться с депешами, читать поступившую информацию, выслушивать дежурных офицеров ЦРУ (ей они тоже не нравились), а также их коллег из Госдепа и Министерства обороны. Ей также приходилось просматривать \"Раннюю птичку\" и помечать наиболее интересные места для босса, почтенного доктора Чарлза Олдена.

Подумать только, возмущалась она, приходится выполнять обязанности самой рядовой секретарши с куриными мозгами!

– Может, ему захотелось произвести впечатление на женщин на крыше. И что в этом страшного?

По ее мнению, Олден был человеком, полным противоречий. Либерал, преследующий жесткую линию, бабник, отстаивающий права женщин, добрый и отзывчивый мужчина, получающий, по-видимому, удовольствие от того, что может распоряжаться ею. Элизабет не принимала во внимание его достоинств: Олден был, вне всякого сомнения, проницательным наблюдателем, обладающим поразительным даром предвидения, автором двенадцати книг, каждая из которых являлась содержательной и заглядывала далеко вперед. Все это не имело значения. Он занимал должность, предназначенную для нее. Еще в то время, когда Фаулер был всего лишь кандидатом без особых шансов на успех в президентской гонке, ей обещали пост помощника по национальной безопасности. Компромисс, в результате которого Олден оказался в своем кабинете в Западном крыле Белого дома, а она – в подвале, был всего лишь одним из многих политических маневров, которыми пользуются политики, чтобы нарушить данное ими слово и затем наспех извиниться. Вице-президент поставил условием назначение своего сторонника на пост помощника по национальной безопасности – и добился своего. В результате один из его людей оказался в кабинете на главном этаже, а Лиз посадили в эту самую престижную из темниц. В качестве благодарности вице-президент стал одним из видных членов команды Фаулера и приложил массу усилий во время предвыборной компании, что, по мнению многих, и склонило чашу весов в пользу президента. Вице-президент сумел убедить Калифорнию голосовать за Фаулера, а без Калифорнии Дж. Роберт Фаулер все еще занимал бы пост губернатора Огайо. И теперь Элизабет сидела в крошечном кабинете размером двенадцать на пятнадцать футов в подвале Белого дома, исполняя обязанности то ли секретаря, то ли помощника этого проклятого йельца, который раз в месяц выступал по телевидению и водил дружбу с главами государств, тогда как она была чем-то вроде его фрейлины.

– А то, что если Большой Зелёный уйдёт в закат, он скорее всего направится прямиком на полюс, где вечные льды.

Настроение у доктора Элизабет Эллиот этим утром было обычным, то есть отвратительным, и любой из сотрудников Белого дома с готовностью подтвердил бы это. Она встала и направилась в кафетерий Белого дома за очередной чашкой кофе. От крепкого кофе ее настроение делалось только хуже – она почувствовала это и заставила себя улыбнуться. Такой улыбки никогда не видели охранники, которые проверяли у нее пропуск каждое утро при входе в западные ворота. Ну и что? В конце концов это всего лишь полицейские, а полицейские не вызывали у нее никакой симпатии. В кафетерии сотрудников аппарата Белого дома обслуживали стюарды из Военно-морского флота, единственным достоинством которых было то, что большинство из них принадлежали к национальным меньшинствам, главным образом филиппинцам. Элизабет считала это позорным пережитком того периода, когда Америка была колониальной державой и эксплуатировала другие страны. Секретарши и другой обслуживающий персонал работали в Белом доме, как правило, в течение длительного времени и к политике не имели никакого отношения. Влиянием в Белом доме пользовались те, кто занимался политикой, поэтому все то очарование, которое удавалось мобилизовать Элизабет, она сохраняла для них. Агенты секретной службы наблюдали за ее передвижениями с таким же – если не меньшим – интересом, какое уделили бы собаке президента. Впрочем, собаки у президента не было. Как агенты, так и обслуживающий персонал, обеспечивающий бесперебойное функционирование Белого дома, равнодушно следили за тем, как приезжают сюда люди, имеющие о себе такое высокое мнение. Они смотрели на Элизабет Эллиот как на очередную выскочку, вознесенную к вершине власти волной политических амбиций, понимая, что рано или поздно все эти временщики уедут, а они, профессионалы, знающие и любящие свое дело, останутся и будут исполнять обязанности в соответствии с принятыми обязательствами. Кастовая система Белого дома существовала уже очень долго, и каждая прослойка смотрела на другую свысока.

Иисус побелел:

– Скажи, что ты шутишь.

Элизабет вернулась к своему столу, поставила чашку и потянулась. Вращающееся кресло было удобным – вообще здесь уделялось немалое внимание комфорту и удобству персонала, намного большее, чем в Беннингтоне, – однако бесконечные недели, когда приходилось рано вставать и работать допоздна, сказывались на ее самочувствии, отнюдь не улучшая характер. Элизабет не раз давала себе слово, что займется физическими упражнениями, как это делала раньше. По крайней мере будет совершать прогулки. Многие сотрудники пользовались частью обеденного перерыва, чтобы прогуляться по улице. Более энергичные совершали пробежки. Некоторые девушки из обслуживающего персонала, особенно молодые и одинокие, делали пробежки вместе с военными, работавшими в Белом доме. По-видимому, их привлекали короткая стрижка и упрощенное мышление, свойственные профессии военных. Но у Элизабет Эллиот для этого не оставалось времени, поэтому она ограничивалась тем, что потягивалась всем телом и лишь затем опускалась в кресло, бормоча ругательства себе под нос. Декан одного из факультетов самого престижного американского колледжа для женщин – и вот ей приходится исполнять обязанности секретарши какого-то проклятого йельца! Однако ворчание не слишком помогает, и она вернулась к работе.

Теперь, когда мистер Томас разнервничался, его валлийский акцент проявился ещё сильнее.

– Я не шучу. Думаешь, почему я такой весь встревоженный?!

Элизабет просмотрела уже половину бюллетеня и открыла новую страницу, держа наготове желтый фломастер, которым помечала особо интересные места. Статьи в \"Ранней птичке\" были расположены неровно, что вызывало раздражение у специального помощника, привыкшей к аккуратности и патологически не выносившей беспорядка. Страница начиналась с маленькой заметки из \"Хартфордского вестника\". Заголовок гласил: \"ИСК О ПРИЗНАНИИ ОТЦОВСТВА ОЛДЕНА\". Чашка кофе, которую Элизабет взяла со стола, замерла, так и не коснувшись ее губ. Что?

– Может, мне кто-нибудь объяснит, что происходит? – вклинилась в разговор Сэмпл. – Зачем Годзиро идти на полюс?

\"На этой неделе мисс Марша Блюм обратилась в суд Нью-Хейвена с исковым заявлением, в котором утверждает, что отцом ее недавно родившейся дочери является профессор Чарлз В. Олден, бывший декан факультета политологии Йельского университета, занимающий в настоящее время должность советника президента Фаулера по национальной безопасности. Утверждая, что на протяжении двух лет она сожительствовала с доктором Олденом, мисс Блюм, готовящаяся к защите докторской диссертации по истории России, добивается от Олдена уплаты алиментов…\"

– Если Годзиро идёт на полюс, это значит, что он собирается залечь в спячку. Лет так на пару тысяч. Лично для нас это значит полный абзац.

– Похотливый старый козел, – пробормотала Элизабет. Сомневаться в этом не приходилось. Эта мысль пронеслась у нее в голове, подобно ослепительной вспышке молнии. Конечно, Олден не сможет оспаривать этого. Любовные похождения Олдена уже были предметом насмешливых заметок в \"Вашингтон пост\". Чарли не пропускал ни одной юбки – или брюк – и вообще любой одежды, внутри которой находилась женщина.

– А я и не знала, что в Посмертии есть полюса.

Марша Блюм… Еврейка? Похоже. Этот идиот трахал одну из своих аспиранток. Устроил ей ребенка. Интересно, почему она не сделала аборт? Готова побиться об заклад, что эта Блюм быстро ему надоела, он бросил ее, а та настолько разозлилась…

– Может, и нет никаких полюсов. Но он сотворит для себя свой личный.

Боже мой, но ведь сегодня Олден вылетает в Саудовскую Аравию…

– И тогда нам пиздец.

Нельзя этого допустить…

Сэмпл озадаченно нахмурилась:

Вот кретин. Даже не предупредил о возможном скандале, не сказал ни единого слова. Да, конечно, в противном случае мне стало бы известно. Подобные тайны остаются секретами до тех пор, пока их не упоминают в сортире. А что если ему самому не было известно об этом? Может быть, эта Блюм разозлилась на него до такой степени, что?.. На лице Элизабет появилась ядовитая усмешка. Вполне могла.

– Ничего не понимаю. Почему нам пиздец?

Эллиот подняла трубку телефона.., и задумалась. Звонить президенту в спальню – нарушение всяких правил. Особенно если из случившегося ты получаешь прямую выгоду.

– Если он заляжет, мы здесь застрянем на пару тысяч лет, если не больше. Без электричества, тепла и света. Без телевизора. Мы тут с ума сойдём.

С другой стороны…

Сэмпл посмотрела на Иисуса и мистера Томаса как на законченных идиотов:

Что скажет вице-президент? В конце концов, Олден – его креатура. Но вице-президент в высшей степени нетерпим в вопросах морали. Разве он не предупреждал Олдена, чтобы тот не увлекался охотой за юбками? Точно, предупреждал, три месяца назад. Итак, Чарли совершил худший политический грех – его поймали за руку. Впрочем, даже не за руку, а за другую часть тела. Элизабет хихикнула. Трахать одну из аспиранток! Ну и дурак! А теперь он советует президенту, как лучше руководить государством. Элизабет с трудом удержалась от хохота.

– Но это же бред. Нас здесь трое. Мы что, не сумеем все вместе создать энергию, чтобы телепортироваться?

Насколько велик политический ущерб для администрации Фаулера?

Иисус с мистером Томасом переглянулись.

– Ты ей объяснишь, или мне самому?

– Я уже пытался ей объяснять.

– Мы не сможем отсюда выйти.

– Почему?

Иисус нервно заёрзал и отложил пульт. Годзиро целенаправленной рысью трусил в направлении заката.

Феминистки прямо-таки озвереют. Они не обратят никакого внимания на глупость этой самой Блюм, не пожелавшей избавиться от нежеланного – нежеланного ли? – ребенка. В конце концов, стоит ли говорить об этом? Он) сделала выбор – и точка. Для сторонниц феминистского движения все было до смешного просто: какой-то кобель воспользовался слабостью одной из сестер, а сейчас занимает одну из высших должностей в администрации президента, который на словах поддерживает женщин.

– Из-за перехода между опухолью и глазом. Помнишь, как ты сюда вошла?

Сэмпл кивнула:

Сторонники запрещения абортов тоже выразят негодование.., и, может быть, еще яростнее. Совсем недавно им удалось добиться кое-чего разумного – по мнению Элизабет, их успех был поистине удивительным. Двое весьма консервативных сенаторов предложили законопроект, который принудит \"незаконных отцов\" оплачивать воспитание своих детей. Этим неандертальцам наконец-то пришло в голову, что после запрещения абортов кому-то придется взять на себя расходы по содержанию незаконнорожденных детей. Более того, эта компания увлеклась морализмом и крыла администрацию Фаулера за массу других промахов. Для этих чокнутых консерваторов Олден окажется еще одним безответственным развратником, белым – что еще лучше – и входящим в правительство, которое они ненавидели.

– Конечно, помню. Я не страдаю склерозом.

– Чтобы выйти отсюда, нам надо переключиться в анимационный режим.

Элизабет обдумывала различные аспекты проблемы еще несколько минут, стараясь быть беспристрастной, пытаясь встать на место Олдена. Как он поступит? Будет отрицать, что это его ребенок? Генетическое тестирование сразу опровергнет его отрицания, да и вряд ли Олден решится на такое. Если он признает ребенка своим.., совершенно очевидно, что он не сможет жениться на девушке (в статье указывался ее возраст – всего двадцать четыре года). Уплата алиментов будет означать признание отцовства, а это грубейшее нарушение академических традиций, отношений между профессором и аспиранткой. Действительно, не принято, чтобы профессор спал со своей ученицей. То, что это случалось сплошь и рядом, не имело отношения к делу. В университетских кругах действовало то же правило, что и среди политиков, – главное, чтобы тебя не поймали. То, над чем можно было посмеяться, рассказывая анекдоты в преподавательской среде, становилось позором в глазах широкой общественности.

– Мистер Томас мне это уже говорил.

Итак, Чарли уходит, и момент для этого…

– Так вот, мы не сможем переключиться. Оборудование сломалось, и его уже не починишь.

Элизабет решительно набрала номер телефона в спальне президента.

Сэмпл повернулась к козлу:

– Прошу к телефону президента. Это доктор Эллиот. Наступила тишина – агент Секретной службы спрашивает у президента, возьмет ли он трубку. Боже мой, внезапно подумала Элизабет, только бы я не застала его в сортире! Но сейчас было уже поздно беспокоиться об этом.

– Ты не говорил про какое-то там оборудование. Ты сказал, что он забыл, как это делается.

Рука убрана с микрофона трубки, и Элизабет услышала жужжание электрической бритвы президента, потом его хриплый голос:

– Я так сказал, потому что так проще. Чтоб не вдаваться в подробности.

Иисус поднял бровь:

– Что случилось, Элизабет?

– И ещё, думаю, чтобы выставить меня идиотом. Он это любит.

– Господин президент, у нас тут небольшая проблема и мне кажется, что вам следует ознакомиться с ней немедленно.

– Но мы точно не сможем отсюда выйти?

– Прямо сейчас?

– Точно не сможем.

– Да, сэр. Она может оказаться потенциально опасной для администрации. Надо вызвать и Арни.

Сэмпл надолго задумалась:

– Это не связано с предложением, которое…

– Может быть, Эйми, моя сестра, и её монашки сумеют нас вытащить.

– Нет господин президент. Нечто совершенно иное. Мне не до шуток. Эта проблема может перерасти в нечто крайне серьезное.

Мистер Томас с сомнением взглянул на неё:

– Ну хорошо, поднимайтесь ко мне через пять минут. Надеюсь, я успею почистить зубы. – Образец президентского юмора.

– Думаешь, они смогут?

– Через пять минут, сэр.

– Думаю, да.

Послышались гудки. Элизабет медленно положила трубку. Через пять минут. Она рассчитывала на более продолжительное время. Элизабет достала из стола косметичку и поспешила в ближайший туалет. Быстрый взгляд в зеркало.., нет, сначала нужно избавиться от последствий утреннего кофе. Легкая боль в желудке подсказала ей, что неплохо проглотить таблетку, снижающую кислотность. Приняв необходимые меры, Элизабет взглянула на лицо и волосы. Сойдет, решила она. Надо только подновить макияж на щеках…

– Как?

Элизабет Эллиот, доктор философских наук, вернулась, с трудом переставляя негнущиеся ноги, в свой кабинет. Ей потребовалось еще тридцать секунд, чтобы восстановить самообладание. Затем она взяла со стола \"Раннюю птичку\" и направилась к лифту. Кабина была уже наготове, и двери открыты. Внутри стоял агент Секретной службы, приветливо улыбающийся этой высокомерной суке только потому, что он был неисправимо вежлив, даже по отношению к таким людям, как Э.Э.

– Вы знаете трюк с золотым телефоном?

– Куда?

На лице Элизабет появилась очаровательная улыбка.

– На президентский этаж, – сказала она удивленному агенту.

Глава 5

Перемены и охранники

Райан расположился в апартаментах посольства США, отведенных для особо важных гостей, ожидая, когда передвинутся стрелки часов. Он заменил доктора Олдена, который должен был нанести визит в Эр-Рияд, но, поскольку предстояла встреча с принцем, а принцы не любят менять время своих аудиенций, Райану пришлось сидеть и ждать, глядя на часы, того момента, когда самолет с Олденом на борту мог бы приземлиться в аэропорту. Через три часа Райан устал от телевизора, транслирующего программы со спутника, и решил прогуляться в сопровождении телохранителя, который старался казаться незаметным. В любом другом случае Райан воспользовался бы услугами телохранителя в качестве гида, но только не сегодня. Сейчас ему хотелось не думать ни о чем серьезном. Это был его первый визит в Израиль, и Райан предпочел остаться наедине со своими собственными впечатлениями, думая о том, что увидел на экране телевизора.

На улицах Тель-Авива было жарко – но еще жарче, разумеется, будет там, куда он скоро отправится. По улицам спешили толпы – люди делали покупки или занимались бизнесом. Здесь и там виднелись полицейские. Их было много, хотя и не больше, чем в других странах. Удивляло появление гражданских лиц с автоматами \"Узи\" – это возвращались с очередного занятия резервисты израильской армии. Подобное зрелище потрясло бы американцев, выступающих против оружия в руках лиц, не принадлежащих к армии или полиции (или, наоборот, согрело бы сердца тех, кто поддерживал право владения оружием). Райан решил, что появление на улицах вооруженных граждан резко сокращает уровень преступности в стране. Он знал, что количество обычных преступлений в Израиле крайне невелико. Однако число взрывов бомб, подложенных террористами, и Других малоприятных акций не сокращалось. Более того, положение неуклонно ухудшалось. Впрочем, в этом не было ничего нового.

Святая земля, подумал он, священная для христиан, мусульман и евреев. История сурово обошлась с ней – издавна она находилась на перекрестке дорог между Европой и Африкой, с одной стороны (Римская, Греческая и Египетская империи), и Азией – с другой (вавилоняне, ассирийцы и персы); а одним из непреложных фактов военной истории является то, что перекрестки дорог постоянно оспариваются одной из враждующих сторон. Возникновение христианства и семь веков спустя рождение ислама не оказали значительного влияния на ход событий, хотя и несколько перераспределили силы, а также придали большее религиозное значение перекресткам, переходившим из рук в руки на протяжении уже трех тысячелетий. И войны стали от этого только ожесточеннее.

Сейчас просто думать об этом с циничной усмешкой. Первый крестовый поход, который начался в 1096 году, – впрочем, Райан не был полностью уверен в дате – был вызван главным образом излишком людей. Рыцари и аристократы отличались страстностью, и в результате у них рождалось больше потомков, чем могли прокормить замки, имения и соборы. Сын аристократа не мог, разумеется, заниматься землепашеством подобно рядовому крестьянину, и тем из них, кто уцелел от болезней детства, приходилось искать занятие. Так что, когда папа Урбан II призвал христиан освободить гроб Господень от власти неверных, для них появилась возможность начать агрессивную войну для завоевания земель, важных для их религии, и одновременно заполучить и владения крестьян, а также занять важные торговые пути на Восток, облагая пошлиной купцов. Какая из целей выдвигалась на первое место, зависело от каждого конкретного случая, но все они имели немалое значение. Интересно, подумал Джек, сколько разных ног прошло по булыжникам этих улиц и каким образом они примирили свои личные, коммерческие и политические устремления с мнимо религиозной целью. Несомненно, то же самое относилось и к мусульманам, поскольку в течение трехсот лет, прошедших после смерти Мухаммеда, ряды правоверных, несомненно, пополнились массой корыстных лиц подобно тому, как случилось у христиан. Между двумя враждующими сторонами оказались евреи – те из них, кто не был изгнан римлянами, или те, кто успел вернуться обратно. Можно предположить, что в начале второго тысячелетия христиане относились к евреям более жестоко; это менялось с тех пор, и не раз.

Как кость, бессмертная кость, из-за которой дерутся бесконечные стаи голодных собак.

Однако причиной, из-за которой кость оставалась на месте и привлекала к себе собак – столетие за столетием, была история, которую олицетворяла эта земля. Здесь родились и жили десятки исторических лиц, включая Сына Божьего, в которого верила католическая душа Райана. Далеко превосходя значение географического положения этой земли, важность узкого моста между континентами и культурами, существовали мысли, идеалы и надежды, жившие в сознании людей, каким-то образом воплотившись в песках и камнях этого поразительно непривлекательного клочка земли, который любить-то могли только скорпионы. По мнению Джека, в мире существовало пять великих религий и всего лишь три из них вышли за пределы места своего рождения. Эти три религии возникли на расстоянии нескольких миль от города, по улице которого он сейчас шел.

Таким образом, именно здесь, конечно, велись войны.

ГЛАВА 8.

Мы кружились, кружились, кружились…

Подобное богохульство потрясало. Тут родилось единобожие, не правда ли? Начиная с евреев, оно было развито христианами и затем мусульманами, но возникла-то вера в единого Бога здесь и ни в каком другом месте. Евреи – название \"израильтяне\" казалось ему слишком странным – защищали свою веру на протяжении тысячелетий с упрямой свирепостью, продолжая существовать, несмотря на все нападки анимистов и язычников, и выдержав затем самое суровое испытание от рук тех, религии которых развились на представлениях, созданных ими. Такое казалось несправедливым – что говорить, оно и было несправедливым, – однако религиозные войны были самыми варварскими. Если люди вставали на защиту самого Бога, они могли поступать, как считали нужным. Ведь их противники в таких войнах выступали против Бога, а это было ужасно и отвратительно. Оспаривать власть самой высшей Власти – ну что ж, в этом случае каждый солдат считал себя карающим мечом Господа. Ничто не сдерживало воинов. Кары, направленные против врагов-грешников, были заранее и полностью оправданы. Насилие, убийство, грабеж – все самые гнусные человеческие преступления становились чем-то более значительным, чем просто справедливым, превращались в обязанность, святое Дело, вершителям которого отпускались все грехи. Им не то что платили за совершаемые ими ужасные поступки, не то чтобы они грешили из любви к греху – нет, им внушали, что им простится буквально все, ибо Господь на их стороне. Даже в могилу их сопровождало искупление. В Англии рыцари, принимавшие участие в крестовых походах, находили покой под плитами с изображением воина, у которого были скрещены ноги – знак священного крестоносца, – чтобы во все века было известно, что они защищали гроб Господень, орошая свой меч кровью детей, убивая всех, кто попадался им на глаза, насилуя и грабя, похищая все то, что не было надежно закреплено в земле. И это относилось ко всем. Евреи были в основном жертвами, но и они не упускали случая взмахнуть мечом, потому что все люди похожи друг на друга в своих достоинствах и пороках.

Золотой телефон материализовался на перилах террасы, как раз рядом с дохлой мультяшной птичкой. Ровно пятнадцать секунд он просто стоял – ничего не делал, а на шестнадцатой начал звонить. Эйми опешила от удивления, так что даже не сразу взяла трубку. И лишь на четвёртом звонке она более-менее пришла в себя, сняла трубку и насторожённо поднесла её к уху, будто опасаясь подвоха.

Уж не иначе мерзавцы получали огромное удовольствие от всего этого, мрачно подумал Джек, следя за тем, как полицейский разбирается с транспортным происшествием на оживленном перекрестке. Но ведь и тогда жили по-настоящему добрые, честные люди. Как поступали они? О чем думали? Интересно, что думал о происходящем сам Бог?

– Алло.

Но Райан не был священником, раввином или имамом. Он был заместителем директора ЦРУ и находился здесь, исполняя долг перед своей страной, собирая и передавая полученную информацию. Райан огляделся по сторонам и выкинул из головы историю.

Её Небеса рушились и деградировали на глазах. Небо было теперь перманентно серым с лёгким синюшным оттенком. Лужайки, когда-то сочные и зелёные, высохли и пожухли. Деревья, сбросив листья, стояли голыми. Вода в озере сделалась грязной и маслянистой, и дохлые рыбины уныло плавали кверху брюхом среди зеленоватой пены. Стены зданий покрылись глубокими трещинами, стекла в окнах таинственным образом сами бились. Странные и зловещие ветры дули с гор, что за озером. Над горами клубился дым – чёрный дым от невидимых, но непрестанных пожаров на той стороне. И в довершение ко всем радостям, воздушные феи, танцевавшие у храма на мысе Максфилда Перриша, теперь только и делали, что глушили стаканами водку, закусывая амфетаминами и квалюдами, и предавались разнузданному разврату лесбийского свойства.

– Это кто? Вас плохо слышно.

Люди вокруг были одеты легко, чтобы противостоять томительной жаре, и толкотня на улицах напоминала ему Манхэттен. У многих на плече висели портативные радиоприемники. Райан прошел мимо ресторана со столиками, стоящими прямо на тротуаре, и увидел не менее десятка человек, слушавших новости, которые передавались каждый час. Джек улыбнулся. Они так похожи на него! Когда он ехал в машине, радиоприемник был постоянно настроен на волну станции, непрерывно передающей новости. Глаза прохожих все время двигались, осматривая происходящее вокруг. Ощущение настороженности было таким, что Райану понадобилось несколько секунд, чтобы понять его. Подобно глазам его телохранителя – все время смотрят по сторонам в поисках опасности. Ну что ж, у них есть оправдание. Трагедия на Храмовой горе вызвала вспышку насилия, но такой вспышки ждали: Райана ничуть не удивило, что те, на кого он смотрел, не сумели осознать, что более серьезная угроза таится в отсутствии насилия. Израиль страдал близорукостью, которую было нетрудно понять. Его жители, окруженные странами, стремящимися стереть Израиль с лица земли, возвели паранойю до уровня искусства, а национальная безопасность превратилась в навязчивую идею. Спустя тысячу девятьсот лет после Масады и изгнания евреев из родной страны они вернулись обратно, на священные для них земли, спасаясь от порабощения и геноцида, и в результате.., навлекли на себя то же самое. Разница заключалась лишь в одном – теперь меч был в их руках и, они знали, как пользоваться им. Однако и это вело в тупик. Войны должны заканчиваться миром, но их войны не заканчивались совсем. Они прекращались, прерывались – и не более. Мир для Израиля оставался всего лишь передышкой, необходимой для того, чтобы похоронить павших и подготовить новое поколение бойцов. Евреи сумели избежать почти полного уничтожения от рук христиан, положившись на свою способность одержать верх над мусульманскими народами, которые тут же выразили готовность закончить то, что начал Гитлер. И Бог думал, наверно, о том же, как и во времена крестовых походов. К сожалению, пересекать море посуху и останавливать движение солнца на небе возможно лишь в Ветхом завете. Теперь люди сами должны были решать свои проблемы. Однако далеко не всегда они занимались тем, чем надлежало. Когда Томас Мор написал свою \"Утопию\", где нарисовал государство, граждане которого вели высоконравственный образ жизни, он дал книге и государству одно и то же название. \"Утопия\" переводится как \"место, которого нет\". Джек покачал головой и повернул за угол еще на одну улицу, вдоль которой выстроились оштукатуренные, выкрашенные в белое здания.

Эйми не раз посылала на мыс отряды монахинь, чтобы те разобрались с вконец обнаглевшими феями, что предавались моральному разложению прямо у неё под носом, но феи вели себя очень хитро. Едва завидев Эйминых монахинь, они отступали в туманную область за озером, неподвластную Эйми – в нестабильную зону, куда монахини заходить боялись. Когда же монахини уходили, феи вновь появлялись на мысе и вновь начинали резвиться. Со дня основания своих Небес Эйми ещё ни разу не отдавала распоряжения распять на Голгофе женщину, но для этих развратных и наглых сучек она с удовольствием сделала бы исключение – если бы удалось их поймать. К несчастью, они оказались неуловимыми.

– Здравствуйте, доктор Райан.

– Сэмпл? Это ты? Ты откуда звонишь? Ничего не слышно.

Стоящий перед ним мужчина был пожилым – за пятьдесят – ниже Джека и коренастее. С бородой, аккуратно подстриженной, но припорошенной сединой, он скорее походил на кого-то из военачальников ассирийской армии Тиглатпаласара, чем на еврея. Меч или булава выглядели бы вполне уместно у него в руке. Если бы не улыбка на его лице, Райану захотелось бы иметь рядом с собой Джона Кларка.

Эйми и сама чувствовала себя неважно. Её самочувствие целиком и полностью отражало плачевное состояние её Небес. В последнее время у неё появилась одышка и боли в желудке, и что самое неприятное – начали выпадать волосы. Её роскошные золотые волосы, которыми она так гордилась.

– Привет, Ави. Ну и встреча!

– Говори громче. Не слышно.

Генерал Авраам Бен-Иаков занимал должность заместителя директора Моссада – израильского управления внешней разведки и был, таким образом, коллегой Райана. До 1968 года он служил в армии, где занимался специальными операциями в десантных войсках. Затем его способности оказались слишком заметными даже для войск специального назначения, и Рафи Эйтан добился перевода Ави в Моссад. Их дороги – Иакова и Райана – не однажды пересекались за последние годы, но всякий раз в Вашингтоне. Райан уважал Бен-Иакова как превосходного разведчика. Он не знал, что думает о нем его израильский коллега. Генерал Бен-Иаков умело скрывал свои чувства и мысли.

Но хуже всего было то, что монахини начали проявлять очевидные признаки грядущего бунта. Вот и теперь, пока Эйми напряжённо прислушивалась к шумам в трубке, пытаясь хоть что-нибудь разобрать, они стояли поодаль, этакой заговорщицкой группкой, о чём-то шептались, поглядывая на Эйми, и явно подслушивали её разговор – выражение лиц у них было ну в точности как у стервятников, которые кружат над раненым зверем и ждут, пока тот не издохнет. Если бы не прозак, который Эйми доставала себе в буквальном смысле из воздуха – и в любых количествах, – она, наверное, давно бы сдалась и вернулась в Большую Двойную Спираль.

– Что нового в Вашингтоне, Джек?

– Что?! Ты приведёшь мне кого?

– Все, что мне известно, я видел по каналу Си-эн-эн в посольстве. Пока ничего официального, и даже если бы я и знал что-нибудь, ты знаком с правилами лучше меня. Нельзя ли где-нибудь перекусить, Ави?

Монахини подошли ближе. Внезапная материализация золотого телефона – это было событие неординарное, и оно, ясное дело, возбудило их любопытство.

– Ты приведёшь мне Его? Ты серьёзно? Его? Слушай, Сэмпл, здесь у меня все плохо. Я не могу тратить энергию на твои развлечения. Если тебе вздумалось пошутить, это дурацкая шутка…

Райан не сомневался, что встреча была заранее подготовлена. Через две минуты, пройдя сто ярдов, они расположились в задней комнате семейного ресторанчика, где их надежно прикрывали телохранители. Бен-Иаков попросил принести две бутылки \"Хайнекена\".

Эйми умолкла на полуслове. Только теперь до неё начало доходить, что говорит ей Сэмпл. Она мгновенно забыла и про свои испорченные Небеса, и про вероломных монахинь, замышляющих бунт, и даже про собственные нелады со здоровьем.

– Tуда, куда ты направляешься, пива не купишь.

– Да, я понимаю, что ты не можешь дать никаких гарантий, в смысле, подлинный он или нет. Но в данный момент меня может спасти даже не самая лучшая копия. Главное, чтоб у него была хоть какая-то сила. Ты говоришь, он живёт где?!

– Дешевый фокус, Ави, очень дешевый, – упрекнул его Райан, отпив из бутылки.

Теперь Эйми и вправду не верила своим ушам.

– Насколько мне известно, ты летишь вместо Олдена в Эр-Рияд.

– Ты надо мной издеваешься, да? Или нет?

– Каким образом человек вроде меня сможет где-нибудь заменить доктора Олдена?

Ей так хотелось поверить Сэмпл. Так отчаянно хотелось поверить.

– Ты начнешь там переговоры в то же самое время, как и Адлер с нами. Нас очень интересует, о чем пойдет речь.

– Хочешь, чтобы мы телепортировали вас сюда?

– В этом случае остается всего лишь немного подождать.

Может быть, Сэмпл и не шутит.

– Даже никакого намека – от одного профессионала другому?

– Да, наверное, сможем. Я даже уверена, что сможем.

– Особенно это касается профессионалов, Ави. – Джек снова поднес бутылку к губам и жадно глотнул холодного пива. Он уже обратил внимание на то, что меню ресторана было на иврите. – Придется заказывать тебе, Ави… – Подумать только, какой идиот! Меня дурачили и раньше, но еще никогда до такой степени, подумал Райан.

Теперь Эйми поверила Сэмпл, поверила по-настояшему – потому что она уже ощутила прилив энергии. Даже через телефон, даже с такого огромного расстояния, контакт с Сэмпл придал ей сил. Может быть, они с Сэмпл действительно неразделимы: добро не может существовать без зла, а свет – без тьмы. Вот только, судя по голосу, в результате их длительного разделения силы у Сэмпл отнюдь не убавилось. Даже, может быть, наоборот. Её голос звучал очень живо и бодро, прямо-таки угрожающе бодро.

– Олден. – Это не было вопросом. – Мы с ним одного возраста. Уж ему-то следует знать, что опытные женщины не только более надежны, но и не нуждаются в обучении. – Терминология Ави звучала профессионально даже при обсуждении интимных вопросов.

– Мне надо поговорить с монахинями. Я не буду вешать трубку. Просто на пару минут отойду, чтобы с ними поговорить. Ты подожди пока. Не отключайся.

– Он мог бы уделить больше внимания своей жене. Бен-Иаков ухмыльнулся.

Теперь, когда силы у Эйми немного восстановились, её Небеса стали меняться буквально на глазах. Конечно же, в лучшую сторону. Серое небо медленно прояснялось. Дохлая птичка на перилах дёрнула лапкой, зашевелилась, перевернулась и неуверенно встала. Потом расправила крылышки и издала хриплую трель. Эйми решительным шагом направилась к группке угрюмых монахинь, которые таращились на неё, широко раскрыв глаза, удивлённые столь внезапной переменой. Да, по врагу надо бить, пока он в растерянности.

– Я вечно забываю, что ты – католик.

– Дело не в этом, Ави. Какому сумасшедшему требуется больше одной женщины в жизни? – спросил Райан с каменным лицом.

– Так, девочки, мне нужна ваша помощь. Давайте быстро вставайте в круг. – Они смотрели на неё как на чокнутую, но теперь её голос звучал, как прежде, твёрдо и властно, и они не посмели ослушаться. Эйми хлопнула в ладоши, подгоняя их, как раздражённая учительница физкультуры – своих заторможенных учениц. – Давайте быстрее. Так, хорошо. Теперь все взялись за руки и сосредоточились. Моя сестра Сэмпл возвращается к нам вместе с важным гостем, так что нам надо определить их в пространстве и перетащить сюда.

– Ему конец. Такова оценка нашего посольства. – Но что это значит? – подумал израильтянин.

Одна из монахинь – вечно всем недовольная, бунтарского склада разбитная девица, начинавшая в борделе в городке Дока Холлидея и когда-то звавшаяся Трикси, но потом, отказавшись от прежней развратной жизни и приняв постриг, поменявшая имя на Бернадетту, – вроде как собралась возразить. Если среди монахинь действительно назревал бунт, то Бернадетга явно была его зачинщицей, так что Эйми поспешила заткнуть её, не дожидаясь, пока она выскажется: