— Первый раз в городе? — спросил он, лучезарно улыбаясь. — Меня зовут Сесил. — Он элегантно прикоснулся к полям шляпы кончиками пальцев и сунул руки в карманы бледно-лилового костюма-тройки. — Остановиться есть где?
Феба приняла свой чемодан.
— Вы мне кого-то напоминаете, вы, случайно, не биолог-маринист?
— Кто?
— Биолог-маринист.
— Ну, не совсем, хотя мой род занятий определенно имеет отношение к биологии.
— Вы не делали пожертвований для Института Сохранения?
— Это что, религия такая?
— Да нет, ничего.
Незнакомец подхватил ее чемодан.
— У тебя обалденные глаза, сестренка. Для начала я взял бы тебя на три сотни в неделю. Работа с людьми. Переночевать можешь у меня, крошка.
У Фебы сердце превратилось в кусочек льда. «Работа с людьми»… Ха!
— У меня есть работа, спасибо. — Она выдернула у сутенера свой чемодан. — Я в шоу-бизнесе работаю.
— Я тоже, — пошленько захихикал сутенер.
— Снимаю я, а не снимают меня. Отвали.
— Я только хотел…
— Я сказала, отвали. — Она вошла в «Порт Авторити», поднялась эскалатором наверх и окунулась в шум и суету улиц, где собиралась заработать состояние.
Вот только сначала не мешало бы выпить.
Гул микрофонов и нестихающий шум толпы не давали Джули уснуть. Такой жуткий вой могла бы издавать стая волков, нажравшихся битого стекла. Газетчики и телерепортеры все прибывали, и к утру они заняли весь газон, осадив маяк, словно вражеская армия. Репортеры из «Атлантик-Сити пресс» кричали через ров в рупоры, требуя интервью у спасительницы их города. Взобравшись на стремянки, телевизионщики не сводили с «Ока Ангела» своих видеокамер. Над башней кружил вертолет с надписью «WACX-Radio». Шум мотора так раздражал Джули, что ей не оставалось ничего иного, как окружить маяк плотным слоем тумана.
Чтобы отвлечься, она включила было телевизор, но там только о ней и говорили: впечатление было такое, будто смотришь в зеркало. На одиннадцатом канале на краю рва в окружении мертвых живых и с башней маяка на заднем плане замерла миловидная белокурая женщина.
— Кто там, в этом непроглядном облаке? — вопрошала она камеру. — Одни говорят, колдунья, другие настаивают, что это Дева Мария. — Микрофон огромным леденцом торчал у губ репортера. — Но привела сюда всех этих людей другая, самая распространенная версия. Говорят, что загадочная спасительница Атлантик-Сити не кто иная, как Шейла, дочь Бога, — подмигнула репортерша. — Трэйси Свенсон, одиннадцатый канал, последние новости Бригантин.
Когда начало смеркаться, Джули убрала туман, содрав его, как наклейку с одной из бутылок Фебы. На горизонте барражировала «Боль», как акула, охраняющая свои охотничьи угодья.
«Оденься поприличнее», — сказала себе Джули. Халат — не самый подходящий наряд для красивого прощания, которое должно послужить гарантией ее благополучного перехода. Она надела замшевые туфельки Мелани, втиснулась в выпускное платье Джорджины. Лицо тоже не осталось без внимания. Теткин косметический набор сделал свое дело — глаза раскрылись, шрамик исчез, губы превратились в лепестки роз.
Джули шагнула на смотровую площадку. Тысячи жадных глаз буквально просверливали насквозь, приветственные крики возбуждали плоть. Взобравшись на перила, Джули балансировала на металлической рейке, будто воздушный акробат. Она раскинула руки, окружила себя сиянием, обрамлявшим голову, и огненной радугой, облекавшей тело, и прыгнула.
Сначала она думала, что это крики толпы так заводят ее, но потом поняла: нет, это поют божественные гены, кометой мчат ее к темнеющим небесам.
— Смотрите, она летит!
— Шейла, останься!
— Мария!
— Летит!
— Шейла!
Она сделала в воздухе петлю, спиралью обогнула маяк, украсив его светящимся шлейфом, и устремилась через залив к ожидающей шхуне. Прохладный ветерок трепал волосы, вздымал платье, ласкал обнаженные руки. Летать, оказывается, даже приятнее, чем плавать под водой. Полет дарил большую радость, чем секс.
Она опустилась в воронье гнездо на мачте, вспугнув дремавшую хищницу и разбив одно из яиц. Еще сырые снасти из сухожилий влажно скрипели, когда она осторожно спускалась вниз. К свободе. В безопасность. В другую реальность, куда не заберется ни один поджигатель и ни одна жертва крестового похода. Откуда-то с севера налетели облака неизвестности, тени квантовой неопределенности и черной пеленой окружили шхуну, повиснув на рангоуте, опутав мачты.
Джули ступила на палубу. Три ангела, латавшие перепончатый парус, оторвались от своего занятия, подняли на нее огненные глаза и зааплодировали. Антракс на своем посту у кокпита послал когтистой лапой воздушный поцелуй.
Джули решительно прошагала через рубку и дальше, в располагавшуюся за ней кают-компанию. Но, заметив растекшийся на туфле желток, поубавила ход. Дьявол поднялся с дивана.
— Рад приветствовать тебя на борту моего судна, — сказал он, галантно подав Джули руку. В петлице белого пиджака кровавой раной горела гвоздика.
— Я приняла ваше «правильное решение», — дрожащим голосом произнесла Джули.
— С нашими талантами на земле долго не пробудешь, — поспешил поддержать ее Вайверн. — Этакая юдоль упований на чудо. Эти идиоты стерли бы тебя в порошок.
Джули бросила взгляд на стол, застеленный безукоризненно белой скатертью. Из ведерка со льдом перископом арктической субмарины выглядывала замороженная бутылка шампанского. Два прибора.
— Вы кого-то ждете к обеду? — удивилась Джули.
— Тебя. Суп из чечевицы и соевый творог. Надеюсь, не возражаешь? Я вегетарианец.
— Правда?
— Неподражаемо. Этот визг нарезаемой морковки, агония измельчаемой зубами свеклы. Проголодалась?
— Просто умираю с голоду.
— Путешествие пролетит незаметно. Нам будет о чем поговорить, на что посмотреть. Я безгранично рад, что ты решила составить мне компанию, Джули. Пожалуйста, называй меня Эндрю. — Он коротко кивнул. — Твоя каюта первая налево. Мои ангелы уже приготовили для тебя пеньюар. Это платье — не то. Твой цвет белый.
Вслед за Вайверном она поднялась на палубу.
— Поднять якорь! — колоколом прогремел его глубокий голос.
Джули посмотрела на маяк. Будет ли она скучать? Она жалела, что не захватила ничего на память: футболку от Смитти Смайла, папину рукопись, черновики колонки «Помоги вам Бог».
По корме медленно полз якорь «Боли», соленая вода скатывалась с шипов, с цепи свисали водоросли. Влажно заворчав, удивительное существо намоталось на лебедку, закрыло красные крысиные глазки и уснуло.
— Обед в восемь, — объявил Дьявол.
«Боль» покачнулась под ногами у Джули. Паруса надулись, как пухлые щеки великана. Ангелы Вайверна, наверное, накануне вкушали амброзию: ректальный ветерок был таким пьянящим и сладким. Медленно таял вдали покореженный силуэт города, почерневшие остовы «Золотого Тельца», «Атлантиса», «Тропиканы».
Вайверн сказал «белый пеньюар». Он хочет видеть ее в белом. Джули не могла вспомнить, когда в последний раз ей было так хорошо, как в этот сказочный вечер.
Глава 10
Усилиями добросовестных ангелов «Боль», под штандартом Его Сатанинского Величества, неслась по волнам сначала Атлантики и Тихого океана, потом все дальше и дальше, углубляясь в неведомые моря заоблачного мира. Джули оставалась внизу, спасаясь от соленых брызг, разъедавших глаза, и тяжелого спертого воздуха, от которого саднило в горле.
Дьявол знал толк в сладкой жизни. Во всех каютах работали кондиционеры, в корабельной библиотеке было полно роскошных томов с золочеными обрезами, источающих запах телячьей кожи и мудрости. «О граде Божьем», «Сумма теологии», «Капитал» были у Сатаны в чести. Что ни вечер, ровно в восемь Антракс клал перед Джули меню, и она неизменно отмечала в нем пиццу с пепперони, лишь иногда, под настроение, что-нибудь более изысканное — фаршированные бараньи отбивные или павлинью грудинку. Однажды она заказала к столу музыкальное сопровождение и отобедала под звуки скрипичного концерта, сыгранного душами двадцати детишек, что погибли в самолете во время турне, посвященного демонстрации блестящих результатов обучающей методики Судзуки.
— Довольна? — спросил Сатана.
Метаморфозы, происходившие с ним, были шокирующими, но в то же время банальными. На лбу самым вульгарным образом вылезли рога, тело, словно черепицей, покрылось крупной чешуей, нос стал вдвое больше, огромные ноздри зияли чернотой, как дула двустволки.
— Довольна, — без колебаний ответила Джули и задумчиво посмотрела в иллюминатор. Там по-прежнему можно было увидеть только плотный туман. К горлу в который раз подступил горьковатый ком: качка давала о себе знать. — Можешь хвост дать на отсечение.
Да-да, именно хвост.
Копчик бывшего мистера Вайверна давно уже не был простым рудиментарным отростком — каждый день он удлинялся не меньше чем на дюйм.
«Довольна? — думала Джули. — Да нет, не то слово…» В действительности, стоя в белом вечернем платье, здесь, в салоне шхуны, направлявшейся в ад, и беседуя с самим Сатаной, она чувствовала отстраненность, отдаленность, отринутость от всего, что осталось позади. Самой не верилось, что когда-то она была герлскаутом, защитником в команде «Тигриц Бригантин» или любовницей главного редактора «Полночной Луны».
— Жаль, что давно не уплыла с тобой, — сказала она Дьяволу.
Неспешной чередой тянулись дни, сливались в недели, месяцы, годы. Как-то постепенно небо стало покрываться угольными обломками. Их становилось все больше и больше, и вскоре вместо неба над ними навис блестящий угольный свод. Но почему-то в этом подземном царстве было достаточно светло. «Боль» проплывала мимо великого множества горящих островов, освещавших подземный мир закатным заревом.
Как выяснилось позже, благие намерения были лишь одним из строительных материалов, которыми вымощена дорога в ад. Навигационная карта вела их по узким, затхлым проливам, забитым дохлой рыбой, а острова напоминали спины горбатых китов, сшитых вместе Виктором Франкенштейном. Предсказуемость профессиональных обязанностей Вайверна удручала Джули. С раннего детства все знают, что грешники в аду подвергаются жестоким наказаниям. И каждый остров был оборудован для определенной пытки. Направив бинокль на горное плато близлежащего острова, Джули увидела с десяток обнаженных мужчин, прикованных, как Прометей, к скалам. Свирепые пантеры рвали их внутренности, разматывая скользкие кишки, как котенок клубок шерсти. Остров по другому борту был усеян головами грешников, зарытых по шею в песок. Хищные крабы выползали из воды, раскалывали мощными клешнями черепа и пировали, пожирая грешные мозги. На других островах проклятых колесовали и четвертовали, заживо сдирали кожу, растягивали на дыбе, сажали на кол, напускали на них несметные полчища ос. И страданиям кругом не было конца, жертвы умирали и исцелялись, а пытки начинались снова. В отличие от подсказанной вдохновением Данте Алигьери надписи над адскими вратами «Оставь надежду, всяк сюда входящий», в действительности девизом преисподней были слова «А на что ты, собственно, рассчитывал?».
Вмешаться? Спасти их? Как только эта идея приходила Джули в голову, ей не оставалось ничего другого, как вспомнить о гидроподобной природе вечного проклятия: мучительная агония не заканчивалась смертельным покоем, нет, она потихоньку ослабевала, но тут же все начиналось заново. Возможности Джули — абракадабра, твой череп цел или ёрики-морики, рана исцелилась — здесь ровным счетом ничего не значили, не срабатывали. Кроме того, как еще в башне маяка заметил Сатана, невинных в аду не бывает. Да, святые страдали наравне с грешниками, но только на земле, не в Преисподней. Мир Вайверна мог внушать отвращение и быть безмерно жестоким, но он был, как это ни странно, по-своему абсолютно справедливым.
Справедлив? Так говорил сам Дьявол, так утверждали теологи, и все же с приближением «Боли» к пункту конечного назначения Джули как-то труднее было найти разумное объяснение происходящему. День ото дня категории порока становились все более условными и натянутыми. Джули могла понять наличие в аду островов неверных — на карте значились остров неверных супругов, остров оккультистов, остров злостных неплательщиков налогов. Если опираться на общепринятые нормы морали и нравственности, то имели смысл и резервации, отведенные для унитаристов, сторонников абортов, социалистов, ядерных стратегов и представителей сексуальных меньшинств. Но остров ирландских католиков?.. Шотландских пресвитериан? Острова христианских ученых? Методистов? Баптистов?
— Меня это возмущает, — заявила Джули, сунув Вайверну под нос навигационную карту и ткнув пальцем в остров мормонов.
Хвост Дьявола, некое подобие резинового гарпуна, оживленно вскинулся. Вайверн схватил кончик и принялся теребить зазубрины.
— Исторически сложилось так, что допуск в ад определялся одним-единственным критерием, — он отечески похлопал по мормонскому острову, — человек должен принадлежать к какой-нибудь группе людей, которую другая группа считает обреченной на попадание сюда.
— Но это же нелепо.
— И все же это закон. Не важно, кто вы — расхититель, работорговец или сам Герман Геринг. Можете избежать моих владений, если вам никто никогда не желал сюда попасть.
— Но это же гнусно.
— Не спорю, гнусно. А кто, по-твоему, правит Вселенной? Элеонора Рузвельт? — Вайверн чмокнул кончик хвоста, пососал зазубрины. — Квантовые миры дебет с кредитом не сводят. Космический АКЛУ
[14] в них отсутствует.
— Вы лжете.
— Сейчас — нет. Просто правда слишком пикантна.
— Не представляю, что такого делают методисты, что могло бы навлечь на них проклятие. Чего вдруг…
— Как и все протестанты, методисты отошли от истинной Церкви. Лишь через апостольскую преемственность человек может приобщиться к духовному присутствию Христа на земле. Это основы, Джули.
— А католики? Они ведь оставались верны?
— Шутить изволите? С их канонами Девы Марии, Троицы, Чистилища, этими индульгенциями… Ты что, совсем Библию не читала?
— Мой отец был порядочным человеком, и он…
— Еврей? Помилуй, Джули. Евреи? Да они же не приемлют Сына Божьего как своего Спасителя, не говоря уже о крещении и Святом Духе. О евреях вообще говорить не приходится.
— Ладно, сдаюсь. Кто же тогда спасся?
Вайверн пошарил под чешуйкой на плече и вытащил из-под нее надоедливую уховертку.
— Рай, скажу я тебе, дорогая, не больно многолюдное место.
— Можно подумать! Миллион-то хоть наберется?
— Холодно.
— Меньше?
— Угу.
— Десять тысяч?
— Меньше.
— Тысяча?
— Какая же ты оптимистка. — Вайверн растер насекомое пальцами. — Четыре.
— Что — четыре?
— В Раю четыре человека. — Опустив прозрачные веки, Дьявол украдкой покосился на другое плечо. — Прежде всего это Енох и Илия. Тут уж я ничего не мог поделать, читай Писание. Потом, конечно, святой Петр и, наконец, Мюррей Кац.
— Папа? Он же еврей.
— Да, но учитывая его связи… Из всех обитателей космоса он один был избран для зачатия божественной дочери.
Джули свернула уже ненужную карту. Папа в Раю — вот здорово! Но все остальные, как же они оказались заблудшими? Тошнота опять прихватила Джули. Ох уж эта морская болезнь! Мерзкое ощущение — словно тысячи муравьев хулиганят в желудке, расписывая его стенки непристойными надписями.
— Это так удручает, Эндрю. Теряется всякий смысл идти праведным путем в земной жизни.
— Au contraire
[15], Джули, только факт проклятия и придает земному существованию какой-то смысл. Радуйся жизни, пока живой, так? Ешь, пей, веселись — ведь завтра тебе предстоит квантовый скачок.
— А Ганди? — упавшим голосом спросила Джули.
— Индуист.
— Мартин Лютер Кинг?
— Отказ от воздержания.
— Святой Павел?
— Да он сотни баб перетрахал.
— Мадонна?
— Рок-звезда.
— Да нет, Пресвятая Дева?
— А-а… Католичка.
— Иисус?!
— Когда я в последний раз встречался с Иисусом, Сын Божий работал в монастырском приюте в Буэнос-Айресе. Так что он пока что вне игры.
Пятница, 15 августа 1997 года. Сначала показались огненные айсберги, мощные нагромождения пылающих плавучих льдов. Потом на поверхность начали всплывать морские чудовища — серые туши с щупальцами и бездонными глазами. Их спинные плавники кливерами вздымались над водой с обоих бортов и следовали за кораблем вплоть до центрального континента.
— Черновой вариант, — пояснил Вайверн, указывая на этот уродливый, самой природой обиженный эскорт. — Не удивительно, что твоя Мать управилась со всем миром за шесть дней. Накануне ей удалось потренироваться, и, надо сказать, она малость наломала дров.
Поначалу континент казался Джули просто черной глыбой, расцвеченной огнем адских костров, но по мере приближения он увеличивался, стали видны отвесные скалы и взгорья. Отобедав морскими уродцами, вайверновские ангелы запаслись достаточным количеством горючего, чтобы лихо загнать «Боль» в гавань на пятидесяти узлах. Наконец-то, с Божьей помощью, они в аду. К добру или к худу, но она совершила этот удивительный переход.
Якорь послушно скользнул по палубе и перевалился через борт.
В адском порту жизнь била ключом. Шум, гам, гул, звон, толкотня — впечатление было такое, словно они оказались в улье с сумасшедшими пчелами. Десятки барж и грузовых суден курсировали по гавани, огибая буйки под звон колоколов и гул гонгов — звуковое оформление, более подходящее для воскресного утра в городке Новой Англии, чем для вечера пятницы в аду. На фоне антрацитного неба двигались подъемные краны. Опускаясь, как шеи бронтозавров, они раз за разом выклевывали из трюмов пришвартованных кораблей контейнеры с грузом.
— И что вы импортируете? — спросила Джули.
— А ты как думаешь?
Вайверн еще не договорил, Джули услышала доносящиеся из контейнеров стоны отчаяния и боли, крики ужаса католиков и протестантов, православных и евреев, буддистов и атеистов.
Центральный причал весь состоял из неровных выступов черного потрескавшегося гранита, по которым сновали перепончатокрылые ангелы, чешуйчатые демоны и похожие на поросят чертенята.
— Хайль Люцифер! — поспешили приветствовать босса мерзкие лизоблюды.
Встречать Дьявола отчалила внушительная делегация — полчища демонов, набившихся в шаланды и аутригерные каноэ.
— Осанна! — кричали они, забрасывая палубу «Боли» ярко-желтыми, видимо золотыми, монетами. Вайверн помахал своим подданным, и гавань огласилась радостными воплями. Над причалами разворачивались транспаранты: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДЖУЛИ!», «АВЕ, КАЦ!», «ПРИВЕТСТВУЕМ ТЕБЯ, ДОЧЬ БОГА!».
— Может, помашешь им разок-другой? — подсказал Вайверн. — Они с ума сойдут от счастья.
На центральный причал въехала колесница, запряженная четверкой белых лошадей.
— Мне здесь наверняка понравится, — безучастно бросила Джули. Она послала беснующейся толпе на берегу три воздушных поцелуя. Обосноваться в аду? Возможно ли? Существует ли в реальном мире или за его пределами место, которое она могла бы назвать своим домом?
Антракс правил к пристани сквозь ураган конфетти и розовых лепестков. Вскоре они уже сидели в обшитой бархатом колеснице. Кучер, демон с жабьей мордой и плотоядной ухмылкой ласки, щелкнул кнутом над спинами лошадей.
Колесница тронулась с места, и они покатили, все быстрее и быстрее, через пустоши с горящей серой, через леса, где черные кроны деревьев сплетались бесплотными кистями гигантских скелетов. Колесница громыхала по каменным пролетам, нависающим над ущельями, переполненными корчащимися от боли проклятыми. Они огибали огромные кратеры, образовавшиеся от ударов при низвержении падших ангелов.
Не прошло и часа, как вдали забелел мраморный дворец, хрупкие башенки которого парили в смрадной мгле, словно мачты фантастического фрегата. С парапетов свисали вымпелы, развеваемые знойными ветрами Гадеса, подземного царства теней. Над главными воротами оскаленной челюстью хищника-леопарда нависала решетка.
— Камнями, заложенными в фундамент, когда-то были насмерть забиты ведьмы, — рассказывал Вайверн. Между тем экипаж уже въезжал во двор. С церемонной галантностью возница открыл дверцу, и Сатана сошел на землю. — Ковры здесь чистят сиротскими слезами, — продолжал он, — мозаичные полы выложены зубами умерших от голода эфиопов.
Дьявол протянул чешуйчатую лапу. Джули спрыгнула с приступки, вдыхая тяжелый и сырой воздух своего нового жилища. Витавшие здесь ароматы напоминали вонь кислой капусты, тушенной в расплавленном асфальте.
— Буду рад увидеть тебя в столице, — сказал на прощание Вайверн.
— В аду есть столица?
— Ну конечно, в аду есть столица. Мы что, по-твоему, кучка анархистов? Думаешь, у нас обходится без политики и бюрократии? Слава богу, что есть компьютеры, это все, что я могу сказать по этому поводу.
Ад был далек от совершенства, но по сравнению с Нью-Джерси показался Джули настоящим раем. Здесь она наконец получила возможность жить только для себя. И здесь она была свободна. Конец упрекам Джорджины, конец препираниям с Биксом, поискам спрятанных бутылочек Фебы и толпам калек, осаждавшим маяк. Ее малейшее желание автоматически становилось приказом для Антракса. Стоило Джули мечтательно подумать, как она плавала в Абсеконе, и услужливый демон немедля соорудил для нее в подвале настоящий бассейн, подогреваемый естественными горячими источниками. Когда же Джули пожаловалась на недостаток гардероба, он тут же загрузил все шкафы супермодной в последнем сезоне одеждой.
— Я любила ходить в кино, — как-то заикнулась она, и в мгновение ока Антракс установил в одном из залов большущий кинопроектор и приволок целую гору, чуть ли не до потолка, бобин с мюзиклами Басби Беркли и комедиями Макса Бразерса.
Меланхолия подкрадывалась медленно, завладевала исподволь, как вялотекущая простуда. Где сейчас Феба? В Голливуде, наверное, вздыхала Джули — воплощает в жизнь идею жизненного эротизма в кинематографе, втягивая носом со стола полоски кокаина. А Бикс? Джули надеялась, он будет скучать по ней — настоящей, а не той супердиве, которая так его смутила и вывела из себя в день страшного похода Билли Милка. Интересно, поженились бы они? Наверное, да. Они так подходили друг другу, взять хотя бы роднящий их скептицизм и плотное телосложение обоих. Она представляла себя вынашивающей ребенка Бикса, маленького толстенького прагматика, растущего у нее в животе.
Изнывая от скуки и одиночества, Джули решила прогуляться по окрестностям.
Как выяснилось, на адском континенте последней инстанцией был огонь. Огню предавалось все и вся. Огонь пожирал кожу, сжигал защитную оболочку нервной системы, облекая жертву в оковы невыносимой боли. Одетая в шелковую блузу и полотняную юбку, Джули взбиралась на скалистые утесы, становясь свидетелем того, как падшие ангелы привязывают к стволам деревьев бедных пленников и сжигают их заживо. На другой день, нарядившись в джинсы и куртку-сафари, Джули решила исследовать каньоны — и там, о боже, пленники варились в котлах с фекалиями. Но самым ужасным было то, что состав страдальцев не менялся. По прическам Джули узнавала тех же женщин, что видела накануне. Да и лица мужчин казались знакомыми. Даже тельца нерожденных младенцев были узнаваемы, у каждого — свой запах, свои покровы боли и первородного греха. Если бы она могла помочь им! Но увы, все попытки были обречены на провал. Щелчок пальцев, и вы исцелены — временно. Хлопок в ладоши, и на мгновение волдыри исчезли, ну и что? У нее было лишь две руки и одна божественная сущность. Две руки и одна божественность — на вечные муки всех проклятых.
Насколько Джули могла судить, основной отраслью промышленности в Аду было сталеплавильное производство. Подгоняемые хлыстами черных ангелов, обнаженные мужчины и женщины собирались в группы: одни обреченные долбили кирками породу и сваливали руду в вагонетки, другие толкали эти вагонетки по узкоколейкам. Третьи подбрасывали в ревущие топки кокс и известняк, при этом известь разъедала кожу, а дым от горящего кокса пожирал легкие. Последняя группа выгребала из печи шлак и отлитые металлические болванки, грузила на тачки, тащила их к бурлящей реке и выворачивала в воду. Вода превращала добытый тяжким трудом продукт производства в пыль, которая впоследствии оседала на дно, проникала в грунт и, снова превращаясь в руду, замыкала круг.
И жара, неизбывная жара, выжимавшая из тел обреченных влагу, словно пресс, что давит виноградный сок из спелых гроздьев. Здесь, в аду, люди перерезали себе вены и пили кровь, лишь бы ощутить на языке вожделенную влагу. В аду отец не задумываясь убил бы своего первенца за глоток мочи.
У каждого проклятого на шее висела табличка, при более тщательном рассмотрении оказавшаяся асбестовой пластинкой, прикрепленной к золотой цепочке. «23 марта 1998 года, 7.48 вечера», — было написано на табличке у филиппинки, которую всегда поджаривали в пятисотградусном курином жире. У старика шведа, обернутого раскаленной добела колючей проволокой, надпись гласила: «8 мая 1999 года, 6.11 вечера». У испанского мальчика, обрушивающегося вниз на скейтборде: «11 апреля 2049 года, 10.35 вечера».
«Что это? Свидетельство о смерти? — спрашивала себя Джули. — Или, может быть, момент вхождения в ад?» Да нет, все даты относились к будущему. Но то, с каким благоговением обреченные время от времени подносили эти таблички к распухшим и потрескавшимся губам и целовали их, было и вовсе загадкой. Ведь будущее, чувствовала Джули, не сулило этим несчастным ничего такого, чему стоило бы поклоняться.
Выходит, все прокляты. Неужто такое возможно? Только Енох, Илия, святой Петр и папочка попали в квантовую реальность, называемую Раем? В тоске и унынии Джули почувствовала, что, несмотря на всю абсурдность подобного допущения, это была правда. Все обречены на адские муки, даже Говард Либерман. Вон он, толкает свою тележку к пенистым берегам железной реки.
Джули сморгнула. Точно. Он. Ее бывший возлюбленный, обливающийся потом, весь покрытый язвами и нарывами, голый, как в их последнюю ночь. На нем по-прежнему были очки в тонкой металлической оправе, губы так же плотно сжаты.
— Говард! — Его кожа напоминала старый линолеум на кухонном полу, с которого срезали все бугры, аура страдания окружала все его существо. — Говард Либерман?
Он остановился, бросил тележку.
— Джули? Не может быть! Джули Кац? — Голос его дребезжал, словно старый вентилятор.
Джули кивнула, стряхивая с платья серу.
— Как ты попал сюда?
— Кораблекрушение, — прохрипел Говард. Вокруг него кружились тлеющие хлопья золы, как мухи вокруг мертвой туши. — Возвращался с Галапагосских островов. — Крупинки раскаленного металла брызнули ему на грудь, отскакивая от асбестовой таблички. «3 октября 1997 года, 11.18 утра» — значилось на табличке. Джули взглянула на часы. Указанное время наступит ровно через двое суток.
— А что это за ярлык, Говард?
— А у тебя разве нет? — Он как будто встревожился.
— Я не мертвая. Я живая, Говард.
— В самом деле?
— Угу, — выдохнула Джули.
— Поэтому ты в одежде?
— Да, наверное.
— Но зачем ты сюда…
— На земле стало просто невыносимо.
— Так ты пришла добровольно?
— Видишь ли, ты кое-чего обо мне не знаешь.
— И чего же?
— Я связана с космосом, Говард. Я одно из твоих квантовых отклонений.
Ее ответ заинтересовал Говарда несказанно, он хотел было что-то возразить, но обронил лишь:
— Если захочешь узнать про номерки, приходи через два дня.
Прижав табличку к губам, он горячо поцеловал ее, словно это была любимая призма Ньютона или игрушечный магнитик, некогда принадлежавший Эйнштейну.
— В одиннадцать восемнадцать?
— Раньше. На то, чтобы туда добраться, уйдет примерно час.
— Куда?
— За работу! — прикрикнул на Говарда падший ангел.
В ту же секунду его плеть взметнулась, словно язык лягушки за пролетавшей мимо стрекозой. У Говарда подкосились колени, и он упал прямо на свою тележку. Удары обрушивались один за другим, мучитель знал свое дело, мастерски сдирая кожу со спины, как когда-то тетя Джорджина сдирала обертку со своих подарков. Раскаленные крупинки искрами сыпались на свежие раны, шипела, сворачиваясь от жара, кровь.
Джули попятилась, потом резко повернула и побрела прочь. Через два дня — что это, ловушка? Похоже на то. Если она вернется, Говард наверняка попросит ее использовать связи, которые у нее здесь, по всей видимости, имеются. Он упадет на обожженные колени, сложит усеянные шрамами ладони и будет молить о временной передышке.
Джули без оглядки бежала домой. Посмотрела «Ночь в опере», раз двадцать переплыла бассейн туда и обратно. «Ты наконец-то получила возможность жить в свое удовольствие», — говорила себе Джули. В Атлантик-Сити она не могла себе этого позволить. Сейчас ей можно только позавидовать. Она отшельница, но в ее распоряжении пещера со всяческими мыслимыми и немыслимыми удобствами, а Говарду Либерману она ничего не должна.
Но через два дня она снова пришла к железной реке и увидела, как ее бывший любовник показал свою табличку главному надзирателю, демону с бледным одутловатым лицом и с АК-41 через плечо. Охваченный каким-то диким, безудержным стремлением, Говард даже не обратил внимания на Джули. Демон кивнул, и Говард тут же сорвался с места. Он мчался по сернистому шоссе, напевая песенки «Битлз», при этом «Octopuses Garden» в его интерпретации незаметно переходил в «Let It Ве».
Одному Богу известно, что сделали с Говардом эти три года на рудниках, сколько раз ломались его кости, сколько аневризм аорты он получил. Но стоило ему споткнуться и упасть, как он тут же подхватывался и бежал дальше, то спускаясь в глубокие овраги, то взбираясь на горящие холмы. Ничто не останавливало его: ни кислотный снег, ни комары величиной с птицу, ни демоны-штурмовики, которым он показывал асбестовую табличку, как священный амулет, заставлявший их расступаться и пропускать его.
— Ты по-прежнему думаешь, что у науки на все есть ответы, — спросила Джули, стараясь не отставать, — а проблема в том, что у нас нет всей полноты знаний?
— Ну конечно, — не задумываясь кивнул Говард. — Посмотри, что творится вокруг, Джули. Это же непостижимо, абсурдно. Разумеется, у нас нет знаний.
Еще бы рельсы узкоколейки — и пещера, к которой они пришли, могла показаться очередной шахтой. Но из нее струился золотистый свет, озаряя десятки обнаженных людей, ожидавших у входа. Смрад это сборище источало такой, что невозможно было дышать. Говард занял место в конце очереди, а Джули решила воспользоваться своим положением и прошла к пещере. У входа с нетерпением ожидал худенький японец, на табличке которого значилось «10.58».
— Следующий! — прозвучал изнутри мужской голос, и японец бросился в пещеру так стремительно, словно это слово было эстафетной палочкой. Джули взглянула на часы: 10.58.
На место японца встал рыжеволосый подросток с лицом, усеянным юношескими прыщами и точечными кислотными ожогами. Ровно через шестьдесят секунд японец вышел уже без таблички. Как же безмятежно и счастливо он улыбался! Она шагнула внутрь.
Обстановка в пещере была скудной: плоский гранитный камень, керосиновый фонарь, стоящий на сталагмите, и старенькое, обитое гобеленом кресло, на котором восседал чернобородый мужчина лет тридцати. По полу пещеры серебряной жилой струился прохладный искристый ручей.
— Следующий, — выкрикнул бородач, и Джули быстро нырнула в тень. На плиту упал мальчик, у которого на табличке значилось «10.59». Бородач быстро погрузил в поток тыквенную бутыль и плеснул воду на голову пленника.
— Простите.
— Да. — Водолей приложил бутыль к растрескавшимся губам мальчика.
— Меня зовут Джули Кац.
— А, та самая Джули Кац, — с издевкой протянул бородач, устремив на нее темные блестящие глаза. Точеный семитский нос, высокий лоб — довольно приятный молодой человек. Вот только эти ужасные дыры на ступнях и запястьях. — О вашем прибытии все только и говорят.
Мальчик жадно и громко хлебал воду, звуки эхом отражались от гранитных стен.
— А мне сказали, что вы в Буэнос-Айресе, — заметила Джули.
— Кто сказал? — удивился Сын Божий.
Он снял с мальчика табличку и отбросил ее в глубь пещеры.
— Сатана.
— Он лжет. — Иисус поднял мальчика с плиты и повел его к выходу. — Не всегда, но часто. — Кожаные сандалии брата были стоптанными, растрескавшимися, а на левом даже не было ремешка. В накидке зияли прожженные дыры. — Я же умер. Как я могу находиться… где ты говоришь?
— В Буэнос-Айресе.
— Ничего подобного. Я мертв. Меня распяли на кресте. — Иисус сунул указательный палец в изувеченное запястье. — А тебя как убили?
— Меня не убили, я жива.
Чего это все решили, что она умерла?
— В таком случае что ты здесь делаешь?
«Он неоправданно резок со мной», — обиделась Джули.
— Мне в Джерси было плохо, и я никак не могла понять своего истинного предназначения.
— И ты решила, что тебе будет лучше в Аду. — Нагнувшись над потоком, Иисус снова наполнил бутыль. — Ты в этом видишь свое предназначение, девочка? Следующий!
«Что он юродствует? И при чем здесь девочка?»
— Мне там вовсе не стало житья. Все за мной охотились. И я не девочка.
Тощий сморщенный старик упал на камень.
— А где все-таки этот Буэнос-Айрес? — спросил Иисус.
— В Аргентине.
— Малая Азия?
— Южная Америка.
— Ладно, я очень занят, — отрезал Иисус, поливая старика. «Грубит, — подумала Джули, — специально грубит».
— Не знаю, что привело тебя в ад, — добавил брат, — но в этой скорбной пещерке тебе делать нечего.
— Еще бы.
— Ну так уходи, что же ты.
— Вы хоть знаете, кто я такая?
— Да, моя сестренка, одетая с большим вкусом, я знаю, кто ты такая, и мне больше нечего тебе сказать. — Иисус вздохнул, глубоко, протяжно, устало и с оттенком раздражения. — Так что ступай себе, дочь Бога.
Может, он сегодня просто не в духе, может, на самом деле он внимательный и отзывчивый. Вряд ли. Этот человек, который каким-то непостижимым образом поднялся над миром и историей, избежал суда потомков, человек, во Имя которого строили храмы и сжигали города, этот человек, ее брат, был заносчивым воображалой.
Бредя домой сквозь сернистую мглу, Джули размышляла о том, какое место занимал Иисус в общей схеме адской иерархии. Было ли то, что он делал, тайной, одинокой попыткой противостояния? Да нет, узники не скрывали своих табличек, ведь так? Скорее всего работа ее брата — это что-то вроде черного рынка в России — терпимое, неофициально санкционированное отклонение от общего порядка вещей.
Как же она была счастлива вернуться в свою обитель к возвращающему жизненные силы душу, к изысканной кухне Антракса, к своей коллекции фильмов. Так значит, Иисус раздает воду. Подумаешь, великое дело! Это напомнило ей о том, как папа зажигал маяк, как бы приветствуя корабли, которые давно затонули. Так трогательно.
Но Сын человеческий не шел у нее из головы. С ковшом-тыквой в руке он нависал над Джули, проникал в сны, когда она дремала у камина, завладевал воображением, когда она ела любимые блюда. На роскошном ложе с балдахином Джули провела беспокойную ночь, ерзая на шелковых простынях, постеленных на пуховую перину. Она спорила с ним, опровергала, не соглашалась, обличала его, но к утру брат взял верх. Влетев в уставленную шкафчиками и тумбочками кухню, Джули вывернула на пол содержимое чуть ли не сотни ящиков. На грохот серебряной посуды прибежал Антракс.
— Прости, — сказала Джули, заметив озадаченность на лице своего опекуна, — ты, наверное, думал, что здесь воры.
— Уровень преступности в аду очень высок, — закивал Антракс.
— У нас есть ковш?
— Что?
— Ковш, мне нужен обычный ковш, — уже раздражаясь, повторила Джули и пнула ногой серебристую гору утвари. — Есть у нас ковш, черт подери, или нет?
Антракс открыл узкий шкафчик, висевший над плитой. Тому, что он извлек оттуда, недоставало первобытного очарования тыквенной бутыли Иисуса. Это была алюминиевая посудина с черной пластмассовой ручкой, годившаяся разве что для разливания пунша на вечеринке первокурсников. Но Джули она вполне устраивала. Она приказала Антраксу заложить лошадей и к полудню была возле пещеры. В припорошенных серной пылью джинсах и футболке Джули деловито прошагала мимо вереницы страдающих от жажды покойников. На гранитной плите лежала девчушка с белокурыми кудряшками. Иисус поднял глаза, и его сияющий, лучистый взгляд обратился к Джули.
— Я права? — спросила она, показывая свою жалкую черпалку.
— Ты ведь и сама знаешь, — тихо ответил Иисус, погладил девчушку по голове и улыбнулся.
Джули зачерпнула воду из ручья, облила ребенка и дала напиться. Девочка жадно пила воду, с восторгом поглядывая на Джули.
— Тебе рады здесь, — сказал своей сестре Сын Божий.
Глава 11
Вот так брат и сестра, бок о бок, день за днем, утешали страждущих. «Мы словно ухаживаем за садом, — подумалось Джули, — будто клумбу из страждущей человеческой плоти поливаем». Они разделили обязанности: Иисус обливал водой тела, Джули поила жаждущих. У него были удивительные руки, они, словно легкокрылые птицы, неустанно порхали над несчастными. Только ветер свистел в стигматах, оставленных на запястьях гвоздями палачей.
— Расскажи мне о себе, — как-то попросил он.
И Джули рассказала. Все-все. Поведала о своем удивительном зачатии, о своем храме, об эмпирическом откровении во время оргазма, о папиных сердечных приступах, о своей рубрике в «Луне», о чудесах, которые она пыталась совершать на расстоянии, о пожаре в Атлантик-Сити и внезапном бегстве Фебы из «Ока Ангела».
Когда ее рассказ подошел к концу, Иисус, раскрыв рот от изумления, смотрел на нее округлившимися, как у лемура, глазами.
— Я рад, что ты решилась погасить пожар, — наконец сказал он.
— Это было непросто. — Джули хотелось плакать. Ее душила невысказанность. Рассказ оказался таким коротким и каким-то неправдоподобным, что ли, мишурным, ей не удалось передать величия или, как сказала бы тетка Джорджина, космичности происходившего.
— И то, что ты говорила о науке… нужно иметь большое мужество, чтобы отказаться от собственных убеждений. Я просто восхищен.
— Исторически беспрецедентный подход, — вздохнула Джули, уронив в ковш слезинку.
— Эта идеология стоит того, чтобы ее проповедовать. Я бы даже поставил ее на один уровень с любовью. Но…
Иисус так проникновенно смотрел на Джули, что она не выдержала и прикрыла глаза.
— Что «но»? — спросила она разом охрипшим голосом.
Иисус на пальцах принялся загибать все «но».
— Бестолковое возвращение к жизни отца, все эти уклончивые вмешательства, бегство от толпы на пляже, отторжение больных и калек, окруживших маяк, отказ помочь страдающей от алкогольной зависимости подруге, — нас вовсе не для этого посылали на землю, Джули. Следующий!
В пещеру вошла азиатка с болезненной испариной на лице.
Волна возмущения пронзила позвоночник Джули.
— Хорошо-хорошо, но ты ведь тоже не Господь Бог. Скольких калек, прокаженных и слепых ты оставил на произвол судьбы?
— Не без сожаления.
— Но оставил?
— Конечно, святость ставит человека в щекотливое положение. Это почти как проклятие. — Опять этот пронзительный взгляд. Джули вспомнилось, как в детстве, ловя солнечный свет увеличительным стеклом, Феба поджаривала муравьев на асфальте. — Но послушай, мы не должны считать это оправданием Оклеить стены спальни всякими скорбными историями и пережидать затаившись — не выход.
Джули чувствовала себя премерзко. Жабры отчаянно пульсировали, глаза наполнились слезами.
— Какая же я была идиотка!
С Иисусом произошла внезапная перемена: только что он безжалостно обличал ее, а сейчас готов был снова утешать. Из высокомерного судьи он превратился в ангела милосердия.
— Что было, то было. — Он уложил женщину на камень, облил ее иссохшее тело прохладной влагой. — Иногда мне кажется, что и от моей жизни было мало толку.
Признание было столь неожиданным, что Джули выронила ковш из рук.
— Правда?
— Да.
— Трудно поверить.
— Прошлой ночью я перечитал Евангелия, — пояснил Джули покойный брат. Спохватившись, она наполнила ковшик и поднесла его к губам каторжницы. — Правдивыми биографиями их не назовешь. Но все же Марк довольно четко придерживается хронологии, Матфей постарался как можно точнее передать все мои речи. Правда, Иоанн вдается в чрезмерную образность да еще расставляет все по полочкам:
Добро — Зло. Влияние гностиков, надо полагать. Потом, его животный антисемитизм. Это, конечно, мелочи. Но даже в них можно усмотреть противоречие моей основной цели. — Иисус помог женщине подняться на ноги. — Я ведь хотел стать Мессией евреев, так? Изгнать римлян, восстановить трон Давидов, заставить нацию возродиться духовно. Это я и называл Царством Божьим.
— А еще Царством Небесным, — заметила Джули, снимая с женщины табличку.
— Рай на земле под присмотром благожелательной иудейской монархии. — Вынув из-за пазухи Библию, Иисус открыл ее на Евангелии от Матфея. — Как бы то ни было, я, посланник Божий, его единородный Сын, так и не сумел осуществить свой замысел. «Истинно говорю вам: все сие придет на род сей». — С тех пор не одно поколение сменилось, ведь так? — Азиатка вышла из пещеры, и Иисус приложил руку к сердцу, словно усмиряя боль. — И все же многое из того, чему учил я, мне отрадно. Следующий!
— «И кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду», — процитировала Джули.
— Неплохо сказано.
Вошел новый посетитель, мужчина с зобом размером с мускусную дыню.
— Погоди, — Джули помогла страдальцу опуститься на камень, — ты хочешь сказать, что ничего не слышал о своей Церкви?
— О чем? — Иисус старательно лил воду на человека с зобом.
— Разве проклятые никогда не рассказывали тебе о Церкви Христовой?
— Когда они приходят ко мне, им не до разговоров. — Иисус снова раскрыл Библию. — Ты имеешь в виду вот это место в Деяниях, Иерусалимский храм? Там все еще отправляют службы?
— Нет.
— Я и не надеялся. После всего, что я затеял… Петр, Иаков, Иоанн — они надеялись, думали, что я тут же вернусь обратно и все расставлю по местам. «Конец близок», — говорил Петр. А вот Иоанн: «Итак, мы знаем, что это в последний раз». Но мертвые никогда не возвращаются, правда? Нам из ада обратной дороги нет.
— Иерусалимская церковь канула в небытие. — Джули дала бедняге напиться и сняла табличку. — Но появилась другая, не иудейская Церковь.
— «Я был послан только заблудшим овцам Израилевым», — это, по-моему, у Матфея. Как же могла появиться другая Церковь?