Потом он медленно шел к пашне, останавливался по очереди у каждого поля, поджидая, пока плуг подойдет к дороге, и перекидываясь тогда двумя-тремя словами с пахарем.

Джек хотел было уже по привычке заорать на Стэнли, но сдержался. Он взял на себя труд посмотреть в окно.

По утрам, просыпаясь и прислушиваясь к тишине, Александр Антоныч знал, что нынче зацветает ярица, или наливается рожь, или колосится усатый ячмень. Он ходил по деревне, от двора к двору, заглядывая в окна и ворота, и, если никто не звал его в избу, шел к лесу. По пути, в полях, встречал он то, что ожидал встретить, вставая с постели: цвела и шелестела белесая ярица, иль наливалась и бухла рожь, или голубели низкие, тонкие льны.

— Мило.

За лесом пастух Агап водил стадо. Александр Антоныч не спеша разыскивал Агапа, спрашивал:

Он нисколько не покривил душой, вид ему и впрямь понравился. Джек вошел в кабинет и повернулся, чтобы закрыть за собой дверь. Сын несказанно удивился.

— Что слышно?

— Мне надо сделать несколько личных звонков.

— А ни волосня, — отвечал Агап, — на-ка, поешь.

Стэнли тотчас же насторожился:

— Зачем? Что ты задумал?

У Агапа испитое, в бороздниках и узелках лицо, путаные с проседью кудри и глаза радостные, быстрые. Глядеть на него, сидя под осиной и пожевывая липкий тяжелый хлеб, хорошо, и Александр Антоныч часами смотрел, как шныряет между пальцев Агапа кочедык и перевивается послушное лыко.

Джек вздохнул:

И в эту пору, летом, пробовал Александр Антоныч уходить.

— Стэнли, поверь мне. На самом деле ты не хочешь этого знать.

Шагая по своим дорогам, мимо знакомых полос, тропинкой через луга, глядел он себе под ноги, и тогда в прочных его коленях, в твердом упоре подожка обозначалось упрямство странника. Но как-то нечаянно скоро оставались за спиной знакомые проселки, и вдруг буйно-голубая полоса напоминала ему, что, когда цветут льны, хорошо идет в норота рыба, и он поворачивал назад, к Агапу.

И с этими словами он закрыл дверь.

Агап большой охотник до рыбы, и нет нужды долго упрашивать его бросить стадо на подпаска. В усадебном дворе он наспех починяет старый сак и волочит его к речонке. В воду он сходит не раздеваясь, в портах, онучах и лаптях. В самом глубоком месте вода доходит ему до пояса и течение надувает рубаху пузырем, точно ветер. Агап несет сак сначала над головой, потом, облюбовав местечко, круто окунает снасть в воду, мотней по течению. Обойдя сеть и став против пял, он принимается выковыривать лаптем курчажины под бережком, ямки и западины под камнями. Потом быстро подсачивает и выбирает из мотни добычу.

Кит торчал в своей взятой напрокат машине уже четыре часа. На самом деле он мог бы сидеть здесь днями. Ожидание не вызывало у него никакой злости. Он просто проявлял терпение. Опытные охотники всегда умеют выжидать.

Кит отключил потолочный плафон в салоне, поэтому тот не зажегся, когда Кит открыл дверь. Он выскользнул из машины и пошел к дому Сида Танумафили. Кит следил за его жилищем с той самой минуты, как Сид в шесть часов вернулся домой. За это время внутри не наблюдалось никакого движения, только мерцал телевизор, и царила тишина, лишь периодически нарушаемая звуком спускаемой воды в туалете во время рекламных пауз.

— Есть, е-есть! — кричит он переливчатым своим пастушьим голосом и кидает на берег виляющих хвостами серебряных головлей, налимов и плотву.

Кит мог бы уже сейчас убить его. Это не представляло никаких трудностей. Сид никогда не запирал дверь, и Киту понадобилось бы не больше минуты, чтобы войти и выйти. Сида нашли бы лежащим на диване со сломанной шеей. Соседи так ничего и не услышали бы. Они бы ничего не заметили. Но Кит пока еще не продумал до конца стратегию отхода. Он не горел желанием засветиться перед камерами наблюдения в аэропорту, пытаясь вернуться на материк. Тогда у полиции появились бы точно заданные временные рамки преступления. От тела Сида следовало избавиться. Оставить мокнуть где-нибудь на пляже еще недельки на две, после того как он улетит в Вегас. Что-то в этом духе. Ему еще предстоит проработать этот план до мелочей.

Александр Антоныч ходит за Агапом по берегу, подбирает и кладет в мешок рыбу и ждет, когда Агап выползет покурить и очистить мотню от ила и водорослей. Тогда Александр Антоныч спрашивает, не надоело ли мужикам кормить его ни за что ни про что и не думают ли они выжить его из Архамонов. Может, ему убраться подобру-поздорову в город или еще куда-нибудь? Поди у мужиков был такой разговор?

Кит прокрался вдоль стены дома и заглянул в окно кухни. Он заметил несколько пустых пивных бутылок в раковине, одну грязную тарелку, аппарат для приготовления риса и лежащий на столе пистолет.

— А какой у них может быть разговор? — говорит Агап. — Вреда от тебя нет никакого, делать ты ничего не смыслишь, разве что охотоваться. Да и то теперь порошку нет.

— Ну все-таки должны же они что-нибудь обо мне говорить?

При виде пистолета он замер. Девяти миллиметровый полуавтоматический «смит-вессон» — довольно серьезное оружие, вовсе не из разряда тех штучек, которые обыватель хранит дома для самозащиты. Кит понял, что Сид не так прост, как казалось.

— А что о тебе говорить? Дикий барин, бродит себе и бродит, а уйти ему некуда, пускай живет. Бона барыня-то из Рагозного вернулась.

Он вернулся к машине. День выдался долгим, и Кит решил, что ближайшие несколько дней ему придется провести за сбором информации. Ему следовало узнать, доводилось ли Сиду служить в армии или, хуже того, работал ли он в полиции. Предстояла скучная бумажная возня. Кит больше всего ненавидел эту сторону своей работы. Сделать ее правильно, не оставляя следов, можно было лишь сплетя сеть из множества запутанных вопросов, чтобы замаскировать тот единственный, ответ на который и нужен больше всего. Занятие тоскливое, нудное и требующее уйму времени. Но если выяснится, что Сид был фараоном или служил в военно-морских силах, Кит откажется от задания. Смерть полицейского, пусть даже и уволившегося, грозит слишком большими неприятностями. А бывшего морского пехотинца? Забудьте об этом. Кит никогда не нарушал правила морской пехоты: «Всегда верен!»

— Верну… — Александр Антоныч привстал и тотчас снова сел, крепко уткнув кулаки в землю.

* * *

— Вот он где самый головель держится, вот по рясе, видишь рясы-то сколько? Ну-ка!

Джек наблюдал за Стэнли, который ел какую-то рыбу со странным названием. Самый что ни на есть обыкновенный люциан, но эти гавайцы упорно называли его по-своему. У них полно было всяких там ику и мои, онага и опакапака. И когда вы спрашивали: «Что это за хрень?», они неизменно талдычили, что это разновидность люциана. Как у эскимосов существовало три сотни наименований снега, так и у гавайцев имелось три сотни наименований люциана.

И Агап полез в зеленые космы водорослей. Александр Антоныч ни о чем его не расспрашивал и-уху хлебал без охоты, молча и хмуро.

— Ты не хочешь есть?

Джек посмотрел на свою тарелку. Он заказал цыпленка и весьма сомневался, что именно цыпленка ему и принесли. Пожалуй, очередная разновидность люциана.

Оставшись наедине, он долго и неподвижно, как зимой, сидел среди пыльного хлама своей комнаты, закрыв глаза и пошевеливая отвислыми сухими губами.

— Я перекусил в самолете. — Джек осушил пиво и махнул официантке, чтобы та принесла еще порцию.

Заснул он сидя.

— Хочешь попробовать что-нибудь из этого?

А на рассвете пошел к речке, умылся с песком вместо мыла д зашагал в Рагозное.

— Меня уже тошнит от этой дурацкой рыбы. Рыба, рыба, чертова рыба — больше они не жрут здесь ни хрена. Если я съем еще рыбы, то меня вырвет.

— Это же остров посреди океана.

Он знал, что там встретит. Шесть лет назад собравшиеся с округи крестьяне порешили разделить именье Таисы Родионовны между двумя деревнями. Дележ начался с усадебного дома, и часа через три по его старым комнатам гулял и посвистывал ветер. В доме остались только обои с невыгоревшими темными кругами и полосками на тех местах, где прежде висели картины. В стекле на деревнях была большая нужда, и окна усадебного дома больше не светились на солнце. Что до самой Таисы Родионовны, то мужики, пока занимались дележом, держали ее на замке в риге, а как прибрали в усадьбе все к рукам, выпустили и сказали:

Джек метнул на Стэнли неприязненный взгляд. Стэнли пожал плечами:

— Ты, Таиса Родионовна, редкая дворянка, и к тому — старая девка. По этому случаю мы постановили оставить тебя на семена. Ступай с богом куды твоя душа желает…

— По крайней мере она свежая. — Он предпринял попытку сменить тему разговора: — Так что ты думаешь о новом офисе?

— Там не хватает пандуса.

Александр Антоныч слышал об этом не раз, но он больше тридцати лет не бывал в Рагозном и теперь озирался по сторонам, не узнавая хорошо известных мест. Верстах в трех от усадьбы он прислушался. Непрестанный гул поднимался над холмом, за которым лежало поместье. Был он тяжел и глубоко подмывал всю округу, точно валили где-то густой многолетний дубняк. Пока Александр Антоныч взбирался на холм, гул становился жиже, распадался на внезапные взмахи гомонов, воплей, и вдруг трещащее, надсадное гарканье грачевника вырвалось точно из земли и заклокотало под ногами. Над парком, катившимся по склону, взлетали то в одиночку, то стайками, то целыми тучами черные птицы. Широкие сучковатые верхушки лип, насколько хватало глазу, кишели и переливались исчерналиловыми перьями.

— Будет со временем.

Вправо от дороги, лицом к парку, стоял заброшенный дом.

— И поручней в уборной. Мне приходится скрестись вверх по стене каждый раз, как я поторчу на толчке.

Он побурел, крыша наполовину провалилась, но по-прежнему стройны были колонки и белы антаблементы. Железная труба, торчавшая из оконца пристройки, похожей на сени, попыхивала реденьким дымком. Александр Антоныч пошел на дымок.

— Я уже их заказал.

Навстречу ему близилась женщина в плисовой кофте, перехваченной у пояса тесемкой. Кофта висела на ее плечах, как мешок, и плечи острыми бугорками подпирали голову. Поравнявшись с нею подле усадебного дома, Александр Антоныч открыл было рот, да так и остался стоять, наклонившись вперед и чуть-чуть занеся одну ногу, чтобы шагнуть.

Джек кивнул. Принесли заказанное пиво, и он стал поглощать его так быстро, как только мог.

Из-под напущенного на лоб платка глянули круглые, очень светлые, почти бесцветные глаза, и широко раздвинутые, узкие брови так распахивали взгляд этих глаз, что казалось, только они одни занимали собою все лицо.

— Ты в порядке?

— Таиса Родионовна, — тихо сказал Александр Антоныч.

— Все нормально.

— Да, — ответила она, — Таиса Родионовна.

На самом-то деле Джек места себе не находил. Он совсем извелся от беспокойства, потерял аппетит, его ладони стали холодными и влажными, и он страдал от запора. Организм почти не реагировал на сигналы, посылаемые в мозг постоянной эрекцией. Джека неотступно преследовали мысли о двух различных, но одинаково неприятных возможностях, ожидающих его в будущем. В сценарии номер один этот мрачный, помешанный на фонтанах наемный убийца выполняет работу и затем убивает Джека, потому что тот отказывается платить. В сценарии номер два Джек ради спасения собственной жизни вынужден приползти на коленях в полицию и сдать себя со всеми потрохами — так называемая явка с повинной. Он обменяет защиту и безопасность на обвинительный приговор за попытку убить чужими руками. И тогда ему придется сесть в тюрьму, он даже не сомневался. Вот где веселье начнется! Как он сумеет объяснить свой стояк в тюремной душевой? Каким прозвищем наградят заключенные старого калеку с вздыбленным членом в федеральной исправительной тюрьме?

За грачиным гарканьем не было слышно ее слов, но он так ясно уловил их, как будто они возникли в нем самом. Он наклонился к ее уху:

— Я хотел повидать вас. Можно?

Джек не чувствовал никакой вины за то, что собирался убрать Сида. Еще чего! Хренов сумоист заслужил смерти. Но все пошло вкривь и вкось, и Джек просто не знал, что делать. Его беспокойство подогревалось невозможностью связаться с Китом. Тот номер, по которому он звонил, каким-то таинственным образом отключился. Джек не знал, что и думать.

Таиса Родионовна повела рукою к дому:

Именно эта смесь паранойи и отчаяния вынудила Джека нанести опережающий удар и нанять Бакстера. Конечно, он поступил весьма неосторожно. И оставалось только надеяться, что парень сумеет справиться с задачей.

— Милости прошу.

Чад отправился обратно в гостиницу. Фрэнсис у него уже в печенках засел, со всей его слезливой любовью и странного вида членом. Он подкатил к парадному входу взятую напрокат машину и сдал ее служащему. Чад забросил на плечо свою большую сумку из черной кожи от «Прада» и вошел в фойе гостиницы «Халекулани». Ему нравилось здесь. И хоть гостиница находилась в самом центре Вайкики, обслуживали здесь по первому классу. Он прежде уже останавливался в ней во время съемок исторической эпопеи несколько лет назад и сейчас заказал ту же комнату: роскошный угловой номер с видами на вулкан Даймонд-Хэд и, конечно же, на океан.

В комнатке было тесно, неубрано, от кургузой печки пахло непросохшей глиной, и Таиса Родионовна, переставляя жестяной чайник, мызгала по глине болтавшуюся полу своей плисовой кофты. Александр Антоныч был в этой комнатенке громоздок и подбирался, ежился на дырявом венском стуле, в уголке.

Чад кинул сумку на кровать и дал чаевые коридорному, после чего оглядел комнату хозяйским взглядом, поправил термостат и спустился по лестнице в бар.

Таиса Родионовна, устало рассказывая о своих мытарствах, ни разу не посмотрела на гостя, а гость, словно украдкой, следил за ней, боязливо выжидая, когда круглые бесцветные глаза распахнутся прямо на него.

Ночь благоухала, со стороны океана дул влажный бриз, загадочное пламя в зажженных факелах трепетало и потрескивало. Чад нашел свободный столик около бассейна. Заказал «май-тай» и расслабился. Потом быстро обежал взглядом сидящих в баре мужчин и сразу же выявил двух возможных и одного наиболее вероятного кандидатов. Теперь предстояло самое легкое: просто сидеть, потягивать коктейль и выжидать, когда кто-нибудь из них встретится с ним глазами. Чад предпочитал сразу же брать быка за рога. Он не играл в игры и не флиртовал. Он не выспрашивал. Стоило ему только встретиться с жертвой глазами, как вопрос решался сам собой.

— Попробовала я города, нечего сказать. Везде хорошо, а дома лучше.

— Как же вы теперь? — спросил Александр Антоныч.

Ему не потребовалось много времени, чтобы поймать рыбку. В яблочко! У нас есть победитель. Чад самодовольно улыбнулся, когда молодой мужчина с бледно-голубыми глазами и потрясающим телосложением подошел к его столику.

— А как вы? — отозвалась Таиса Родионовна.

— Я Чад. А тебя как зовут?

— Кит.

— Могу я купить тебе чего-нибудь выпить, Кит?

Александр Антоныч хотел ответить, но взгляд его наткнулся на порыжевшую фотографию, прибитую к стенке. Портрет был облит светом, солнце — видно — только что подобралось к нему через окно, снимок ожил, черты лица на нем стали отчетливы, крепки, молоды, и Александр Антоныч узнал в них себя. Он остолбенел. Рука его, протянутая к чашке, застыла, лоб и лысина потемнели от прилившей крови, он долго не мог сказать ни слова. Вдруг он поднялся, развел руки и пролепетал:

— Что ж, не откажусь от еще одного пива.

— Не понимаю! Как я — не понимаю! Не могу понять.

Чад сделал знак официанту, в то время как Кит опустился на стул.

Эти шесть лет… Да что шесть лет! Тридцать четыре года.

— Что привело тебя на острова? Дела или удовольствие? — Кит улыбнулся Чаду. — Надеюсь, что всего понемножку.

Он взглянул на Таису Родионовну. Светлые глаза ее сузились, помутнели, затенились упавшими бровями и гневно смотрели на него в упор.

Чад ухмыльнулся, его превосходно отбеленные зубы блеснули в мерцающем свете факелов. Парень под мой член, подумал он. Чад был сама изысканность.

— Кто старое вспомянет…

Кит ухмыльнулся.

Голос ее надломился, и погодя она тускло произнесла:

— А что насчет тебя?

— Как-нибудь проживу. Долго ли теперь? Вот только грачи покою не дают, гаркают с самой зари.

— Не стану наскучивать тебе рассказами о себе.

— Паршивая птица, грязная птица, воронья порода, — засуетился Александр Антоныч и стал прощаться…

— Ты здесь, чтобы поработать над загаром.

Путь в Архамоны показался ему коротким, но когда он вошел в деревню, усталость подкосила ему ноги, и он опустился на бревна, накатанные перед избой.

Принесли напитки.

В конце улицы на деревню вползала луна, малиновая, как разрезанный пополам арбуз. В темноте через дорогу перебегали девки, заслоняя луну, сбиваясь в кучки и сладко повизгивая.

— У меня друг в больнице. Я приехал, чтобы утешить его.

Издали докатывался лай проходной частушки, которому подбрехивала басовитая гармонь. Парни приближались медленно, сзывая деревню на игрище:

— У него все нормально?



Архамонская деревня —
Чем она украшена?
Елками, березами,
Девками, нарезами.



Чад пожал плечами:

Сошлись у гладких, объерзанных кряжей, лежавших на улице, ребята — табунками, вразбивку, девки — стеной.

Поодиночке, вразвалочку подходили к Александру Антонычу, словно обнюхивали его, успокаивались: свой.

— Его избили. Но, как я уже сказал, это скучно.

Девки сразу, без сговора, затянули песню. Пронзающие голоса их закружились над головами и метелью понеслись вдоль улицы. Но сами они стояли неподвижно, степенно, плечом к плечу, словно на запоинах в тесной горнице. Парни посасывали табачок, слушали. Когда девки смолкли, они грохнули гармонью. От ее бреха все кругом закачалось, избы пошли ходуном, и девичий выводок взволновался: то одна, то другая девка отделялась от подружек, выступала вперед. Вдруг с бревен соскочил паренек-коротышка, схватил подвернувшуюся девку за руку, поволок на круг перед ребятами, скоморошничая и смеясь. Визги заглушили гармонь, выводок опять скучился, ребята принялись на него наседать.

Кит улыбнулся:

Луна поднялась на цыпочки, глянула на деревню сверху, побледнела, вытянулась. В свете ее Александр Антоныч видел мелькание темных беспокойных рук, круглых спин и бедер.

— Мне надо поесть. Не возражаешь, если я принесу меню?

Все чаще высокие парни заслоняли собою девок, гармонь, поперхнувшись на писклявых нотках, замолкла и тотчас ринулась в многоголосую польку.

— Я бы себе тоже чего-нибудь заказал.

— Сейчас вернусь.

— Тусте! — крикнул кто-то из ребят.

Кит встал и пошел в сторону барной стойки, чтобы взять там меню. Чад смотрел, как он идет. Ему пришлись по вкусу эти упругие, подтянутые ягодицы и уверенная, грациозная поступь. Что ж, подумал Чад, вечер предстоит забавный. Есть и кое-что для страховки. Он вытащил из кармана небольшую пластмассовую баночку, под завязку набитую маленькими таблетками. Затем вытряхнул две таблетки «экстази» из баночки, засунул одну из них в рот, а вторую опустил в пиво Кита. Изготовленные в Амстердаме, оплаченные одним юным киносценаристом и привезенные контрабандой в Калифорнию на принадлежащем студии корпоративном самолете, они были самыми лучшими, какие только можно купить за деньги.

Бросились по сторонам, стали под углом — девки опять выводком, кучкой, парни врассыпную. Максим-красноармеец, привезший из города «тусте», вывел за руку Таню Осипову, обнял ее и повел. Таня танцевала в лапотках, в коротком, по колена, зипунке. Платок на ней был подобран за ворот, и голова ее казалась маленькой. Зипунок был сшит в талию, туго стягивал грудь и чуть-чуть раздувался на поворотах, показывая подолы сарафана и передника. Пока Максим вел ее по прямой, она хоронила от него свое лицо, креня голову на дальнее от кавалера плечо. При поворотах она сразу запрокидывала и оборачивала голову к Максиму, тот по-городски косил на нее глазом, и они неслышно и складно бежали по прямой назад.

Кит вернулся с парой меню. Протянул одно Чаду и сел за столик.

Танец весь и состоял в легком беге взад-вперед, но Таня была гибка и мягка, как молодой кленок, и всякий шаг ее был танцем, каждое движение подчинено кавалеру, и подчиненность эта была простой и чистой.

— Ну что, выбрал что-нибудь?

Танины подружки и парни стихли. Мальчишки, озорничавшие и шнырявшие между ног, разиня рты, стояли неподвижно.

Поначалу он не мог сказать, что не так. Все выглядело по-прежнему, но в то же время что-то изменилось. Что-то нарушило привычную атмосферу, царящую в доме. Даже воздух казался иным. Джозеф оглядывал свой дом, открыв от изумления рот, пока постепенное, обжигающее понимание того, что его лишили чего-то важного, прокрадывалось в сознание. Пока его не было, приходила Ханна и забрала все свои вещи.

Гармонь приглохла, нет-нет шумно вздыхая, точно задремавшая телушка.

Александр Антоныч, приподнявшись на руках, следил за Таней. Она была похожа на девочку, и стройность ее тела, колыхание одежды круг подгибавшихся колен казались неуловимыми, почти навьими в лунном блеске. И правда, не навей ли кружится перед глазами Александра Антоныча? Не Аксюша ли поднялась из земли, чтобы напомнить, как много лет назад закружила она молодого архамонского барина?

Он прошел в спальню и открыл несколько ящиков, которые Ханна использовала почти десять лет. Они оказались пусты. Джозеф заглянул в ванную. Ее шампунь и кондиционер, и даже те пустые бутылочки с подтеками мыльной пены, которые месяцами каким-то образом умудрялись избежать мусорного ведра, исчезли. Ее косметика, даже в том минимальном количестве, которым она пользовалась, расчески, щетки, лосьоны для ухода за волосами, тампоны, глазные капли, три дюжины тюбиков ароматизированного бальзама для губ «Доктор Пеппер» — она прямо жить без него не могла-и большой пакет ватных тампонов — не осталось ровным счетом ничего.

Был он тогда женихом и, дожидаясь свадьбы, что ни день катал в Рагозное любоваться на Таису Родионовну. И вот так же, как теперь, вернувшись под вечер в Архамоны, натолкнулся на игрище. По широкому кругу, в лад песне и присвистам, ускользала от лихого плясуна Аксюша, словно над землей перебирая босыми ногами. Александр Антоныч примчался из Рагозного на взмыленном коне, спешился едва не на полном ходу и сам весь дрожал от скачки и вечернего холодка, будто конь. Так, не переводя духа, и впился в плясунью. Потом все ходил поодаль игрища, пощелкивая по голенищам. Той же ночью Аксюша встретила зарю в усадьбе. Александр Антоныч стал наезжать в Рагозное реже и подолгу с Таисой Родионовной не засиживался — приспела уборка сена, в городе объявились хлопоты.

С возрастающим чувством страха, зарождающимся в желудке, Джозеф побрел на кухню. Рванул дверцу холодильника и увидел, что она забрала все баночки своего обожаемого йогурта и острый соус «Чолула мексикан», которым любила поливать почти все блюда.

Как-то поутру он прохаживался у себя в гостиной, в смуглой тени опущенных занавесей. Нежданно позади него распахнулась дверь, и веселый хохот ворвался в комнату. Александр Антоныч схватился за грудь, стараясь застегнуть рубашку, но пальцы не слушались, и весь он словно потерял над собою власть — ноги его выделывали какую-то пляску, голова пряталась в ворот, подбородок трясся, он то приглаживал спутанные волосы, то опять принимался за пуговицы.

Джозеф схватился за телефон, нажал кнопку быстрого набора и натолкнулся на автоответчик. Разъединился, не оставив никакого сообщения, и прошел в гостиную. Без сил рухнул на диван и огляделся. Хотя в доме было не так уж много ее вещей — невнимательный гость, пожалуй, и вовсе не заметил бы никакой разницы в обстановке до и после ее ухода, Джозефу же казалось, словно его дом обобрали дочиста какие-нибудь бандиты.

— Тая, Таечка, — бормотал он.

На глаза навернулись слезы. Он попытался побороть их, но безуспешно, и теплые влажные струйки скатились по его лицу.

Таиса Родионовна хохотала:

— Господи, сонуля, какой сону-уля!

— Вот сюда, прошу тебя, Тая, вот в эту дверь, пока я оденусь, вот в эту…

Но тут открылась другая дверь, и прямо против Таисы Родионовны остановилась Аксюша. Смех оборвался. На лице Таисы Родионовны несколько секунд еще оставалась улыбка, потом оно искривилось, точно в судороге, голова и грудь подались вперед, к Аксюше, и окоченело напряглись. Аксюша стояла простоволосая, с голыми сильными руками, босиком. Сначала взор ее был прост и растерян, потом она повела чуть приметно губами и оглядела Таису Родионовну с ног до головы.

Следом за тем она вдруг качнулась, поведя круто широкими бедрами раз, другой, колыхнув рубашку и сделав два маленьких шага. Улыбка ее расплылась по всему лицу, и она перекинула волосы с груди на спину каким-то озорным движеньем головы. Тогда Таиса Родионовна с силой оторвала от нее свой взгляд, подошла быстро к Александру Антонычу, неловко, отрывисто ударила его по темени и бросилась вон. Пока все это продолжалось, она ни разу не взглянула на Александра Антоныча, словно его и не было в комнате, а все только вытягивалась навстречу Аксюше так, что стала страшной, побагровев от напряженья. И, кинувшись к выходу, она тоже не взглянула на него, а ударила его будто вскользь, по пути, и, может быть, поэтому удар вышел неловкий, по голове, не по лицу. Александр Антоныч принял удар не шелохнувшись, бледный, с открытым ртом.

Как только Таиса Родионовна скрылась, он ринулся на Аксюшу, подняв кулаки, но не тронул ее и побежал из комнаты с хриплым стоном:

— Тая, Тая!

На крыльце, сквозь шелест листвы и кустов, он расслышал удалявшийся лошадиный топот…

Через неделю он поехал в Рагозное и получил ответ в передней комнате:

— Барышня приказали сказать, чтобы вы больше приезжать не трудились.

Он выждал еще месяц и поехал снова. Но Таиса Родионовна, оказалось, где-то гостила. Почти год спустя он отправил ей письмо. Оно пришло назад, нераскрытым, с его же нарочным…

Это утро в усадьбе никогда не вставало в памяти Александра Антоныча с такой отчетливостью, как теперь. Он тяжело поднялся с бревен и пошел к реке.

На кругу, после танца Тани, завозились мальчуганы, подняв пыль и расталкивая взрослых. У спуска к броду, из-за угла прилегшего набок сарая, вышмыгнул девичий табунок, прыснул смехом, притих. Несогласные, визгливые голоса догнали Александра Антоныча у самого настила:



Чей-то домик,
Шитое крылечко.
Там мое колечко
И мой платочек.



Он снял сапоги и вошел в воду. Речка была по-осеннему прозрачна, мелкие камни настила блестели, как жестяные стружки, крутизна берегового обвала в сторону от брода была черной. Лунный свет захолодил собою усадебные ели, и они стояли помертвелые, недвижные, словно огромные комнатные растения.

Александр Антоныч, необутый, шел по светлой дороге за своей тенью, катившейся перед ним прямым темным столбом.

Был он безучастен к земле, по которой ступал, и тишина, простертая над ней, казалась ему беззвучной и холодной, как лунный свет. Добравшись до своей берлоги, он упал на постель, но тотчас встал, завесил окна одеялом и армяком, и только тогда, в густой плотной темноте, улегся снова. Где-то поблизости усадьбы укала ночная птица и плач ее был единственным звуком, перекликавшимся этой ночью с грузными всхлипами Александра Антоныча. Он лежал пластом, глубоко вдавив собою постилку, как поваленное дерево — перегной. В конуре, откуда никакие вопли не достигли бы живой души, наедине с покрытым пылью хламом, он давился слезами, зарывая лицо в тряпье, точно на него из каждой щелки смотрели чужие глаза…

Наутро он разыскал Агапа, созывавшего теплых, дымившихся паром коров в пестрое стадо. На просьбу Александра Антоныча Агап отсыпал ему в карман соли, отломил кусок пирога, дал напиться пахтанья. Когда Александр Антоныч кивнул ему головой и зашагал прочь, он дернулся следом за ним, взмахнул нелепо руками и дрогнувшим голосом крикнул:

— Антоныч!.. ты этово… вертайся, Антоныч… случае чего!..

Потом, забыв про стадо, смотрел на спину Александра Антоныча, мерно горбившуюся с каждым шагом, мелькавшую в кустах молодняка, пока она не исчезла…

У холма, скрывавшего Рагозное, когда на полях начали попадаться стайки черных птиц, Александр Антоныч свернул с дороги и пошел наискось по озимому клину. Грачи вытягивали шеи, раздумчиво чистили лапками клювы, один за другим подымались и лениво перелетали на новое место. Оттуда они провожали пришельца выпяченными бусинками глаз, холодных и блестких, как стекляшки. Потом укладывали поудобнее на спине крылья и раздраженно втыкали стертые до белизны клювы в землю.

Александр Антоныч зашел в парк с дальней от усадьбы стороны, глухой, обросшей кустами, забитой валежником и листвяной прелью. Кое-где лежали пышные, чуть увядшие макушки молодых дубков да протянулись тяжелые лесины, которые нельзя было отсюда вывезти, не повалив кругом все деревья. С мощных липовых сучьев свисали бесчисленные сухие ветки, выпавшие из гнезд и застрявшие в густой листве.

Гнезда кучились округ стволов черными лоханями, заслоняя редкие просветы неба. То на одной, то на другой верхушке показывалось распущенное крыло, ударяло по воздуху, пряталось за ветвями. Птицы улетели на поля, но отдельные стайки гомонились в грачевнике, и немолчный, крикливый гвалт заглушал обычные шорохи парка. Здесь не было никакой жизни, кроме жизни овладевших парком птиц, и казалось, самые деревья не росли и цветы не пахли. По земле червивыми грибами-поганками стлался помет, и сырая трава под ним бурела и никла, как при дороге. Листва рябила пестрыми пятнами, точно источенная личинкой, каждый сучок был засижен, как насест, и мрачный, торжественный строгий парк показался Александру Антонычу громадным заброшенным курятником.

Он вернулся к озимям, вытащил из разрушенной сгороды длинную легкую жердь и снова зашел в парк. Пирог, который ему дал Агап, он завернул в поддевку и положил у сваленной лесины. Выбрав дерево, густо заселенное птицей и раскинувшее широко нижние свои сучья, Александр Антоныч принялся за работу.

Жердь хватала невысоко, но с нижних веток легко можно было снять все гнезда. Они нанизывались на заостренный конец жерди и скатывались по ней, осыпая с головы до ног сором, прутьями, перьями, листом. Черным туманом повис в воздухе пух, колыхаясь с каждым взмахом жерди. Работа спорилась сначала, и скоро нижние ветви липы были очищены от гнезд. Но, обнажившись, эти ветви открыли доступ к верхним, загнезденным глуше и прочнее. Потревоженные грачи закружились стайками над макушей липы, подняв всполох на весь грачевник. Птиц-домоседок оказалось больше, чем думал Александр Антоныч. Они все ниже и ниже залепляли собою деревья, со всех сторон обступая разоренную липу, надседадсь до свиста и визгливого крика.

15

Александр Антоныч взобрался на очищенный нижний сук, упрочился поудобней и принялся с ожесточением сшибать верхние гнезда. Но удары жерди ослабевали, не нанося никакого вреда гнездам, промах следовал за промахом, жердь точно налилась чугуном, стала неуклюжей и внезапно вырвалась из рук. Тогда Александр Антоныч спустился наземь. Отдохнув, он поднял голову. Верхние ветви были по-прежнему густо уснащены гнездами и кишели теперь опустившимися на разор птицами. Тогда Александр Антоныч решил разрушать одни нижние гнезда, которые можно было достать с земли. И он пошел неумолимо мерно в глубь парка, сбивая, разворачивая, растрясая на пути птичьи гаюшки с такой злобой, словно одолеть грачевник было целью всей его жизни, и отдыхая только тогда, когда против воли опускались руки.

Бакстер не снимал солнечные очки во время всего полета. Не то чтобы ему слишком уж светило в глаза солнце, просто он подумал, что так повел бы себя на его месте любой профессиональный киллер. В фильмах они всегда ходят в очках. Ему даже не приходило в голову, что со стороны это выглядит странно, пока один добродушный офтальмолог в соседнем ряду не поинтересовался, что не так с его глазами, Бакстер старался быть незаметным, как те парни в кино. Он вытаращился на офтальмолога и попытался придумать какой-нибудь крутой и забавный ответ. Но в голову ничего не пришло, и после неловкого молчания офтальмолог возобновил чтение иллюстрированного журнала.

Птицы догаркали о своем бедствии до самых дальних полей, и со всех концов к парку неслись стремительные черные снизки. Широким темным валом, охватившим Рагозное, с воплем, в котором утопала окрестность, грузно кружила грачиная стая. От нее отрывались стайки, падая плитами на угнезденные, живые от птичьей суеты верхушки лип и дубов, а в это время нестройные кучки птиц взвивались над парком, догоняя рокотавший в небе черный вал.

Киношные описания убийц по контракту были единственной имеющейся у Бакстера точкой отсчета, а он, надо сказать, просмотрел все когда-либо снятые фильмы на интересующую его тему. А сняли их немало: всевозможные самурайские эпопеи, вестерны, фильмы о сицилийской мафии, гонконгские боевики с перестрелками, даже новое поколение постмодернистских, навеянных философией Жака Деррида противоречивых лент о наемных убийцах — Бакстер поглощал их все без разбора и накопил впечатляющую видеотеку.

Когда, измученный, грязный, с исцарапанными руками, Александр Антоныч прошел вдоль всего участка и перед ним открылась усадьба, он увидел Таису Родионовну. Она шла из деревни той дорогой, на которой он встретил ее днем раньше, и ему почудилось, что она заторопилась к дому. Он сжал в руках жердь и двинулся назад, в парк, круша на пути ветви и сучья с уцелевшими гнездами. Временами колени его подкашивались, он опускался, сидел с вытаращенными глазами, потный, растерзанный, и оголтелые птицы метались над ним, почти шаркая острыми крыльями по его голове. Потом он опять вставал и опять набрасывался на деревья. Дойдя до кряжа, под которым был спрятан завтрак, он бросил жердь, накинул на плечи поддевку и пошел прочь от парка. Миновав озими, подле кустов, закудрявивших старые пни, Александр Антоныч разостлал поддевку, присел и взялся за пирог. Но вдруг пошатнулся, упал ничком и заснул. Сквозь розоватый сумрак катился к нему глухой гомон опустившихся на гнезда грачей…

Больше всего ему нравились новые фильмы. Хладнокровная шайка умелых убийц, затянутых в черное, волосы прилизаны, водят старые спортивные машины, зависают с неприступными красотками и треплются о чизбургерах. Они были его героями. И Бакстер хотел походить на них. Поэтому он и сидел в самолете в черных джинсах и черной же рубашке, не снимал солнечные очки, старался выглядеть крутым и метал убийственные взгляды на добродушного офтальмолога.

На рассвете другого дня Таиса Родионовна выглянула через оконце в парк. Птицы воронками взвивались над липами, и гарканье их было еще тревожней, чем с вечера. К полудню небо затянуло пепельными тучами, зябкими, почти осенними, и ветер пригнул потемневшие макуши к восходу. Громадная стая, без устали кружившая в воздухе, точно по ухабам взобралась ввысь, замерла там, растворенная хмурой серизною туч, и сплошным пластом упала на деревья. И следом за птицами посыпались на землю быстрые капли дождя, завивая дорожные колеи прозрачными колечками пыли. Тогда Таиса Родионовна укуталась платком и пошла в парк. Шаги ее были торопливы и сильны, как сильна и взволнованна была уверенность, что Александр Антоныч — в парке. Грачевник смолк, дождь тарахтел по верхушкам и гнездам, как по соломенной кровле, влажный полумрак пробирался гущиною стволов, с озимей тянуло пряным укропным запахом. Таиса Родионовна позвала:

Он порадовался, что на нем очки, когда забрал багаж и ступил под обжигающее тропическое солнце.

— Александр Антоныч!..

Реджи, худой, туповатый парень, стоял и курил сигарету на обочине. Он тоже облачился в черное, не забыл нацепить и солнечные очки и торчал там, словно позировал для обложки журнала «Международные убийцы по контракту». Бакстер увидел его и кивнул. Реджи кивнул в ответ и эффектно стряхнул пепел с сигареты.

Над головой загоношились грачи. Она крикнула сильней:

— Хорошо долетел?

— О-о!

— Да, хорошо.

Мерный шум дождя нерушимо катился дальше. Она дошла до конца старых дорожек, то останавливаясь, то бросаясь в сторону, высматривая, ожидая, ища. Парк был привычно пуст, и только под ногами топорщились растрепанные лохани сбитых гнезд.

Они договорились приехать в аэропорт по отдельности и заказать разные места в самолете. План заключался в том, что они должны были путешествовать инкогнито. Словно незнакомцы. Никто не запомнит парня, сидящего в одиночестве. Следовало вести себя как можно незаметнее, не привлекать внимания и сохранять хладнокровие. Тот факт, что оба они с головы до кончиков пальцев на ногах одеты в черное и летят одним и тем же рейсом, слегка нарушил конспирацию, и дважды стюардесса спросила, не хотели бы они сесть вместе.

Она вернулась домой медленно, устало, с затаенной тупою тоской. И по тому, что небо по-летнему скоро разметало тучи, и зелень засветилась несметными солнцами, и опять загаркали грачи, ей показалось, что настал и прошел еще целый день, такой же медленный, усталый, такой же тоскливый, как все ее дни…

Александр Антоныч появился в Рагозном спустя сутки.

— Ты забронировал машину?

В Архамонах он поискал пороху, сходил в соседние деревни поспрошать охотников, но кругом сидели без припасов, давно бросили чистить дробовики и только покрякивали, то глядя, как бекасы топчут на болотах грязь, то слушая по утрам клохтанье тетерок. О стрельбе нечего было и думать. Он выбрал загодя новую жердь и взялся за дело без раздумья, как плотник берется тесать доску. Он забирался на поваленные стволы, карабкался по сучьям, тряс, раскачивал, тормошил ветви и, свалив, рассыпав одно гнездо, без передышки набрасывался на другое.

Бакстер кивнул:

Сквозь расчищенные просветы застенчиво падали на землю теплые вздрагивающие пятна солнца, но они были редки, а плотная заслона гнезд на вершинах деревьев лежала нетронутой и черной. Александр Антоныч попробовал растеребить ее камнями. Она набрал на меже кругляшей, захватил их в полу поддевки, как баба — картошку, ссыпал под дерево в кучу.

Метил подолгу, неторопливо, выбрав гнездо, плохо подпертое развилкой ветви, и камень бросал четким, отрывистым движением. Но высокие гнезда вяло раскачивались под ударами, роняли несколько прутиков и по-прежнему цепко держались за ветви.

— «Мустанг» с откидным верхом.

Александр Антоныч прислонился к дереву. Руки его не разгибались в локтях и торчали сухими корягами, отекшие, изорванные. Он сгорбился, осел и сползал по стволу на землю, словно из него вынули весь костяк.

Реджи заулыбался:

Неожиданно он заметил, как из кольца птиц, обступивших его со всех сторон, выпорхнул ширококрылый грач и бесстрашно, плавно опустился над его головой. Нахохленная, встрепанная птица с разинутым клювом уставилась выпяченным глазом в упор на Александра Антоныча. Ему показалось, что птица была густо-лилова, с каким-то огненным отливом, и в разинутом клюве ее дымился острый язык. Он закусил губу, медленно поднял с земли кругляш, тихо занес его над головой и бросил. Грач вскинулся в воздух, царапнул когтями по стволу, трепеща скатился наземь, распустил крылья и прилег.

— Ты кремень!

Александр Антоныч оторвался от дерева, подбежал к птице.

Реджи был старинным приятелем Бакстера. Они познакомились еще в школе и вместе зависали. По прошествии пятнадцати лет они по-прежнему тусовались сообща. Реджи, который подвизался охранником в «Хард-рок кафе», разделял восхищение Бакстера преступным миром. Поэтому он руками и ногами ухватился за шанс поехать с Бакстером и почувствовать себя настоящим Плохим парнем. Для него поездка таила в себе нечто вроде возможности карьерного роста, и, само собой, это приключение не шло ни в какое сравнение с охраной бара.

Но она рванулась из-под рук, забила одним крылом в воздухе, и, волоча другое по земле, скачками, взмахами, натыкаясь на стволы, понеслась вперед.

Они уже повернули в сторону агентства по прокату автомобилей, когда их остановил полицейский.

Александр Антоныч слышал как за спиной вздрогнул парк от истошного птичьего вопля, как этот вопль наседал на него сзади, разрастался в бурю, ломил и мял на своем пути кусты, сучья, валежник. Он чувствовал, что стая преследует его по пятам, видел, как обгоняли его отдельные птицы, кружась и припадая к подбитому грачу. Но он безоглядно несся за трепыхавшей, — бившей крылом птицей, перескакивал через лесины, разминался с деревьями, ломал и гнул встречные ветки. И вот он прихлопнул грача тяжелой дрожавшей рукою, поднял его, с размаху ударил о дерево, обернулся круто и, шагнув встречу стаи, швырнул в ее гущу размягшим, теплым трупом. Птицы шарахнулись на деревья.

— И куда, по-вашему, вы приехали?

Как застигнутый врасплох боксер на ринге, которому заехали со всей силы в солнечное сплетение, Бакстер стал хватать ртом воздух. Его сердце на миг остановилось, и он покрылся холодным липким потом.

А он остановился, растопырив сжатые в кулаки руки, исступленный и перекошенный, в окруженье покойных, прямых стволов.

— Я… гм… я… вы же понимаете? Отдыхать…

Вдруг сзади на его плечо опустилось что-то тяжелое. Он отскочил. Против него стояла Таиса Родионовна. Глаза ее были ясны, и ровно, неторопливо она подозвала его поднятой рукою.

Бакстер заткнулся. Он развернулся и посмотрел на Реджи. На лице того отразилась смесь страха и готовности сделать ноги, словно он не мог решить, то ли ему разразиться слезами и выложить все как на духу или просто рвануть отсюда подальше.

Он качнулся как пьяный. Она тихо взяла его за руку и повела из парка…

Полицейский, тучный гаваец лет двадцати, уперся руками в бока.

— Вы полагаете, что можете скрыться, совершив такое?

Сидя у стола, в тесной прибранной каморке, Александр Антоныч исподлобья следил за хозяйкой и виновато поджимал губы, когда она поворачивалась к нему лицом. Пальцы его, растянутые на коленях, подергивались, как у больного.

Бакстер напомнил себе о необходимости дышать и сохранять спокойствие. Они только что прилетели. Они еще не совершили ничего противозаконного. Этот фараон не сумеет ничего доказать. Крутой наемный убийца на его месте просто сказал бы этому парню валить к черту, но не угрожающе, а в интеллектуальной голливудской манере. Бакстер подумал и произнес:

Кончив хлопоты, Таиса Родионовна живо спросила:

— Медики утверждают, что солнце вредит моей коже. И я не намерен торчать здесь целый день. Переходите прямо к сути.

— Ну, отошли немножко?

Полицейский воззрился на него:

Не ослышался ли он? Может быть, ему почудилось, что в ее голосе мелькнула нежность? Он робко потянулся к ней.

— Что вы сказали?

Радостное, покойное тепло заструилось из ее распахнутых глаз.

— Что ты творишь, чувак? — зашептал Реджи.

— Что вам пришло на ум мучить себя?

Но Бакстер внезапно ощутил это. У него был «тот самый» взгляд, теперь оставалось уловить то настроение.

— Таиса Родионовна, они вам покою не дают, они…

— Медики утверждают, что солнце вредит моей коже. И я не намерен торчать здесь целый день. Переходите прямо к сути.

— Да вам-то что?

Реджи потребовалась всего секунда, чтобы врубиться. Он взял на себя роль крутого парня, хотя его голос дрожал, когда он проговорил следующую реплику:

— Таиса Родионовна…

— Да уж. Хочешь нас арестовать? Тогда приступай.

— Ну, что, добрый вы чудак, что?..

Полицейский покачал головой:

— Вы не знаете… вся моя жизнь, вся жизнь… вы…

— Я просто хотел, чтобы вы подобрали окурок, который только что бросили на дорогу. Но теперь я выпишу вам штраф.

— Ш-ш-ш! Будет вам. Надо ужинать и спать. Вот возьмите…

Что он и сделал.

И он послушно брал все, что она подавала. И когда после ужина она повела его в пустынную комнату с разбитым окном и указала постланную в углу старую кровать, Александр Антоныч схватил ее руку и, задыхаясь, несколько раз прошептал:

Джозеф забрался в свой пикап и рванул с места. У него не имелось никакого плана или цели, он просто захотел перемен. Необходимо было выбраться излома, прочь от того опустошения, которое засасывало его в комнате. Езда успокаивала. Движение мало-помалу возвращало его к жизни. Желудок скрутило, и казалось, что он превратился в глыбу льда, но солнце согрело кожу и сгладило боль. Джозеф опустил стекло, и ветер яростно задул через кабину. В воздухе плавали резкие благоухающие ароматы, и спустя какое-то время ему стало легче. Хотя счастья и не было, но и грусть ушла.

— Простили, боже мой, простили? простили?

После нескольких часов бесцельного продвижения Джозеф заметил, что каким-то образом приехал к участку, где обычно собирал свежую папайю. Он съехал на обочину, вылез из грузовичка и потянулся. Мышцы замлели от сидения, и ему захотелось устремиться по тропе в рощу папайи.

Она осторожно высвободила руку и, уходя, внятно и добро сказала:

— Покойной ночи…

Сандалии Джозефа издавали едва различимые шлепающие звуки, когда он шел между деревьями по влажной почве. Деревья папайи — странные создания: тонкие зеленые стволы венчает кудрявая шапка кроны, крупные плоды растут на стволе и маняще раскачиваются высоко над головой, словно соблазнительные груди какой-нибудь первоклассной модели. Он заметил один уже созревший плод, выделявшийся ярко-желтым пятном на фоне зеленого ствола. К одному из деревьев была заботливо прислонена палка, Джозеф взял ее и стал сбивать папайю на землю. Она врезалась в почву с глухим стуком, показавшимся ему необыкновенно земным и умиротворяющим. Джозеф поднял фрукт и отнес его к грузовику.

Первый момент пробужденья Александр Антоныч пережил так, как будто проснулся у себя, в Архамонах, среди знакомого до соринки хлама. Чуть доносились пересвисты птиц, листва шумела далеким прибоем. Но память быстро развернула последний день в Рагозном, и он очнулся.

По выцветшей стене протянулась оранжевая, еще холодная полоса солнца. Александр Антоныч вскочил и выбежал на крыльцо. Утро плыло, розовое, парное. Бронзовые полосы на холме волновались медленно и сонно. С клевера несло свежим холодком росы.

Он вытащил складной ножик из бардачка — хранившийся здесь как раз для такого случая — и умело разрезал папайю вдоль на две части. Розовато-золотистый сок потек изнутри, когда он отделил обе половинки, чтобы добраться до скопления глянцевых черных семечек, приютившихся в сердцевине. Гавайская икра. Косточки — душа папайи. Джозеф горько рассмеялся. Ему вдруг пришло в голову, что его душа сейчас, как и у этого плода, обернута мякотью, мякотью отчаяния.

Парк высился безмолвной глухой стеной: грачи покинули свое гнездовье. Тишина невидным покрывалом колебалась над округой.

Но, выскабливая косточки и бросая их на землю, Джозеф неожиданно почувствовал облегчение. То, что люди называют душой папайи, той частью фрукта, о которую запросто можно обломать зубы и выплюнуть их наружу, на самом деле является семенами. А новая жизнь всегда вырастает из маленькой семечки, пусть на время и завернутой в мякоть отчаяния.

Александр Антоныч потянулся, кости его хрустнули сильно и молодо, он громко вздохнул.

— Перемены, что ль, ждешь, грача-то прогнал? — услышал он раскатистый оклик.

Джозефа охватила дрожь освобождения, предчувствие бесконечных возможностей, которые могут прийти вослед опустошению. Конечно, оно причиняет боль. Впрочем, как заметили еще наши предки, нет худа без добра. Нравится ему это или нет, но теперь Джозеф свободен от обязательств по отношению к своей охана. И перед ним открыты все дороги.

По дороге в поле, следом за плугом, вставленным в салазки, шел крестьянин. Он кивнул головой и лукаво прищурился.

— На яровое, что ли? — крикнул Александр Антоныч.

Любовь — забавная штука. Так думала Юки, когда лежала на боку, рассматривая своего возлюбленного, который — даже поверить трудно! — мирно спал. Никогда в своих самых диких фантазиях она и представить не могла, что влюбится в сутенера. Разве ей раньше не казалось, что все сутенеры — это наводящие ужас городские чудовища, завлекающие в свои сети невинных молоденьких девушек, подсаживая их на героин, а потом используя в своих целях и избивая их, покате не истаскаются или умрут? По крайней мере она только подобные описания и слышала. Юки пребывала в непоколебимой уверенности, что все сутенеры такие, но Лоно не вписывался в общую картину. Он казался нормальным, совсем не походил на бесчувственного садиста.

— На картошку!

— Погоди, я тоже пойду!

Любовь — забавная штука. Во власти ее чар вы можете оправдать кого угодно. Юки почти прощала Лоно то, как он зарабатывал на жизнь. Если бы не было спроса, тогда он не занимался бы столь постыдным занятием. Кто-то ведь должен взять на себя сей труд, не так ли? Кто станет защищать девушек?

Он забежал в комнату, натянул сапоги, Захватил поддевку, спрыгнул с крыльца и, догнав мужика, пошел с ним рядом.

Впрочем, наивной дурочкой она тоже не была. Юки понимала, что Лоно живет неправильно. Может, неправильно не с точки зрения морали, если судить в широком смысле, а сточки зрения закона. Он считался преступником.



Юки задумалась о том, что стоит попытаться изменить его. Попросить встать на честный путь, заняться чем-нибудь другим. Но сколько раз читала она в книгах и журналах, что не следует вступать с кем-либо в серьезные отношения в надежде на то, что удастся изменить партнера. Подобные иллюзии приведут лишь к мучительному разрыву. Если Юки и впрямь хочет строить дальнейшую жизнь с Лоно, ей придется принимать и любить его таким, какой он есть, а значит, всецело признавать его истинную, сутенерскую сущность.

1923–1924

Ее психолог-консультант по личностному росту, несомненно, неодобрительно отнесся бы к такому союзу. Он бы отмел напрочь все эти общепринятые причины, по которым подобные отношения терпят крах, назвал бы все это «симптомом самоуничижительного поведенческого цикла», который Юки должна преодолеть, если на самом деле желает духовно вырасти. Вероятно, он даже ударил бы ниже пояса и сказал ей, что это просто последствия плохой кармы. Пожалуй, он не поленился бы зазвонить в колокольчики и носиться вокруг нее с горящим пучком полыни, чтобы очистить от негативного влияния. Он даже наверняка посоветовал бы ей принять ванну с минеральной солью и свежим розмарином. Зажег бы белые свечи и начал бы монотонно читать мантры. В любом случае ясно одно: психолог-консультант не принял бы ее любви.

Вячеслав Яковлевич Шишков

Но эта самая любовь — забавная штука. Впервые в жизни Юки и гроша ломаного не дала бы за прежнюю духовность. Она обрела смысл жизни, окончательный ответ на все загадки вселенной, и этот ответ находился прямо здесь, сладко посапывая у нее под боком.

Кит ужасно хотел пить, его иссушала сильная жажда. Голова кружилась от недосыпания и остаточного действия Н-ме-тил-3,4-метиленедиоксиамфетамина, все еще струившегося через его нервную систему. Он выскользнул из кровати, чувствуя, как мучительно загудели почки, и отправился совершать набег на внушительный бар, предусмотренный в каждом номере. Кит завозился с ключом, пытаясь открыть замок на холодильнике, но при этом не разбудить Чада. Он удивился, зачем они запирают мини-бар. Или наличие ключа придает владельцу больше важности?

Прохладный воздух, дохнувший из холодильника, приятно остудил горячие ноги. Кит пробежал глазами по веренице бутылок с пивом, содовой и тропическими соками и достал бутылку минеральной воды. С тихим треском открыл ее и осушил одним продолжительным глотком. Вода оказалась очень холодной, и зубы выбивали мелкую дробь, пока она проскальзывала в желудок. Зато сразу же стало легче. Кит вытащил вторую бутылку и стал уже медленно потягивать воду, наслаждаясь ее холодными прикосновениями.

Он развернулся и взглянул на Чада. В полумраке гостиничного номера Чад выглядел намного старше, чем ему показалось в наркотическом угаре вчерашней ночи. Хотя в принципе Кит не имел ничего против того, что ему подмешали в коктейль наркотик и он провел ночь с немолодым парнем. Не о чем было жалеть. В конце концов, он неплохо повеселился. Ему требовалась разрядка. Слежка и планирование убийства — весьма напряженное занятие, а секс замечательно помогает выпустить немного пара, не ставя под удар прикрытие.

Журавли

За время службы в военно-морских силах Кит приобрел довольно хорошую переносимость всевозможных наркотиков. Среди них были проходящие клинические испытания амфетамины, которыми командир снабжал его, чтобы он мог не спать несколько дней подряд во время секретных операций, а также расслабляющие мышцы и снимающие страх препараты, чтобы помочь снять действие наркотиков после выполнения задания и возвращения на базу. Это были самые лучшие фармацевтические средства, которыми мог обеспечить своих воинов Пентагон. Но действительно стоящую дурь Кит доставал у сослуживцев — опиум из Афганистана, гашиш из Индии и Марокко, ЛСД из Окинавы, галлюциногенные грибы из дождевых лесов Коста-Рики и «экстази» прямо из рук студентов-химиков Калифорнийского технологического института.

Молодой человек, рискующий жизнью во имя страны, должен время от времени расслабляться, поэтому Кит со своими товарищами по оружию частенько устраивали вечеринки, способные затмить даже сборища легендарных ассасинов из Аламута. Бойцы скользили на грани между психозом и удовольствием, пока эта грань не стиралась и две части не превращались в единое целое. Атак как они слыли несгибаемыми вояками, то всегда шли до самого конца.

Посвящается Капитолине Васильевне Вяткиной
Кита впечатлило качество «экстази», которое подбросил ему Чад. Где он достал такую дурь? Ее действие не шло ни в какое сравнение с тем быстропроходящим кайфом, который ему довелось испытать раньше. Наркотик был мягким, постепенно наполняющим его волнами эйфории. На один миг, катаясь на кровати с Чадом, когда тот разжигал огонь в его теле своим горячим влажным языком, Кит почувствовал себя так, словно вознесся на небеса. И когда он кончил, его оргазм походил на взрыв первобытной жизненной силы, выдавливаемой из каждой клеточки тела и стекающейся к конечной точке на члене. Никогда прежде ему не доводилось испытывать подобное удовольствие.

I

После оргазма Кит обычно одевался и уходил, но в этот раз остался лежать в постели. Он не мог даже пошевелиться. Не хотел нарушить очарование. Он чувствовал себя замечательно. Был удовлетворен собой. Удовлетворен миром.

Ах и ночи бывают ранней осенью — задумчивые, мудро-грустные.

Теперь же, когда кайф прошел, все вызывало у него отвращение. Сил совсем не осталось. А между тем впереди трудный день, ему предстоит откопать какую-нибудь информацию о мистере Сиднее Танумафили, да еще так, чтобы никому и в голову не пришло, что он что-то вынюхивает. Работка предстояла скучная. Не было никакого способа обойти ее.