Продержав Сандру в объятиях минуту или две, целуя ее в щеку, ты снова начал гладить ее по волосам. Потом, расстегнув верхнюю пуговку блузки, ты вспомнил выражение ее лица, когда она сказала: «У меня тоже» — и перевернула стаканчик вверх дном.
Первая и вторая пуговки расстегнулись легко. Ты принялся за третью, целуя Сандру в шею, нежно гладя языком ее кожу. Твоя рука переместилась и стала ласкать ее грудь. Возбуждение. Твоя эрекция становилась все сильнее. Ты продолжал нежно целовать девушку, расстегивая третью пуговицу, чтобы можно было дотронуться до грудей.
— Нет, нет, — шептала она. — Пожалуйста, нет. Ты на мгновение остановился, затем принялся целовать ее шею.
— Нет, — повторяла она. — Я… — У нее снова перехватило дыхание. — Нет, нет. — Она плавно качала головой из стороны в сторону.
А ты все целовал ее в шею, хотя и осторожнее. Тебе вспомнилось выражение ее лица. «У меня тоже», — сказала она, переворачивая стаканчик вверх дном и засовывая в него палец.
— Желе! — смеясь, воскликнула она.
Рассмеялся и ты, когда понял, рассмеялся во весь голос, но теперь здесь был аромат ее кожи, ее тепло. Хелен взяла твою руку, как бы поддерживая, пока Энди говорил: «Твой отец умер», а остальные слышали только пульсирующую музыку. Бум-бум.
Сандра шептала:
— Нет, нет…
Звук ее голоса становился все дальше и дальше, ты расстегнул лифчик и начал лизать твердеющие соски. Она попыталась оттолкнуть тебя, а ты крепко схватил ее руку и прижал к своему члену. Бум-бум. Музыка стала достаточно громкой, чтобы подавить звук ее страха. «Смотри, — говорят вместе Хелен и Энди, толкая тебя по сужающейся дороге. — Видишь — твой отец умер». Они заставляют тебя стоять перед согбенным и изломанным телом в кресле. А ты собирал в одно мгновение все эти годы его ненависти и жестокости; и ты страстно желал послать их так глубоко в Сандру, что…
— Нет, нет! — молила она.
Но что теперь значит ее голос? Могло ли вообще что-нибудь заглушить страдание, изведанное тобой?
На ней не было колготок, поэтому ты стянул с нее трусики и начал поглаживать ее, нежно называя по имени. Ты чувствовал уверенность, что ей захочется, коль скоро ты начал ласкать ее, — она же лежала неподвижно, перестав плакать. В комнате было очень тихо.
Через некоторое время ты почувствовал, что Сандра стала влажной. Если бы только тебе удалось пробраться в нее пальцами… Ты снова произнес ее имя, но она так и не повернула голову; тело девушки одеревенело. Осторожно ты попробовал проскользнуть пальцем внутрь нее.
— Больно, — сказала она.
Еще несколько минут прошли в безмолвии.
И вдруг ты с ужасом осознал, что эрекция начинает спадать. Ты сжал зубы и попытался напрячь мышцы, продолжая тем временем гладить ее. Эрекция вернулась, но лишь настолько, насколько ты мог концентрироваться на ней — мгновение невнимания, и она еще чуть-чуть спала.
Теперь ты уже забыл о смерти отца. Из всей истории твоей боли осталась только эта быстро увядающая эрекция, это унижение. Ты убрал руку.
Сандра не двигалась.
— Извини, — сказал ты и освободил ее от обязанности держаться за твой член. А она все не двигалась, даже не убрала руку.
Несколько мгновений вы оба оставались безмолвными. Было слышно тиканье маленького будильника у кровати. Юбка Сандры — выше талии; лифчик и блузка расстегнуты, но она лежала спокойно.
— Может, я лучше пойду? — сказал ты, вставая с кровати. Девушка не откликнулась. — Слушай, — начал ты снова, — мне очень неловко. Это было не то чтобы… — Ты не смог продолжать.
Она села и застегнула блузку, потом проводила тебя взглядом, пока ты снимал пальто со спинки стула и начинал его надевать.
— Давай не будем расставаться вот так, — сказал ты, направляясь к двери. — Так не должно быть…
— Почему нельзя расставаться именно так? — требовательно спросила девушка с неожиданной злостью в голосе. Она встала, пересекла комнату и открыла дверь.
— Сандра…
— Ну?
— Ну, я… — Ты не знал, что сказать.
— Ну? — настаивала она.
Где-то в глубине здания содрогнулся лифт. Она ждала, пока ты заговоришь. За ее спиной ты видел смятую постель, а на маленьком столике — ром и два пустых стакана. Что ты хотел сказать? Что ты мог сказать?
— Я…
— Да? — В ее голосе больше не было злости. Она смотрела на тебя, придерживая открытой дверь.
— Я… — повторил ты, но снова не смог продолжить. Ты закусил губу. Если бы она в эту минуту положила тебе руку на плечо, как делали до этого Энди и Хелен, ты, наверное, расплакался бы. Сам по себе, однако, ты не мог сделать ничего.
Вместо слов ты показал пальцем ей за спину, в комнату. Говорить было очень трудно.
— Так не должно… — в итоге удалось тебе произнести, и ты опять замолчал. Одной рукой ты показывал, вторая конвульсивно сжималась. — Так не должно быть.
Невероятно, требовалось столько усилий, чтобы произнести всего несколько слов.
— Так не должно быть… только не сейчас, — продолжал запинаться ты.
Ты посмотрел ей в лицо. Совершенно незнакомая девушка — светлая челка, тени на веках, желтая блузка.
— Это, — продолжал ты, показывая на смятую постель, на ром.
Ты был готов шагнуть назад, в комнату, но удержался.
— Сандра, мне нужно… Мне нужно…
— Что?
Ты взял ее за руку, уже не глядя на нее. После недолгой паузы ты услышал, как она повторила вопрос: «Что?»
Несколько мгновений вы оба так и стояли, не говоря ни слова, потом снова лязгнул лифт. Вы прислушивались к нему, пока он не остановился. — Я лучше пойду, — сказал ты.
Сандра кивнула.
— До свидания, — сказал ты и помедлил, не зная, поцеловать ли ее или, может быть, пожать руку.
— До свидания, — сказала она.
Ты повернулся и, когда достиг конца коридора, посмотрел назад, чтобы убедиться, там ли она еще. Но миг, когда ты видел ее в последний раз, находился в прошлом.
Уже почти рассветало, когда по пустынным улицам ты дошел до своей квартиры. Ты взобрался по лестнице, открыл дверь. Ты думал, что будет страшно, что ты почувствуешь присутствие отца, и, прежде чем лечь спать, ты обошел все комнаты по очереди. Утром, после недолгого, но глубокого сна, ты на поезде отправился домой.
С тех пор, однако, ты начал чувствовать в себе демонов, танцующих под музыку. Бум-бум. Они ведут тебя по сужающейся тропинке. Смерть, говорят они тебе, это просто неспособность достаточно далеко видеть в темноте. Уже больше десяти лет прошло с тех пор, как умер твой отец, однако недавно демоны ускорили темп. Ты попытался не отставать от них, зная, что Время — прямая линия только для того, кому нужно доказать, что он трезв. Каждое мгновение жизни стало звуком голоса Сандры, тон которого колебался между злостью и состраданием; это был все ускоряющийся ритм музыки. Бум-бум. А у тебя появился страх бессмертия. В паузах между стаканами.
Глава 3
Тебе тридцать четыре, а ты на две трети разрушен. Когда друзья и коллеги по бизнесу встречают тебя, они здороваются за руку и говорят: «Привет, Моррис». Ты отвечаешь: «Привет», — обычно улыбаясь. Дома жена и дети — твои «наказания», как ты их зовешь — любят тебя и нуждаются в тебе. Ты все это знаешь, как и знаешь, что этого недостаточно.
Каждый день, почти каждую секунду ты вынужден снова и снова вести борьбу — борьбу за то, чтобы быть самим собой. Подобно зубрящему роль актеру ты стараешься изо всех сил — в надежде, что, если на самом деле хорошо поработаешь, сможешь в итоге достаточно убедительно сыграть роль Морриса Магеллана. Со временем ты намерен убедить в этом даже самого себя.
За годы ты стал очень искусен в понимании того, чего от тебя ожидают, вне зависимости от твоих собственных потребностей. Ты так и не получил должного признания; впрочем, ты никогда и не старался этого добиться. Ты никогда не любил, не ненавидел и не злился. Тебе было известно только беспокойство перед спектаклем: как бы не допустить ошибки — не забыть текст и не пропустить реплику.
У твоей жизни две истории. Одна принадлежит другим людям — у этой истории множество вариаций. Вторая только твоя. Обе они истинны: их противоречия должны содержаться и разрешаться внутри тебя самого — в каждый момент твоей жизни. В результате ты несешь бремя по крайней мере двух жизней, и потому у тебя не только иссякает энергия для их поддержания, но ты начинаешь осознавать, что потерял из виду сам смысл этого изнуряющего упражнения.
В стандартном сценарии должна быть ведущая женская роль. Сегодня ее играет Мэри, хотя были и другие — от тех, кто пытался получить эту роль с помощью лести, кокетства, угодливости, до дублерш, допущенных на сцену в последнюю минуту и забытых на следующее же утро. Тебе нужно было иметь кого-то рядом, кто мог бы отвечать на твои реплики, на твои жесты — кто играл бы роль достаточно хорошо, чтобы спектакль продолжался.
Когда ты открыл актрису на первую роль, с которой сценарий, казалось, приобрел какой-то смысл, ты назвал это любовью. И когда ты сказал, что любишь ее, ты посмотрел в ее глаза с такой надеждой — надеждой, что она не запнется на своей реплике и не приведет тебя в замешательство молчанием. Ибо ничто не сможет стереть из памяти молчание или даже легкое колебание, которое однажды стало ответом на слова «Я люблю тебя». Чувствуя, что наступает неловкость, более слабый актер, ни на что не обращая внимания, продолжал бы проговаривать роль, какими бы нелепыми ни становились его слова. — Ты же, актер по призванию, обязан подняться выше измышлений: твоя декларация любви должна была звучать убедительно от начала до самого конца. Какие безукоризненные спектакли ты научился давать за прошедшие годы!
Очередной ведущий женский персонаж уходит, его место занимает другой — твоей главной заботой было Не перепутать сценические имена. Так ты продолжал чувствовать, что делаешь. Как моряк (в конце концов, имя тебе — Магеллан), который надеялся обмануть погоду, давая перед штормом кораблю другое имя. Ты верил, что неистовость и убежденность, с которыми ты отдавался любви, могут спасти тебя, будто тонущий способен спастись только усилием воли! Каждый раз, когда ты влюблялся, твои усилия были все сильнее, все отчаяннее. Так много историй, так много прогонов одной и той же пьесы — и ты, в стараниях, чтобы все всегда выглядело реальным и полноценным, со всей страстью и притворством пытался преодолеть коварство изношенного сценария. Затраченные усилия почти лишили тебя жизни.
Часы внизу пробили четыре. Проснувшись, ты уже не мог снова заснуть. Мэри лежала рядом, дыхание ее было спокойным и нежным. Деловито тикал будильник. Хотя ты и проспал часа три, ты все еще был довольно пьян, однако комнату, с тех пор когда ты ее видел в последний раз, по крайней мере перестало качать: пол больше не валился, стены не раздувались, как паруса, в разные стороны.
Прежде чем укрыть тебя одеялом, Мэри, видимо, сняла с тебя пиджак и туфли. Понимающая женщина. Вечер в компании мужчин-бисквитов и их жен, разве кто-то вообще может остаться трезвым? Да и не особенно старались. Чтобы чувствовать себя нормально в компании публичных бисквитных фигур, нарезающих круги в туфлях на высоких каблуках, нельзя было не напиться. Презентация новой линии «Британские бисквиты» — знаменитые исторические персонажи в шоколаде, каждый с собственным ароматом. Завернутые в фольгу в цветах Юнион Джека. Патриотично. Назидательно.
Неудивительно, что тебя подташнивало: один Ньютон, два Шекспира, одна Нелл Гвин, один Дрейк и одна Маргарет Тэтчер. Но, казалось, никто этого не замечал.
После короткого сна ты почувствовал себя лучше, уже мог поворачивать голову без того, чтобы вместе с ней не качалась комната. Кровать приобрела горизонтальное положение.
— Как на борту корабля, — заметил ты для Мэри, когда вы вдвоем пересекали холл.
— Морская болезнь? — поинтересовалась она. Ты старался держаться за перила, ступени поворачивались и гнулись у тебя под ногами.
— Тут немного штормит, — отметил ты, пересекая по дуге лестничную площадку.
В конце концов вы достигли спальни.
— Наша гавань и наш рай, — заявил ты. — Но не сухой док.
В твои намерения входило немедленно потребовать выдачи положенных по рациону порций грога, однако, как только ты оказался в кровати, от малейшего движения стены и потолок начинали неприятно колебаться. А ты лежал, дрожа как стрелка компаса, которая никак не может остановиться. Усилием воли тебе удалось все стабилизировать, но ненадолго. Едва момент концентрации прошел, комната вновь стала расползаться в стороны. Ты широко открыл глаза, чтобы удержать потолок на одном месте. Нужно было еще раз сосредоточиться. Приятно знать, что очень скоро ты отключишься.
Когда Мэри забралась в постель, ты почувствовал, что комната моментально выскользнула из твоей власти. И ты отпустил ее.
Все началось снова. Закрутило, завертело.
Потом, как в телевизоре со сбитой горизонтальной настройкой, кадры стали скакать, скакать, скакать…
Это происходило несколькими часами раньше. Не то чтобы похмелье, но четыре часа утра — очень обманчивое время: хмель еще выходит из головы, и все может повернуться в любую сторону.
Ты больше четырнадцати лет был лояльным человеком-бисквитом, пробивал себе дорогу от общего офиса к личному кабинету. Ты — один из немногих руководителей высокого ранга, время от времени употребляющих бисквит «Мажестик», но в ту ночь упаковка из шести «Лучших британских» одолела чувство долга. Ты превзошел все границы своего офиса; обычно ты пьешь там с Бахом, Бетховеном, Моцартом… да какая разница. Ты никогда не пьешь в одиночку. К полудню, особенно если это самый-самый полдень, да еще и жаркий, мысли начинают путаться, тащат тебя то туда, то сюда, и работать становится невозможно, если только не поменять положение в пространстве. Лучшие координаты, как ты выяснил некоторое время назад, — это вкус бренди и звук струнного квартета Моцарта. Когда позволяют обстоятельства, время обеда и по крайней мере еще немного после него ты проводишь в честных усилиях остаться на курсе. И чем больше ты пьешь, тем легче различаешь север, юг, восток и запад. К пяти часам ты обычно выпиваешь достаточно, чтобы найти дорогу домой.
Однако нынче вечером было сложно добраться по лестнице до спальни. Даже с Мэри в роли штурмана.
Теперь уже почти рассвело. Еще одно воскресенье: самый короткий день недели, если сравнивать его с остальными днями в твоей жестяной бисквитной коробке, но скорее всего самый изнуряющий из всех. «Наказания» требуют внимания. Дом, сад, машина — им всегда необходимо внимание. И Мэри тоже.
Так происходило всякий раз, когда ты влюблялся: усилия любви высвобождали в тебе энергию, достаточную, чтобы удерживать все вместе немного дольше обычного. Потом, через несколько месяцев или лет, когда все вновь начинало рассыпаться на части, ты влюблялся в кого-нибудь еще. Новая энергия вырвется на волю, и на какое-то время ты со своим миром еще раз окажешься в безопасности.
Увы, теперь все в тебе иссякло. Кажется, энергии не осталось вовсе — если бы тебе открыть алкоголь раньше, несколько разбитых сердец могли бы спастись. Для тебя алкоголь не проблема, он — решение: растворяет отдельные части, соединяя их в одну. Универсальный растворитель. Океан.
Тридцать четыре года назад в маленьком океане ты родился и прибыл в мир на самом его высоком приливе; он выбросил тебя на берег после месяцев безнадежного дрейфа. Однако сегодня ты живешь от мига до мига, как тонущий человек. Когда ты пьешь, ты перестаешь бороться, постепенно соскальзывая в глубину, легко погружаешься, сажень за саженью. Шесть футов за раз, похороны в море. Позволив бурным водам сомкнуться над тобой, ты погружаешься в пучину, чтобы спокойно отдохнуть на морском дне. Там ничего не дотянется до тебя, не навредит. Всякое движение замедлилось, всякий шум приглушен. Беспокойство, даже злость — не более чем легкие возмущения в атмосфере, почти ласковые покачивания в приливных волнах.
Эти моменты жизни ты рассматриваешь скорее как деления на компасе, нежели на циферблате часов: нет ни дат, ни чисел, только направления, возможности, «долговечность» которых зависит от того, насколько серьезно ты относишься к происходящему, то есть от того, насколько ты пьян. Время — это стремление почувствовать себя где-то еще.
Вначале тебе хотелось выпить океан, но как только ты этим занялся, все образы ужаса — живые и мертвые — предстали перед тобой. Эти создания незряче крались в твою сторону. Чем ужаснее они были, тем больше ты пил, как будто пытаясь проглотить их, Чтобы они исчезли из виду. Ты не пьешь, чтобы забыться, такого больше не случается; океан стал всем, что с тобой происходит, и когда ты напиваешься, то можешь без всяких усилий плыть туда, куда заблагорассудится твоему настроению. Ты в буквальном смысле пьешь как рыба, потому что пьянство позволяет тебе дышать под водой.
Никому не нравится опускаться в океан в одиночку. Совсем не нравится. Даже когда ты вежливо поворачиваешься посмотреть на них с другого конца стола, например, с тем чтобы помахать на прощание, пока сам медленно опускаешься в воду, скрываясь из виду. Иногда гости приезжали, чтобы найти тебя уже полузатопленным, то есть мирно загорающим на ковре в гостиной. Такое пьянство твоя жена, разбирающаяся в подобных делах, называет «смещенной активностью». Смещенной в жидкости, которую ты сам выбрал!
Мэри очень чуткая. Фактически она понимает твои проблемы лучше, чем ты сам, и лучше тебя работает над их преодолением. Когда бы ни случалась конференция на высшем уровне, призванная решить последний кризис твоей жизни, Мэри задает все вопросы и дает все ответы. От тебя требуется только кивать: достаточно, что ты обеспечил наличие повестки дня. Твои отношения с женой читаются как настоящая ученая книга: на каждой странице две-три строчки текста сверху — твой вклад в науку; оставшиеся девять десятых страницы — ее комментарии и примечания, набранные мельчайшим, самым экономным шрифтом.
Несколько дней назад ты швырнул в кухонную стену бутылку из-под вина. Вместо того чтобы опуститься на четвереньки и убрать осколки стекла — Том ведь обычно носится везде босиком, — она немедленно обняла тебя и стала приговаривать, насколько несчастным ты, должно быть, себя чувствуешь. Та еще новость. Потом добавила, что ты убиваешь себя — тоже не новость. На самом деле это выглядело скорее как признание твоего метода, своеобразный способ поощрения. Только после того как ты пригрозил следующей бутылкой запустить в нее, она все же стала менее чуткой.
Суббота была большим бисквитным днем: «Мажестик бейкинг К°, Лимитед», утром, днем и вечером. Твой бизнес — бисквиты. Новейший, «Лучший британский» — среди прочих. Четыреста восемьдесят штук в минуту. Тем вечером, достаточно рано, ты вернулся домой, чтобы переодеться и не выпить до приема. Последнее было твоей собственной идеей.
Как обычно, ты пережил послеобеденное время на третьем этаже, в своем кабинете, выходящем на бисквитный чан, что с западной стороны. Ты оставил окно открытым; небо — безоблачная дымка, неомраченная даже присутствием солнца: чистейшая прозрачность. Воздух был таким тяжелым и неподвижным, что тебе казалось, будто сажень за саженью ты погружаешься в невидимый океан. Вокруг виднелись обломки — машины, грузовики, другие огромные бисквитные чаны, — которые закончили свой вертикальный дрейф в далеком прошлом и устроились на грязном морском дне. Выше стояли воды, чистые и спокойные.
Но у тебя в кабинете, в этой грязевой ловушке на третьем этаже, руки твои оставляли потные пятна на всем, чего бы они ни касались. К трем часам тебе стало необходимо провести несколько минут подальше от бисквитов; нужно было поднять взгляд от стола и пристально посмотреть на океан, омыться в его невидимых, безукоризненно чистых водах. Также тебе были нужны бренди и «Незаконченная» Шуберта.
И вот: в директорском кресле, ноги на подоконнике, бренди под рукой — и ты подключился. На скорости 480 бисквитов в минуту. Шуберт завис примерно на 9500-м бисквите.
Не важно, каким бы чистым и свежим ни казался день, грязь достаточно скоро начинает просачиваться. После нескольких бренди и Шуберта, нескольких бренди и Баха. По одному взгляду на слякотное небо и на слякотные улицы ты мог сказать, что время движется к позднему полудню. Очень скоро ты оказываешься в поезде, который с трудом пробивает себе дорогу по рельсам, поезде, которому приходится отбиваться от каждой станции. Через шесть остановок ты встаешь с места, поворачиваешь в сторону платформы и бредешь домой.
Слякотные улицы, слякотное небо… внутри тебя поднимается грязь. Ты пьешь, чтобы сдержать ее, чтобы не захлебнуться. Ты пьешь, чтобы еще раз сделать вдох, — и так ты ведешь борьбу всю вторую половину дня. Недавно тебе было трудно вести борьбу и утром. Иногда ты встаешь, уже захлебываясь в грязи. Но не всегда, нет, пока еще не всегда.
Через несколько минут будет заря прекрасного летнего дня. Воскресенье. Ясные, чистые цвета с чувством пространства. Очень слабый свет проникал сквозь проем в занавесках. Ты мог видеть рядом с собой Мэри, обведенную тенями и складками одеяла. Хороший сон, такой естественный.
Ты немедленно принял душ после возвращения домой из грязевой ловушки, потом переоделся в обычный костюм и туфли. Мэри была в спальне, готовилась д бисквитному суаре. Она выбрала серьги цвета морской зелени, придававшей ее глазам такой оттенок, который ты давно не видел. Сидела у туалетного столика, голова слегка склонена в ту сторону, с которой застегивала серьгу.
Одинокие тяжелые капли начали падать, когда ты еще шагал по улице, а теперь полил настоящий ливень, за которым доносились раскаты грома. После душного дня начался ветер, и каждые несколько мгновений потоки дождя ударяли по стеклу. Мэри не слышала, как ты вошел в комнату. Несколько секунд ты изучал ее лицо, отраженное в одном из боковых зеркал — туалетный столик представлял собой разновидность триптиха. Она напевала про себя, устанавливая серьгу на место.
Осознавал ли ты, насколько тебе неприятно видеть, как она наносит последние детали макияжа? Это длилось всего несколько минут, однако ты успел почувствовать, как грязь поднимается со дна океана и начинает размешиваться внутри тебя.
Мэри придвинулась поближе к зеркалу, чтобы нанести тени на веки, затем тщательно растерла косметику кончиком пальца, пока не осталась удовлетворена эффектом. Улыбнулась сама себе, взяла помаду и очень аккуратно нанесла на губы бледно-красный оттенок.
Ты смотрел, стоя в проеме двери; от этой интимности, в которой она состояла со своей внешностью, ты почувствовал отчуждение, даже, возможно, ревность. Что бы там ни было, ты не мог больше оставаться свидетелем происходящего — либо тебе следует ретироваться, либо подойти к ней и, с наибольшей вероятностью, сказать комплимент или поцеловать в голое плечо. Грязь все поднималась внутри тебя, заполняя грудь до тех пор, пока не стало трудно дышать, и все же ты не мог двинуться.
Расческой Мэри придавала последние мягкие штрихи своей прическе, почти ласкала себя, как тебе показалось, потом вдруг со смехом откинулась на спинку стула.
Я не заметила тебя! — пояснила она и улыбнулась тебе в зеркале.
Но пока она говорила, ты заметил, что ее лицо напряглось в усилии, необходимом для этой улыбки. Ты подошел и встал позади; твои глаза встретились в зеркале с ее глазами.
— Отлично выглядишь, — сделал ты ей комплимент, потом наклонился, чтобы поцеловать голое плечо.
— Спасибо, — ответила она.
Ты отвернулся и пошел к окну. Глядя в него, не верилось, что сейчас семь часов, казалось, темнота уже спустилась. Дождь шел все сильнее.
— Надеюсь, они организуют все в помещении? — спросила она.
— Придется — кто любит мокрые бисквиты? Боковой свет, при котором Мэри готовилась, отражался в оконном стекле, и ты видел в окне не улицу, а детальное изображение спальни за своей спиной. Мэри больше ничего не делала, просто смотрела в твоем направлении. Ты думал, тебе удалось показать себя в лучшем виде, но выражение ее лица — теперь, когда ты стоял к ней спиной — было полно жалости. Ты выдержал небольшую паузу, потом отвернулся от отражения, чтобы увидеть ее лицо.
Жалость, подумал ты. Чем больше бутылок ты будешь бросать в стену, тем больше она будет подавлять тебя жалостью. Возможно, если бы ты все же разбил бутылку о ее голову, ее взгляд, наверное, говорил бы: «Мне жаль тебя, мне жаль тебя». Жалость. Слою произносится созвучно акту сплевывания.
— У тебя галстук не совсем ровно повязан, — заметила Мэри.
Ты стоял прямо перед ней. Ели бы она потянулась вперед, чтобы поправить его, ты бы оттолкнул ее руку.
— Разве? — отозвался ты и повернулся, чтобы проверить в зеркале. Узел был слегка приподнят с одной стороны.
Ты произвел несколько движений, расслабляя его, затем бессильно наблюдал, как неожиданно всю злость пришлось потратить на позиционирование галстука по центру.
— Так намного лучше, — сказала Мэри и поцеловала тебя.
— Выпьем по-быстрому перед выходом? — предложил ты.
— Это было бы мило. Хотя времени у нас осталось только на один глоток, — ответила она с улыбкой, означавшей, конечно же, всего один.
Потом ты отошел, чтобы наполнить бокалы — специальное угощение перед долгим вечером с бисквитами.
* * *
Почти четыре тридцать. Вечеринка давно закончилась — утро «после вчерашнего» только начиналось. В спальне становилось светлее: стены, шкаф, туалетный столик, стулья, все теперь стало видно. Мэри еще спала. Осторожно, чтобы не потревожить ее, ты встал, оделся и отправился вниз, в кухню. Ты остановился на секунду-другую, словно не понимая, зачем сюда пришел, потом, улыбаясь сам себе, открыл заднюю дверь и вышел.
Первый свет раскрашивал деревья, сад и соседние дома — весь мир. Каждая секунда приносила все более явственное подтверждение существования вещей. Их победы. Первый свет пронизывал тебя с радостью,’с надеждой. Ты вышел на середину лужайки и там, поднимая стакан, который прихватил в кухне, произнес тост:
— Еще один день, еще один шанс.
С каждым мгновением солнце светило все ярче. Грязи не было. Ты ясно видел во всех направлениях — ни следа грязи. Ни пятнышка.
С исчезновением последних звезд, пока грязь снова не начала просачиваться, ты получал ориентир от раннего утреннего света. Его ясности, его чистоты. Затем ты вновь наполнил стакан: тост за все и вся на Земле — и везде за ее пределами.
Глава 4
Элиз пристально смотрела на тебя сверху. На воздухе. В свете дня. В саду. Небо — над ней.
— Папа? — спросила она.
Ты пытался держать глаза открытыми. Ты лежал на лужайке, рот пересох настолько, что говорить просто невозможно. Тебе было холодно — а солнце светило. Ярко.
— Папа?
Ты приподнялся на локте и на мгновение почувствовал тошноту.
Элиз все еще смотрела на тебя. Если бы ты внезапно встал, она бы испугалась. Было трудно следить за выражением ее лица — приходилось все время фокусировать глаза.
Она стала отворачиваться.
— Элиз… — удалось тебе сказать. Она стояла неподвижно.
— Элиз… Доброе утро, — улыбнулся ты. — Доброе утро, — повторил ты, садясь, чтобы сравняться с ней ростом.
Она увидела, как бутылка из-под бренди скатывается с твоих колен.
Вы оба посмотрели на нее.
— Она все равно была пуста! — заметил ты с улыбкой.
Девочка не ответила.
— Я встал рано, чтобы увидеть рассвет, — продолжил ты объяснение. — Было немного прохладно, и я… — Ты сделал неопределенный жест в сторону бутылки.
Наконец она спросила тебя:
— Папа, у тебя все хорошо?
— Да, конечно. У меня все хорошо. Все хорошо.
Она не отодвинулась, но бросила взгляд в направлении дома.
— Мама еще не встала? — спросил ты мгновение спустя.
Элиз покачала головой. — А Том?
— Нет, — ответила она почти неохотно, как будто ты пытался силой вытянуть из нее информацию.
— Давай тогда сохраним это в секрете, а? — предложил ты, показав на пустую бутылку.
Она смотрела себе под ноги.
— Секрет, — повторил ты. — Понимаешь? Ты встал, немного неуверенно. И снова молниеносное чувство тошноты.
Вдвоем вы вошли в дом, ты нес бутылку от бренди.
— Останься в саду и поиграй, если хочешь. Позавтракаем позже.
Сначала Элиз не ответила, потом кивнула.
— Хорошо.
— Или съешь чего-нибудь прямо сейчас? — спросил ты ее. — Кукурузных хлопьев? Бутерброд с медом?
Когда она покачала головой во второй раз, ты забеспокоился.
— Кусочек шоколада?
Ты что, пытался подкупить ее? Она вновь покачала головой.
— Нет, спасибо.
— Секрет, помнишь? — снова напомнил ты.
— Да, папа.
Элиз повернулась и пошла назад в сторону сада. Ты быстро поставил пустую бутылку в глубину буфетной полки рядом с раковиной. Сойдет как временная мера — в мусорном ведре она слишком бросалась бы в глаза. Ты собирался подняться наверх и лечь в постель, пока Мэри не проснулась. Было все еще довольно рано.
Ты только начал подниматься по лестнице, когда увидел ее.
Мгновенная пауза, потом ты сказал:
— Привет, я как раз шел тебя будить. На улице чудесный день.
Она уже оделась, но, вполне возможно, встала совсем недавно. Поверила ли она тебе? Как бы там ни было, это не совсем уж ложь: день и вправду чудесный, и разбудить ее, чтобы сделать сюрприз, совсем недурная мысль.
— Элиз уже в саду, играет… и я подумал, что неплохо бы позавтракать на лужайке. Представляешь?
Мэри не ответила. Ты повторил:
— Сегодня чудесное утро.
— Когда ты встал? — неожиданно спросила она.
— О, совсем недавно. Примерно с час назад. Было так красиво, что я не смог остаться в постели. Я постарался не разбудить тебя, — добавил ты.
Поскольку Мэри не ответила, ты снова улыбнулся. Несколько секунд вы оба стояли совершенно неподвижно, ты у подножия лестницы, она — на три или четыре ступени выше тебя.
— Ну тогда ладно, — в конце концов сказал ты. — Petit dejeuner surl’herbe?
[2] Детям понравится.
Мэри начала спускаться по лестнице — и еще до того, как тебе удалось остановить себя, ты попятился от нее, хотя почти сразу же пришел в чувство. Сделал шаг вперед, протянув доверительно руку, чтобы помочь ей сойти с нижних ступеней, как будто из кареты.
— Надеюсь, вы окажете мне честь позавтракать со мной, мадам?
Секундное сомнение, а потом, улыбнувшись, она грациозно склонила голову.
— Вы так любезны, сэр.
— Может быть, небольшая прогулка по саду, пока готовится завтрак?.. Там все на своих местах. Я постарался, чтобы вам было удобно, — продолжил ты, проводя ее через кухню. — Для неба я выбрал цвет голубого моря с несколькими легкими облачками, чтобы разнообразить картину… — ты сделал театральную паузу, на мгновение, как будто в поисках mot juste
[3], — …слишком уж подавляющая роскошь. Смею надеяться, что это подойдет.
Мэри улыбалась.
— Погода великолепна, излишне даже говорить.
— Конечно. — Теперь она уже почти смеялась.
— Я разместил здесь несколько каменных изгородей, чтобы застраховаться оттого, что нас потревожат, а также немного цветов, лужайку и небольшое дерево. Чтобы подчеркнуть дух этого места, я взял на себя смелость предложить спокойное окружение пригорода — несколько домиков на заднем плане, пение птиц, звук газонокосилки и так далее. Надеюсь, вам будет приятно. Теперь вы стояли перед задней дверью.
— А сам завтрак? — смеясь, поинтересовалась Мэри.
— Я как раз собирался к этому приступить, — ответил ты с напускной сварливостью. — Я только час как проснулся! — Затем чуть более оживленно: — Я поставлю чайник, покаты проверишь, как там дети.
Мэри вышла в сад и ты расслабился.
По мере приготовления завтрака, однако, наступил упадок — и ко времени, когда послышалось, как хрустящие квадратики «Шреддиз» тарахтят по тарелкам, ты уже чувствовал себя весьма неважно. Все вокруг казалось выкрашенным в серый металлик, да и в душе будто бы царил тот же цвет. Поэтому, прежде чем угостить семью, ты угостил себя — и быстро. Бренди. И щедро. Дважды, оба раза без тоста (оставим для завтрака, подумал ты со смешком).
Металл растворился, кухня и сад за окном снова стали цветными, как будто напились солнечного света.
После завтрака ты почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы сходить за воскресными газетами.
— Не хочешь пройтись со мной? — спросил ты Элиз.
— Да, папа.
Это были прекрасные десять минут до магазина, а по дороге назад вновь начал подступать упадок. Ты продолжал идти. Элиз рассказывала тебе о разных зверушках в ее классе: хомяк, котенок, два кролика, — когда ты неожиданно осознал, что все вокруг тебя стало еще более серым, еще более металлическим, чем раньше. Ты чувствовал, что горишь, как будто солнце устроилось где-то у тебя внутри и его свет стремится прожечь кожу.
Вдруг ты ощутил потребность разорвать себя, раскрыть, разлить цвета на камни мостовой, на деревья, забор, почтовый ящик, а потом упасть обессиленным навзничь, чтобы свет из глубины тебя залил все небо своей ослепительностью.
Ты крепко схватил дочь за руку. Она как раз подходила к концу списка своих зверушек:
— …и ежик. Ой, папа! Больно! — Она выдернула ладошку.
— Извини, Элиз. — Ты неуверенно встретился с ее взглядом. — Я…
— Не любишь животных? — спросила она, снова беря тебя за руку.
— Некоторых, — ответил ты. — Вообще-то многих, если правда.
Здесь вам нужно было перейти улицу — поэтому она взяла тебя за руку?
Вы оба подождали на краю тротуара, пока мимо проехал фургон.
— А каких больше? — продолжила она опрос, когда вы стали переходить через дорогу.
— Ну… — Ты сделал выразительный жест. — Понимаешь…
Отпустит она твою руку, когда вы перейдете на другую сторону? Ты не хотел обидеть ее. И продолжил:
— Разных… Некоторых…
Отпустит?
— Больших?
— Да. Больших.
Вы пересекли улицу, ее рука все еще была в твоей. Чувство облегчения.
Это было воскресное утро; вы с дочерью шли по улице. Ты только что купил воскресные газеты и нес их домой, чтобы прочитать там с женой. Все было хорошо. Все было отлично.
— Больших, — повторил ты. — Лошадей, жирафов, слонов, но больше всего, — ты сделал паузу, — гиппопотамусов.
Элиз посмотрела на тебя.
— Ты хочешь сказать, гиппопотамов? — совершенно серьезно поправила она тебя.
— Я знаю, что я хочу сказать, юная леди. Латинский язык: гиппопотамус. И они валяются в грязи. Как в песне.
— В песне про грязь?
Ты начал петь:
Грязь, грязь, прекрасная грязь,
Что даст тебе больше прохлады сейчас?..
К конце первого куплета ты пел уже очень громко и недоумевал, почему Элиз к тебе не присоединяется. На самом деле она не сказала вообще ни слова — даже после того как ты закончил. Тебе потребовалось совсем немного времени, чтобы покрыть своей грязью всех ее зверушек — кроликов, котов и хомяков.
— Увидимся, папа! — выкрикнула она, поворачивая за угол в сторону сада, когда ты заходил в дом. Ты отпустил ее руку задолго до конца песни — так легче махать руками в такт музыке.
Во время спартанского обеда — ни джина с тоником, ни вина, ни бренди в конце (по твоему предложению, чтобы убедить себя в том, что пить или не пить — для тебя нет никакой разницы) — ты сидел, улыбался и отпускал шутки. Много шуток. «Наказания» — сын и дочь — смотрели друг на друга, вы с женой смотрели друг на друга. Солнце светило ярко. Цвели цветы. Трава зеленела. «Наказания» росли, и тебе приходилось измерять их едва ли не каждые несколько минут. Мэри улыбалась; ты продолжал улыбаться и шутить.
Потом вы сидели в шезлонгах, ты не пил, и этого было достаточно, чтобы считать себя полностью при деле. Время от времени Мэри поглядывала на тебя, чтобы проверить, насколько ты старательно «работаешь» — на самом деле так и было. А когда ты ловил ее взгляд, она тебе улыбалась.
Мэри любит трудиться, у нее в саду все цветет. Через несколько дней, после того как вы переехали в этот дом, она начала выкладывать сад в форме буквы «Н»: две лужайки, обрамленные клумбами. С тех пор ей всегда удавалось, даже посреди зимы, иметь немного разноцветья на Н-образных клумбах. Когда один участок увядает, другой уже готов заменить его — что-то вроде эстафетной гонки с весной. Шесть весен наступило с момента переезда сюда, хотя и не без потерь во время сильных морозов. Но какой бы ни была погода, если надо — Мэри всегда была там, в перчатках и галошах. Неужели она верит, что если в какой-то момент на клумбах нет чего-то зеленого, то гонка проиграна и весь сад погиб?
— Ну, — Мэри подошла к тому месту, где ты сидел, — поможешь нам?
Ты улыбнулся и ответил, что тебе очень удобно, спасибо.
— Вспомни Святую Книгу, — предостерегающе произнес ты. — Шесть дней будешь трудиться и делать свою работу, но на седьмой…
— Не волнуйся, я просто хочу тебе кое-что показать. Тебе только нужно посмотреть и умилиться, какая я умница и какие у меня золотые руки. И все.
Не так уж много. Ты ответил, что будешь через несколько минут.
— Да ну же, давай сейчас, — продолжала уговаривать она.
— Что такое?
— Сюрприз. Пойдем!
Она потянулась к тебе, и, совершенно не подумав, ты грубо оттолкнул ее руки.
— Через несколько минут! — рявкнул ты. Потом, поняв, что натворил, ты повторил чуть нежнее:
— Я сейчас приду.
Ты улыбнулся и попробовал взять ее за руки. Мэри сделала шаг назад.
— Ублюдок! — тихо произнесла она.
— Что с тобой случилось? — требовательно спросил ты. Тон долгого страдания в этом невысказанном «сегодня» довольно безжалостно модулировал твой вопрос, в котором подразумевались шесть лет терпеливого понимания с твоей стороны и упорных капризов — с ее. Мэри разозлилась.
— Я ведь не многого прошу, правда? Несколько мгновений твоего бесценного безделья.
Затем, как ты и ожидал, она замолчала.
— Извини, Моррис.
— Все нормально, — ответил ты с утомленным великодушием. Ты улыбнулся бессильно, как обычно, потом продолжил: — Давай посмотрим на твой сюрприз, что ли?
Ты встал с кресла и, предложив ей руку, начал пробираться через лужайку к правому углу сада, где «наказания» уже копались в грядке. Мэри говорила что-то насчет того, что это хороший сюрприз, совершенная неожиданность, и что она…
Но тебе становилось все сложнее ее слышать. Как будто с момента, когда вы тронулись в путь, кто-то постепенно уменьшал громкость звука в саду.
Вы продолжали идти.
— Мэри! — выкрикнул ты и схватил ее за руку. Она обернулась на тебя. В твоем лице явно просматривалась паника. Все словно замедлило ход. Требовались усилия, чтобы переставлять ноги — одну за другой; ты почувствовал себя таким тяжелым, как будто давление воздуха или гравитация вдруг резко выросли.
Она что-то говорила тебе; ее губы шевелились, но ты ничего не слышал. Рука ее стала обхватывать тебя за талию — медленно, утомительно. Стало трудно дышать; каждый вздох — все более и более тяжкое усилие.
К тому времени когда вы дошли до «наказаний», ты уже сражался за каждую каплю воздуха. Медленно, очень медленно, дети повернулись к вам. Челка Тома неимоверно долго не ложилась на место. Чтобы дышать, тебе пришлось распустить галстук и расстегнуть верхние пуговицы рубашки.
Губы Мэри снова двигались. Ты попытался разобрать, что она говорит. Она показывала на клумбу, однако ты думал лишь о дыхании. Том и Элиз отодвинулись в сторону, чтобы ты мог лучше видеть.
Что-то там было в земле, в грязи, что-то, пытающееся зарыться назад в почву, подальше от солнечного света и воздуха.
Том поднял совок и деловито раскапывал землю, чтобы представить то, что там было, всеобщему вниманию.
А ты чувствовал, что вот-вот потеряешь сознание от недостатка кислорода.
Каждый раз, когда создание почти оказывалось на поверхности, почва вдруг медленным движением вновь обрушалась на него. Элиз тоже принялась копать, потом и Мэри.
У тебя больше не было сил еще раз набрать полные легкие воздуха. Ты повернулся и бросился к дому — задыхаясь, согнувшись почти пополам.
Коктейльный шкафчик был закрыт. Где же ключ?
Внутри, за стеклом, ты видел большую бутылку джина. Твои пальцы скользнули вдоль стеклянной плоскости; ты стоял на коленях, пытаясь открыть дверцу. Где же ключ?
Там было три бутылки: джин, бренди и водка. А ключа нет. Ты задыхался, борясь с позывами рвоты.
Мгновение спустя вкус джина напоминал жидкий кислород. Давление моментально исчезло, ты снова мог дышать. Будто в первые мгновения после того, как выныриваешь из воды, ты хватал воздух огромными глотками.
Затем ты обернулся и увидел входящую Мэри.
— О нет, Моррис! Нет! — выкрикнула она.
Но ты уже был настороже и отстранился от нее. Она не отнимет у тебя бутылку, по крайней мере сейчас.
Ты сделал еще глоток.
— Я умирал там, умирал, понимаешь? Мэри начала плакать.
— Мне нужно было выпить глоток, и все. Я не мог дышать, — добавил ты. — Теперь все хорошо.
— Глоток! — воскликнула она. — Моррис, ты выпил почти полбутылки. И на тебе везде кровь…
Она снова начала плакать.
Полбутылки? Нет, меньше. Хотя твои руки были в крови — ты разбил стекло коктейльного шкафчика.
«Наказания» последовали за ней и теперь стояли в проеме большого, от пола до потолка, французского окна.
— Мама вернется через минутку. — Мэри повернулась к ним. — Папа порезался. Сейчас мы промоем рану и наложим повязку.
Однако Элиз уже была в комнате. Она стояла в нескольких футах и пристально смотрела на тебя. Слишком испугалась, чтобы говорить?. — Я хотел пить, ведь так жарко, понимаешь? — объяснял ей ты.
Она продолжала смотреть на тебя. Молча. Ты хотел еще выпить — но не сейчас, пока она здесь стоит, не на фоне такой тишины. Если она повернется и уйдет, так и не сказав ни слова…
— Элиз, — позвал ты ее. — Элиз, — позвал ты громче, но она уже ушла.
Ты так и застыл, глядя на место, где стояла дочка, пока Мэри брала у тебя бутылку. Потом она повела тебя в кухню, чтобы промыть руку. После этого наложила немного мази, все время называя тебя дурачком, сплошной неприятностью. Она была проворной и очень нежной. Убедившись, что порез чист, перевязала его — не слабо, но и не туго.
— Так хорошо, — сказала Мэри наконец. В тот момент, когда она подняла голову, тебе захотелось поцеловать ее. В щеку. Стыдишься целовать ее в губы?
— Спасибо, — удалось тебе произнести нормальным голосом, выдерживая ее взгляд долго, как только ты мог, прежде чем отвести свой.
— Ну, — начала она, потом положила руку тебе на плечо, чтобы ты снова смотрел на нее. Улыбнулась и продолжила: — Ну, нам бы лучше собрать разбитое стекло — мы же не хотим порезаться, не так ли?
Мэри подалась вперед и раскрыла объятия. Ты обнял ее, и несколько секунд вы вдвоем стояли молча — твоя голова у нее на плече.
Десять часов. «Наказания» в постели, им пришлось гораздо раньше пожелать спокойной ночи папе, который все еще не очень хорошо себя чувствовал после того, как так сильно порезался днем. Том спросил, много ли ты потерял крови и сколько тебе нужно потерять, чтобы умереть. Ему было интересно, чувствуешь ли ты, что теперь весишь меньше. Элиз дотронулась до твоей ладони, когда потянулась поцеловать тебя; ты не уверен, сделала ли она это случайно или нет; затем она пожелала спокойной ночи и немедленно вышла из комнаты.
Мэри внизу смотрела телевизор.