В конце концов я начал петь вслух. Не для того, чтобы поддержать бодрость духа, как положено храбрецам, а просто потому, что начал погружаться в безумный мир, где реальность отступает перед фантазиями. Мне казалось, что я дома готовлю кофе, мурлыча приятный мотивчик: поставил чайник, насыпал в чашку растворимый кофе и сахар, налил молока. В глубине сознания я понимал, что уютная сценка — всего лишь мечта, но был убежден, что не могу оказаться запертым в чреве зловещего города, где меня ждет смерть в темных коридорах.
И вдруг ко мне рывком вернулся разум.
Я совершенно не помню последовательность событий, которые произошли в следующие несколько минут. С большим трудом мне удалось предположить, что именно случилось. Я отчетливо помню первые мгновения: меня накрыл оглушительный грохот, а здание покачнулось и вздрогнуло, как при землетрясении. Затем я упал на пол, причем мне хватило ума надеть на голову каску. Последовал второй (как я узнал позже) взрыв. Вокруг дождем осыпалось здание: мне на голову падали кирпичи и отскакивали от каски. Думаю, я не получил серьезных травм только потому, что нищие строители использовали самые дешевые материалы. Кирпичи они делали из толченого кокса, пористые и легкие.
В стене передо мной появилась дыра; сквозь нее бил ослепительный дневной свет. Я мгновенно вскочил на ноги и бросился к ней. Из стен, из пола, повсюду торчали гвозди — они цепляли и кусали меня, словно острые звериные клыки. С потолка сыпались железные балки. И со всех сторон летели кирпичи и черепица. Из десятков царапин и ран текла кровь…
Я ринулся в дыру и приземлился в пыль снаружи. Там меня заметили рабочие, и один из них рисковал жизнью, чтобы оттащить меня подальше от рушащегося здания. Потом меня отвезли в больницу, где врачи обнаружили сломанную руку и множество порезов — некоторые довольно глубокие.
Я плохо помню, что произошло в конце. Картину спасения из Застенного города мне удалось составить из рассказов очевидцев, обрывков собственных воспоминаний и кошмаров. Мне она кажется весьма правдивой.
Безусловно, я никому не рассказывал, что на самом деле произошло внутри, — эти записи хранятся в безопасном месте и будут опубликованы только после моей смерти. Даже если их кому-то показать, они сочувственно поцокают языком, спишут все на психологическую травму и отправят меня к психиатру. Однажды я попытался все рассказать Шине, но быстро понял, что история ее тревожит, поспешно пробормотал: «Представляешь, какие шутки играет воображение в таких местах!» — и никогда больше к этой теме не возвращался.
Я успел сообщить рабочим о Джоне. Сказал, что он еще может быть жив под завалами. Они немедленно прекратили снос и разослали поисковые группы, но сумели найти только тела проводника и полицейских. Джона больше никто и никогда не видел. Все поисковые группы благополучно вернулись наружу, и я засомневался, что мой рассудок в порядке. Но раны и трупы моих компаньонов были серьезным тому доказательством.
Не знаю… Сейчас я могу лишь опираться на свои воспоминания. Полиции я сказал (и упорно придерживался этой версии), что потерялся, когда все участники группы еще были живы. Иначе как объяснить две смерти от гвоздей и непонятное повешение? Это я оставил на их усмотрение. Только сказал, что слышал последний крик Джона, а это — чистая правда. Мне абсолютно все равно, поверила полиция моим словам или нет. Я выбрался из проклятой дыры! Больше меня ничего не заботит.
Шина? С момента происшествия прошло семь месяцев. И только вчера я набрался смелости и обвинил ее в связях с Джоном. Она выглядела такой потрясенной и отрицала так яростно, что мне пришлось признать — между ними ничего не было. Я собирался заявить, что Джон признался во всем, но меня посетили сомнения. Правда ли он признался? Намекнул на что-то; вероятно, просто хотел меня разозлить. Может, страх, разбуженный ревностью, все домыслил за меня? Сказать по правде, я уже точно не помню, и мне тяжело жить с такой виной. Понимаете, когда меня спросили, где я слышал последний крик Джона, я указал место… Ну, мне кажется, я сказал, что надо раскапывать участок… В любом случае его не нашли, что неудивительно, потому что я… Ладно, сейчас не время для чистосердечных признаний.
Джон все еще там, господи! Меня не отпускает ужасное подозрение, что подземные руины Застенного города нашли способ поддерживать в нем жизнь — немного воды, крысы и тараканы. Голодающий будет есть даже землю. Может, он все еще там, в какой-нибудь глубокой нише? Что за ужасная, медленная пытка — держать в могиле живого человека? Хотя вполне в духе зловещего Застенного города маньчжуров.
Иногда по ночам, когда меня посещает прилив смелости, я иду в парк и прислушиваюсь — жду доносящихся из подземной тюрьмы приглушенных криков и просьб о помощи.
Порой мне кажется, что я их слышу…
ЖАН ДАНИЕЛЬ БРЕК
На крыле
(Пер. И. Колесниковой)
Жан-Даниель Брек родился во Франции, в Бордо. Он получил диплом учителя математики и пять лет работал в налоговом департаменте Данкирка, но в 1987 году решил заняться переводами и переехал в Париж, где живет и работает по сей день.
Большая часть его переводов относится к жанру хоррор, он работал над книгами таких известных писателей, как Клайв Баркер, Брайан Ламли, Рэмси Кэмпбелл, Грэм Мастертон, Дин Р. Кунц, Раймонд Е. Фейст, Дэвид Моррел, Чарлз Л. Грант и Гарфилд Ривс-Стивенс. Он переводил рассказы Стивена Кинга, Фрица Лейбера, Ричарда Матисона, Николаса Ройла и других авторов для антологии «Territoires de I\'Inquietude» под редакцией Алана Дореми.
«На крыле» — первый рассказ Брека, хотя публикации ему пришлось ждать целых пять лет. Для первого издания на английском его переводил Николас Ройл.
Под ногами хрустят сухие сосновые иглы, засохшие цветы умирают на земле, а в траве оглушающе стрекочут цикады. Так в Меригнаке начинается лето… Робин пробирался сквозь густые заросли. Он поцарапался о ствол ели, и пальцы были липкими от смолы. Никак не мог найти тропинку, ведущую к пруду. Каждое лето прошлогодняя дорожка зарастала травами всех видов. Из года в год тропа меняла маршрут и прокладывалась заново. Ее приметы путались в голове: вон та корявая сосна — это прошлогодний поворот или позапрошлогодний?
Робин остановился перед пятачком песчаной почвы с круглыми углублениями и улыбнулся. Он долгое время считал, что это следы загадочного лесного животного, которое иногда бесшумно его преследует. Но однажды увидел, как в песке купается воробей, и ему стало стыдно за свои глупые фантазии.
Робин узнал кучу сухих и поросших мхом ветвей; в нос ударил резкий запах смолы и хвои. Рядом стояла согнутая ветром сосна, и он поднырнул под нее, чтобы выйти к полянке. Соседний куст сухо хрустнул, и в небо неожиданно взметнулась черная птица. Впереди на солнце блестела поверхность пруда.
Он был один.
Робин в недоумении шагнул на крохотный пляж из серого песка. Снял теннисные туфли и попробовал воду. Затем не торопясь осмотрел пруд и каждое дерево на берегу. Никого. Где все? Где Джерард и Мишель? Уже не в первый раз они решили заняться чем-то вдвоем, а ему не сказали. Он чувствовал себя одиноким, глупым и ничего не понимал. «Придурки, — тихо произнес мальчик и сразу устыдился своей грубости. — Все равно меня никто не слышит. Тут никого нет. Никого!» Он прошелся по пляжу и заметил следы босых ног на песке: они были здесь, сегодня утром или вчера, но ничего ему не сказали. А сегодня, в первый день каникул, их тут нет. Робин никогда не решался прогуливать школу.
Он быстро разделся, положил футболку и шорты на камень рядом с кедами, зашел в воду и поплыл к середине пруда. Там остановился и едва шевелил руками, чтобы держаться на плаву. Он почти ожидал, что из-за кустов вот-вот выскочит Джерард или Мишель, схватит его одежду и бросит в воду. Они оба умели плавать и могли догнать его за пять секунд. Сам Робин плохо плавал.
Один раз, доведенный непрерывным злым поддразниванием, он попытался нырнуть. На другой стороне пруда стоял тридцатифутовой валун. С него Робин и прыгнул, закрыв глаза. Выходя из воды, он заметил, что поранил правую ногу. Когда круги на воде полностью разошлись, на дне стал виден ржавый железный брус.
На волнах играли яркие блики солнца, и Робин прикрыл глаза. На его закрытых веках танцевали белые пятна. Мягкое тепло солнца и кусачая прохлада воды по очереди ласкали его бока и ноги; мальчика несло медленным течением по прудику к какому-то таинственному берегу. Он представлял себя закутанным в кокон и отделенным от внешнего мира. Иногда иллюзию нарушал легкий бриз и тихий шорох сосен, но и тот быстро затихал. На внутренней стороне век продолжался бесконечный балет световых пятен. Вдруг мальчик почувствовал чье-то присутствие и открыл глаза. На него упала черная тень. Он закричал, закрыл лицо руками и нырнул под воду. Когда вынырнул, ворона уже улетела.
Робин поставил на место велосипед, аккуратно закрыл дверь гаража и вошел в дом. Волосы еще не высохли, и он остановился, чтобы просушить их руками. Приземистый дом так искусно прятался за соснами, что незнакомый человек мог вообще не догадаться, что он тут. Родители еще не вернулись, а ключа у Робина не было. Он присел на землю, сгреб кучку сосновых игл и начал сплетать их в венок. Иголки гнулись либо ломались, и вскоре он отбросил их прочь.
Мальчик поднялся и обошел дом. Окно в его комнате оставалось открытым. Он оперся на росшую рядом сосну и задумался. Получится ли?.. Внезапно принял решение, повесил полотенце на ветку и начал карабкаться. Через несколько минут он уже сидел на ветви, которая тянулась к окну, — отец каждую весну ее подрезал. Сидя на корточках на подоконнике, он оглядел тщательно заправленную постель, книжный шкаф с потрепанными от многочисленных читок книгами и ящик с игрушками, к которым он давно не прикасался.
Робин представил, как удивятся его родители: войдут в дом и будут гадать — неужели его оставили взаперти на полдня? Затем вспомнилось, как отец говорил о необходимости спилить дерево. Мальчик достал из книжного шкафа книгу и спустился вниз. Расстелил на ковре из опавшей хвои полотенце и улегся читать.
Его разбудил крик пролетавшей птицы. Нет, это гудок машины родителей. С наигранным весельем они задавали вопросы сыну, от которых тот ворчливо отмахивался.
Робин зашел на кухню и налил себе стакан ледяной кока-колы, а родители уселись перед телевизором. Соблазнительно одетая женщина перерезала горло наряженному в смокинг принцу, пока детектив делал в блокноте заметки. Una paloma blanca. Робин ушел в свою комнату.
Ветка рядом с окном так и дразнила его. Неужели он действительно сюда взобрался? Мальчик выглянул из окна, и у него закружилась голова. Не зная, чем заняться, он подошел к ящику с игрушками и рывком открыл его. Что-то бледное и волосатое упало ему на лицо, и Робин отпрыгнул в сторону. С колотящимся сердцем разглядел лежавший на полу парик. Три или четыре года назад, он точно не помнил, их учитель решил устроить в конце года спектакль. Одетые херувимами дети бестолково толкались на сцене, а из зала на них любовались счастливые родители. Тем летом Джерард и Мишель, которые переходили в среднюю школу, без устали дразнили его «маленьким ангелом».
Он закинул парик обратно на полку и закрыл ящик. Ему больше не хотелось играть. Робин открыл взятую с книжного шкафа книгу и только тогда заметил, что мать вошла в комнату.
— Что случилось, Робин?
— Ничего.
— Куда ты сегодня ходил? На пруд?
Мальчик что-то промычал.
— Отвечай нормально. Опять ходил со своими друзьями?
Слово «друзья» мама произнесла крайне сухим тоном.
Робин молчал.
— Ну, отвечай же.
— Нет, я ходил один.
— Очень хорошо, мне так больше нравится. Встречайся с ними пореже. Так будет лучше. Ведь они старше. Может, тебе стоит поискать друзей среди ровесников? Например, Антойна?
«Который все еще играет в солдатики», — подумал про себя Робин. Он лег на кровать и открыл книгу.
— И будь добр, не разваливайся на кровати. Сколько раз тебе говорить?
Робин с ворчанием поднялся, пересел в кресло и уткнулся носом в книжку.
Мать наклонилась, чтобы поцеловать его, и мальчик смущенно заерзал. Длинные черные волосы занавесью упали ему на лицо, окутав душной темнотой. Мама пробормотала что-то неразборчивое и вышла из комнаты.
Он неподвижно лежал на спине на волнах, но свет исчез. Поверхность воды отражала слепые тени беззвездной ночи. Робин широко открыл глаза, но не мог ничего разглядеть: темнота казалась сплошной. Тишина. Где-то глубоко внутри торопливо стучало сердце, но пульс не долетал до мозга. Вспышка. Крохотный проблеск, и из темноты выделился черный силуэт. Ворона приземлилась ему на грудь.
Робин не двигался. Даже если бы он захотел столкнуть ворону, он не смог бы пошевелить рукой. Ледяной луч света сверкнул в глазу птицы; ее клюв стучал по горлу мальчика сухими торопливыми поцелуями, которые становились все сильнее и болезненнее. По груди потекла горячая жидкость. Ворона подняла окровавленный клюв, издала резкий крик и снова вгрызлась в подставленное горло.
Робин проснулся в холодном поту и с трудом подавил крик. На дереве за окном что-то шевелилось? Вскрикнула птица? Дрожа, мальчик поднялся и подошел к окну. Никого. Но когда он опустил глаза, то увидел на ветке глубокие царапины.
Он вернулся к кровати и заметил, что разорвал ногтями наволочку, — на подушке лежало несколько белых перьев. Робин затряс головой. Может, он еще спит? Под его взглядом перья темнели, дрожали, и казалось, они вот-вот улетят. Мальчик прикрыл на миг глаза. Когда он их снова открыл, перья исчезли. Дыра в наволочке осталась, но перьев не было.
Может, сказать родителям? Робин приоткрыл дверь комнаты, но не вышел. В гостиной внизу все еще горел свет. До него донесся голос матери:
— Конечно, нельзя его запирать здесь на весь день, но мне бы хотелось, чтобы он перестал водиться с этими хулиганами. Ты же знаешь, что случилось прошлой весной в школе.
Ответ отца он не услышал.
— Ну конечно! Ты хочешь сказать, что в их возрасте вел себя так же?
Снова неразборчивое бормотание.
— Нет, он ходил на пруд один, и не думаю, что он соврал. Он просто выглядел раздраженным. К счастью, мне кажется, они больше не хотят с ним дружить. В любом случае, мне говорили, что они встречаются у пруда по вечерам и… и…
Робин больше не слушал упреки матери. Значит, Джерард и Мишель ходят на пруд по вечерам, а не днем. И больше не хотят с ним играть.
Он снова улегся в кровать. Сегодня уже ничего не поделаешь, но завтра… Завтра…
Родители работали весь день, и когда Робин проснулся, он был в доме один. Мать подошла поцеловать его перед уходом, но мальчик притворился, что спит. У него и мускул на лице не дрогнул, когда ее темные длинные волосы погладили его по горлу. Робин быстро проглотил завтрак и направился в гараж. Сегодня он решил не брать велосипед, а отправиться гулять пешком.
Он нашел холщовую сумку и наполнил ее галькой. Когда она стала достаточно тяжелой, мальчик направился к пруду. До лесной дороги он добрался легко, а затем начал помечать путь. К полудню достиг зарослей и задумался: тропинку еще не протоптали, и другим ребятам придется смотреть под ноги, чтобы найти дорогу. Вдруг они заметят его отметины? И тут его осенило. Он вскарабкался на дерево и сделал ножом зарубку на суку. По дороге к пруду Робин сделал еще около дюжины таких пометок.
Глядя на воду, он обошел пляж. Ему казалось, что из-под спокойной поверхности за ним кто-то следит. Посередине пруда плавал темный силуэт. Плавал? Нет, это было отражение кружившей над головой вороны. Робин в тревоге спрятался за куст. Птица без устали описывала безупречный круг и время от времени издавала пронзительный крик.
Робин сам не понимал, почему его пробирает дрожь, но поспешил вернуться по своим следам домой.
— Ты уже уходишь?
— Да.
— Может, посмотрим вместе телевизор?
— Нет. Я уже видел этот фильм.
Робин заторопился наверх. До него долетали обрывки разговора из гостиной.
— Специально раздражает меня…
— Надеюсь, он сделает, как ты хочешь. Ведь ему уже двенадцать…
Мальчик закрыл дверь своей комнаты и прислонился к ней спиной. Ничего. Не тратя понапрасну время, он подошел к кровати, натянул на подушку свою пижаму, прикрыл одеялом, а чтобы дополнить иллюзию, положил сверху ангельский парик. Затем отступил на шаг и оценил впечатление. Сойдет. Тихонько открыл окно, перебрался на ветку, спустился по стволу дерева на землю и вышел со двора. Приближались сумерки — кусты и деревья постепенно наливались тенями.
Свернув с лесной дороги, Робин без труда нашел свои отметины, но ближе к полянке уже пришлось освещать путь фонариком.
Подойдя к зарослям у пруда, он услышал крик и замер. Что случилось? Он осторожно двинулся вперед; по дороге взбирался на деревья, чтобы найти оставленные днем зарубки. Вскоре от пляжа его отделял последний куст. В полутьме там двигались какие-то тени. Сдавленный вскрик, звон разбитого стекла, визгливый тонкий смех… Робин щурился, но не мог ничего разобрать в темноте. До него доносились только обрывки слов и нечленораздельные выкрики.
Мальчик сделал шаг влево и внезапно вскрикнул. Ворона бросилась ему в лицо и разодрала когтями и клювом кожу. На пляже воцарилась непродолжительная тишина; вскоре ее нарушили удивленные выкрики. Робин бросился бежать, задыхаясь от запаха птицы. Он слепо продирался сквозь лес.
Мальчик сам не знал, как выскочил на лесную дорогу. Крики за спиной затихали; должно быть, преследователи отстали.
Замедляя шаг, он добрался до дома. Родители все еще смотрели телевизор, и Робин старался вести себя как можно тише, пока взбирался по дереву и залезал в окно спальни.
Кровать была пуста.
Мальчика охватило ощущение падения в бездонную пропасть. Наверное, мать зашла проверить, как он спит, и обнаружила подмену. Бессмысленно делать вид, что ничего не случилось. Он открыл дверь и начал спускаться по лестнице; стекавшие по щекам вперемешку с кровью слезы оставляли во рту горький вкус.
По стенам и мебели плясали блики от телевизионного экрана, а в углах комнаты притаились глубокие тени. Лицом к телевизору, спиной к нему сидели отец с матерью и кто-то третий. Кто это? Незнакомец почувствовал, что на него смотрят, повернулся к Робину, затем обменялся взглядом с его матерью. Она кивнула в ответ, и тот встал.
Робин, как парализованный, стоял на пороге гостиной. Тот, другой, в его пижаме, приближался. Мальчик не хотел смотреть на его лицо. Некто остановился перед ним и протянул руку к горлу. Робин почувствовал, как смялась его плоть. Он вскинул руку — ее покрывали окровавленные перья. Его затрясло на краю бездны из теней. Подброшенные в воздух небрежным жестом перья медленно взлетели. Несколько мгновений они парили слабо перемигивающимися звездами в угасающем бархатном небе, а затем наступила темнота.
ДЖУДИТ Л. КОМО
Жар-птица
(Пер. В. Лушникова)
Джудит Линн Комо родилась в Вашингтоне, округ Колумбия, и занимается только писательским трудом. Ее интересуют старинная музыка, английские романы XVII и XIX веков, антропология и, конечно, «все мрачное и ужасное».
С 1987 года ее проза публиковалась в таких журналах и антологиях, как «Grue», «Haunts», «Twisted Night Slivers», «Dreams & Nightmares», «The Women Who Walk Through Fire», «Women of the West», «Borderlands II» и «The Year\'s Best Horror Stories». Ее первый роман назывался «Пейзаж с привидениями» («Haunted Landscapes»).
«Жар-птица» — это динамичный сплав детектива с триллером, от которого у вас ладони вспотеют…
Главное — концентрация внимания. Если хочешь справиться с задачей, забудь обо всем другом. Отныне я — Жар-птица, парящая над собственным пеплом.
Не обращая внимания на пот, заливающий лицо, я стою перед стеной в зеркалах, едва касаясь рукой балетного станка. Раз за разом поднимаю вверх колено и подвожу его к носу, потом очень медленно выпрямляю ногу и тяну носок к потолку.
Техника, линия, гармония и равновесие являются классическими элементами моего танца. Балет — это праздник тела, доведенного до совершенства инструмента, и торжество суровой дисциплины, благодаря которой рождается мастерство движения. Отталкиваясь от поручня и скользя к центру холодной, погруженной в тишину студии, я стараюсь думать исключительно о танце.
Как хочется сделать вид, что сейчас не четыре часа утра, я вовсе не измучена и что мне не грозят травмы из-за чрезмерных нагрузок. Встав на пуанты, делаю десяток безумных фуэте, вращений на одной ноге, от которых голова идет кругом и нарушается восприятие действительности.
Как хочется выкинуть из головы события прошлой ночи и заполнить танцем пустоту в душе.
Удерживать равновесие помогают силы света и земного тяготения. Стаккато балеток по твердой древесине пола поглощает все мое внимание. Я заставляю себя забыть, но, даже когда мое тело, преодолевая изнеможение, врывается в сферу высшего блаженства, я вспоминаю…
…всегда один и тот же сон: я бегу по длинному полутемному коридору в окружении призрачных голубых фигур. Кровь пульсирует в висках и почти заглушает звуки наших тяжелых ботинок, когда мы приближаемся к обшарпанной металлической двери в конце коридора. Среди гневных криков и шумной сутолоки дверь внезапно распахивается. (В этой части сна я отчаянно пытаюсь проснуться, настолько невыносимо зрелище, которое предстоит увидеть.) Мои пронзительные крики из сна проникают в подсознание. Я вскакиваю на ноги и просыпаюсь, охваченная слепым страхом.
Этот сон — отголосок другой стороны моей жизни. Для большинства танцоров двойная жизнь неизбежна. Прежде всего — великая страсть к танцу, но, если ты не ведущий исполнитель в труппе, всегда есть работа на полный день, которая позволяет платить за жилье и балетки.
Когда не танцую, я работаю на город в составе тактической штурмовой команды, которую полицейское управление Детройта за глаза именует «Полицией психов». Нас привлекают, если правонарушители баррикадируются. Нередко это люди с психическими расстройствами. Отсюда и прозвище.
Меня зовут Джулианна Кристина Ларкин. В танцевальной студии я — просто Джулианна, а в полицейском управлении — Шустроножка или Леденцовая Фея (клички, конечно). Первое время парни из нашей команды осложняли мне жизнь, отпуская шуточки про балерин и грубо прохаживаясь по поводу моего пола. Теперь они зовут меня Ларкин, что весьма разумно с их стороны.
Когда я выезжаю на задание, меняются снаряжение и форма одежды. На работе вместо обтягивающего трико и балеток я ношу накладки из гибкой брони, прикрывающие мои грудь, спину и область паха, и тяжелые ботинки. Паукообразные наушники двусторонней многоканальной радиосвязи позволяют нам переговариваться. Имеется разное оружие: дробовик — для огня поддержки, автоматическая винтовка М16 А-2 — для ближнего боя, штурмовая винтовка 223-го калибра — для дальнего. Обычно я ношу А-2 — относительно легкую и эффективную. Также у команды есть гидравлические домкраты для взлома запертых дверей, системы заброски баллонов со слезоточивым газом и хитроумное приспособление, стреляющее взрывными устройствами для отвлечения внимания («громовспышки»).
Служба в тактическом подразделении полиции, как и балет, требует скорости, силы, выносливости и неукоснительного соблюдения расписания тренировок. Эти две, казалось бы, разные сферы вполне сопоставимы. В них-то я и блистаю. А вот овладеть навыками общения мне пока не удается.
Юность была для меня кошмаром. Девочки, которые уже в младших классах средней школы вымахали под метр восемьдесят, чувствуют себя прокаженными. Впрочем, после целого дня в школе, где сверстники демонстративно обходили меня стороной, а то и откровенно презирали, я попадала в танцевальный класс и превращалась в лебедя — моим длинным рукам и ногам все завидовали.
— Выпрямись, Джулианна! Тянись ввысь! — рявкала из дальнего конца студии мадам Джединов, стуча своим жезлом в такт музыке. — Выгни шею! Протяни руку!
Изящество и красота танца позволяли мне быть самой собой.
На жестоких улицах центральных районов Детройта тоже можно найти изящество и красоту. Но вместо радостного танца жизни это отчаянная и невыносимо прекрасная пляска смерти…
Моим первым заданием в полиции стал тип, который забаррикадировался в бедном и полном наркоты квартале в центре города. Когда я прибыла на место, здание было пришпилено к ночному небу прожекторами и окружено вооруженными полицейскими.
Лейтенант Стивен Брофи, командир моей группы и ветеран Вьетнама, отслуживший там два срока, заявил: «Я хочу, чтобы ты держалась сзади, юная леди. Проблемы на этом задании мне не нужны. И так забот полон рот, нянчиться с тобой некогда!»
Его сомнения в моей компетентности не раздражали, наоборот, я сама испытывала опасения. Все в управлении знали, что я получила место в команде, чтобы пресечь иски против города с обвинениями в дискриминации по половому признаку. Я подумала, что смогу проявить себя, когда придет время, но в тот момент трусила, как заяц.
Прилаживая свои радионаушники, я услышала пронзительный крик, доносившийся из окна квартиры на четвертом этаже: там что-то свешивалось с подоконника. Убрав волосы под каску, я увидела, что это ребенок — младенец. Его держали за лодыжку, и тельце опасно раскачивалось в десяти метрах над унылой пустотой двора.
Малыш кричал от ужаса, размахивая ручками и выгибая спинку. У меня замерло сердце. Через несколько секунд ребенка грубым рывком втянули в окно, и он исчез из виду. Но детский плач еще долго носился эхом в холодном ночном воздухе.
— Да-да, — произнес Брофи, сделав знак следовать за ним к грузовику с оборудованием. — У нас тут маньяк, малышка.
Он вручил мне тяжеленный гидравлический домкрат, который я должна была нести во время штурма, и мы присоединились к остальным членам команды для короткого инструктажа. Сведения оказались устрашающими. По неподтвержденным данным, в триста второй квартире находится психопат по имени Ральф Эспозито. Он взял в заложники свою бывшую жену и детей. Несколько ранее в квартире раздались выстрелы, после чего из окна вышвырнули предмет, в котором опознали голову несчастной женщины. Сколько выжило детей из шестерых, предположительно находившихся в квартире, неизвестно. Ситуация быстро ухудшалась, и теперь жизнь младенца, возможно единственного выжившего заложника, находится под угрозой.
Наша задача — полномасштабный штурм и уничтожение подозреваемого.
Мы прокрались в здание мимо десятка офицеров в форме и, затаив дыхание, целую минуту ждали в конце коридора четвертого этажа, пока лейтенант Брофи не дал сигнал двигаться дальше. В тот момент я была очень напугана, а события развивались так стремительно, что все произошедшее вспоминается мне в каких-то неясных очертаниях и всполохах.
Темно-синие фигуры протискиваются одна за другой по коридору. Еле слышное скольжение ботинок по линолеуму, и мы останавливаемся перед дверью триста второй квартиры. Я передаю домкрат Фреду Залуте — заместителю командира группы, вытаскиваю из-за спины свою А2 и снимаю ее с предохранителя. Дверь гнется и распахивается, звучат выстрелы, и Залута оказывается на полу, корчась от боли. Я понимаю, что он стонет, но слышу только стучащую в висках собственную кровь. Обнаженный человек, весь покрытый запекшейся кровью, наводит на меня винтовку (нет!), конец ствола вспыхивает светом, и что-то сильно бьет меня в плечо. Я начинаю падать, в полной уверенности, что уже мертва, но автоматически навожу красную точку своего лазерного прицельного устройства в середину лба безумца и быстро выпускаю очередь. Падая, я вижу, как макушку подозреваемого подбрасывает вверх и она разрывается на сотни осколков и капелек, которые веером летят во всех направлениях. Повернув голову, замечаю брызги темной крови, которая хлещет из моего развороченного плеча. Когда ударяюсь о пол, в голове крутится вопрос: «Где ребенок?» Затем — крики, суматоха, а я лежу раненная и ошеломленная, но пока еще не чувствую боли. Медики толпятся надо мной, поднимают на носилках, и мои глаза застывают на уровне странного предмета, который выглядит как кусок сырой говядины, пришпиленный к стене большой кухонной вилкой.
Время скручивается и растягивается, замедляется и ползет…
«Как странно, — думаю я, скользя взглядом по голубым венам, пронизывающим этот странной формы кусок мяса. Ручейки крови бегут вниз по грязной стене под ним. — Очень, очень странно…»
Люди говорят со мной, но я слышу только приглушенный голос полицейского в форме, который обращается к другому офицеру:
— Что за ублюдок! — говорит он, печально покачивая головой. — Всех поубивал. Содрал с младенца кожу живьем и пригвоздил его к стене вилкой прямо перед тем, как ворвалась команда спасателей. Каких-то пять минут могли его спасти. Вот досада…
Когда я начинаю визжать, санитар скорой помощи всаживает мне иглу, и я падаю в темноту.
Первое, о чем подумала, когда очнулась в больнице, — тот несчастный изуродованный ребенок, пригвожденный к стене. Я думала о нем каждый день в течение последних двух лет. Впоследствии узнала из отчетов, что у человека, которого я убила, давно были проблемы с психикой. Его выпустили из государственной лечебницы тем самым утром из-за бюджетных сокращений. Ральф Эспозито. От одного звука его имени в шее начинает колоть. Ребенка, которого он убил, как и свою бывшую жену и других пятерых детей, звали Кармелита. Такое музыкальное имя, полное смеха и обещаний. Оно все время звучит у меня в голове.
Месяцы потогонных занятий в танцевальной студии и спортзале полицейского управления привели мое плечо в норму. Я всегда справлялась с физическими нагрузками, которые давала жизнь. А вот голова по-прежнему беспокоит. Если бы мне только удалось выкинуть из своих снов образ того бедного ребенка — несчастной Кармелиты…
Парни из команды от всей души приветствовали мое возвращение на службу. Меня больше не считали назойливой персоной, которая получила работу из политических соображений и для поддержания необходимого имиджа управления полиции.
Лейтенант Фред Залута, также раненный во время штурма триста второй квартиры, стал моим защитником. Он настаивает, что я спасла ему жизнь, но ведь я просто делала свое дело. Ему известно, что я живу одна, поэтому они с женой приглашают меня на домашние семейные обеды с участием их троих детей по крайней мере раз в месяц. Мне нравится наблюдать за семейством Залута. Оно всегда в движении, не прекращаются ссоры и перебранки, но чувствуется, что каждый уголок их загроможденного дома светится любовью. Я росла в одиночестве. Дом моих родителей был холодным и тихим, с безукоризненно пустыми углами.
Командир группы лейтенант Брофи и двое других ее участников — Паркс и Чаннинг — относятся ко мне нормально, но мы не общаемся. Вообще после этой истории мы стали по-настоящему сплоченной командой, хотя принято считать, что эмоциональная вовлеченность опасна. Думаю, мы с Залутой напрашиваемся на неприятности, но я уже не могу представить свою жизнь без чудесных вечеров с его семьей и охотно рискну ради этого.
Когда начались сны о штурме триста второй квартиры, я спросила у Залуты, не думает ли он, что я сошла с ума.
— Не-а, — протянул он. Но поскольку, говоря это, Залута не смотрел мне в глаза, я поняла, что обсуждать эту тему ему нелегко. — Мы все видим сны. Когда-то я слышал, что единственный способ полностью избавиться от кошмара — это заменить его новым кошмаром.
— Ты тоже видишь сны?
— Да, конечно. Была одна операция, в семьдесят втором. Психопат скрутил несчастной старой леди голову и сделал ею два полных оборота, пока я стоял там с разинутым ртом. Меня долго мучила мысль, что, если б я не был таким зеленым и напуганным, мог ее спасти. Хотя этот сон приходит все реже. Постепенно станет лучше, Ларкин. Вот увидишь!
Я кивнула, расстроенная видом его поникших плечей и застывшим на широком лице унылым выражением, и решила больше не затрагивать эту тему.
Два года после штурма триста второй квартиры пролетели незаметно. Я делю свое время между работой в полиции и балетом, и это здорово. Пока я не открываю замок унылой квартирки, которую снимаю в центре. (Даже полицейские и балерины расходятся по домам.) Быть может, однажды я куплю занавески или кошку…
Пресса часто называет Детройт «городом убийств», а, с моей точки зрения, его центральная часть напоминает отвратительный организм, который болезнь поражает с космической скоростью, питаясь нищетой и гневом, царящими на улицах. Не знаю, существует ли действенное лекарство. Я лишь помогаю бороться с симптомами: бандами подростков, воюющих за районы сбыта наркотиков; психами, ошалевшими от крэка и «ангельской пыли»; вспышками семейного насилия. Автоматическое оружие вроде «Узи» и пистолетов «Беретта», оснащенных 100-зарядными барабанами, — обычное дело в неблагополучных кварталах. И предпочла бы иметь дело с забаррикадировавшимися бандитами, не поделившими рынки сбыта наркоты, чем с психами. Бандиты, как правило, быстро сдаются: они ценят собственную жизнь. А придуркам все по фиг: это делает их более коварными и опасными.
Какой бы ни была причина, все штурмы похожи: хорошо поставленный танец, который вряд ли станет рутиной. Это часть моей работы. Я ее люблю и ненавижу одновременно. Испарина и дрожь, нападающие за секунду до начала атаки, напоминают ощущения за кулисами перед выходом с танцем на публику. И волнующе, и страшно. Иначе не бывает.
Когда распахивается дверь квартиры, где засел очередной псих, у меня душа уходит в пятки. Ведь неизвестно, что там. Но когда вся команда бросается внутрь, мной овладевает ледяное спокойствие. Включаются интуиция и навыки. Так или иначе, все заканчивается в считаные минуты. После операции, как и после выступления в балетном спектакле, я испытываю чрезвычайно приятное чувство физической и эмоциональной удовлетворенности, которое между собой мы называем послегорением. Именно это ощущение управляет мной и заставляет работать на пределе возможностей, временами мешает судить здраво, но заставляет сердце замирать от радости — на несколько минут.
Залута говорит, что все гоняются за послегорением в том или ином виде. Думаю, он прав.
Меня беспокоит, что иногда я испытываю странное влечение к жестокости. Насилие, увы, является неотъемлемой частью работы полиции, но мало кто осознает присущее балету насилие человека над самим собой. Балерины выглядят хрупкими, похожими на фей созданиями, но это — иллюзия. Розовые атласные балетки и темные трико обычно скрывают ступни, похожие на сырой бифштекс, и безобразные хирургические шрамы, которыми иссечены деформированные колени и лодыжки.
Лично мне раны и боль внушают ужас, и тем не менее я продолжаю нестись вперед без оглядки. Не знаю, вероятно, со мной что-то не так. Я никогда не отличалась склонностью к самокопанию, но после того, что случилось прошлой ночью, все стало иначе. Я изменилась.
Вчера вечером я приняла душ и уже складывала в шкафчик свое обмундирование, как вдруг поступил вызов. Это странно, потому что обычно имеющиеся четыре команды работают посменно. Но пришлось ехать.
Когда мы прибыли к месту происшествия, было уже темно и чертовски холодно, как бывает только зимней ночью в Детройте. Большая толпа зрителей собралась на улице напротив многоквартирного пятиэтажного дома, отвратительного на фоне черного зимнего неба, залитого светом множества огромных прожекторов. Толпа была явно возбуждена, подобно морю, волновалась за сомкнутыми рядами офицеров полиции, которые с трудом поддерживали порядок.
«Они захватили мою маму!» — кричал молодой чернокожий мужчина в тонком сером свитере, пытаясь прорваться за заградительный барьер. Пожилая женщина, выкрикнув: «Господи, помоги!» — упала в обморок, исчезнув в колышущемся море тел.
Меня поразила одна странность: никто из людей на улице не вел себя как зевака. Вместо типичных добродушных зрителей, жаждущих зрелища, здесь у каждого был какой-то личный интерес. Большинство женщин и многие мужчины рыдали и стонали, не отводя глаз от залитого светом здания.
Я поняла тогда, что будет скверно. Очень скверно…
Услышав, что лейтенант Брофи вызывает группу на инструктаж, я побрела против воли; мне не очень-то хотелось узнать, что происходит. «Боже, — подумала я, — просто дай мне сделать свое дело и убраться отсюда!» Когда я уже почти присоединилась к своей команде, толпа внезапно замерла. У меня мурашки поползли по коже оттого, что все люди застыли как зомби и стояли с бледными, перекошенными от ужаса лицами, обращенными к зданию.
Обернувшись, я испытала настоящее дежавю. Крича от ужаса, маленькая Кармелита Эспозито — дитя моих ночных кошмаров — болталась над тротуаром на высоте третьего этажа. Ее держал человек с бешеными глазами. Не было ни малейшего сомнения в том, что это ее отец, Ральф Эспозито, тот самый, которого я убила два года назад.
Несмотря на ледяной ночной ветер, меня бросило в жар. Я остолбенела; мои плечи словно придавило весом в тысячу фунтов.
Я бы, наверное, так и стояла, если бы Залута, вцепившись в мою руку, не закричал:
— Ларкин! Это та самая старушка, о которой я тебе рассказывал! О Матерь Божья, голова у нее на месте, и она еще жива! О боже!
Развернувшись, я посмотрела на Залуту. Он глядел на здание, а его лицо было искажено мукой. Я резко встряхнула его руку, и он посмотрел на меня. Не знаю, сколько мы так стояли, вцепившись друг в друга, но, когда вновь обратили взгляды на дом, все, что нам привиделось, исчезло.
И тут началось… Толпу охватила истерика: люди стали визжать и наваливаться на барьеры, требуя, чтобы полиция приняла меры. Приемопередатчик в стоявшем рядом автомобиле нашей группы проорал что-то про сбор подразделения по сдерживанию массовых беспорядков. Коченея, мы вдыхали холодный воздух, и перед нашими лицами клубились облачка; мои легкие работали быстро и напряженно. Двое подростков прорвались через полицейское заграждение и рванули к зданию, но их остановил и вернул за барьеры высоченный офицер.
— Не вижу здесь другой штурмовой команды, — заметила я Залуте, когда мы направились к грузовику, чтобы забрать свое оборудование. — Я думала, здесь будут все.
— Я слышал, как шеф говорил Брофи, что другие группы выдвигаются на место и готовятся к действиям. Они просто дожидаются сигнала от передовой команды.
— Кто впереди? — спросила я.
— Не знаю, но я рад, что это не мы.
Я кивнула, пока мы натягивали нашу броню.
— Хотела бы я знать, что за дьявольщина тут творится. У нас галлюцинации или кое-что похуже. Как во сне.
— Хотел бы я, чтобы ты видела сон, — произнес Залута, поднимая свой девятимиллиметровый пистолет-пулемет Хеклера и Коха — зверское оружие, для меня слишком тяжелое. — Если бы это был сон, мы все были бы дома.
Пока мы прилаживали радионаушники, остальные члены команды — Брофи, Паркс и Чаннинг — забрались сзади в грузовик и присоединились к нам; их бледные лица с покрасневшими от мороза губами и носами были мрачны.
— Вот какое дело, — сказал лейтенант Брофи, растирая руки. — В здании творится какая-то чертовщина.
Все засмеялись, кроме самого Брофи, который едва улыбнулся. Дав нам немного расслабиться, он нахмурился, его глаза сузились.
— Никто не понимает, с чем мы столкнулись. Как бы там ни было, происходят дьявольски странные вещи.
Все закивали.
— Ладно. План таков. Передовой отряд — группа Эрла Кука. Они начнут штурм через несколько минут. Мы — последние, для поддержки. Нас вызовут, только если передовым отрядам не удастся разрешить ситуацию.
Повисло тягостное молчание.
— Вот что мне известно, — продолжил Брофи. — Около шести часов вечера в управление начали поступать звонки от людей явно в истерическом состоянии. Все они заявляли, что видели различные события, происходившие по этому адресу. Четыре офицера полиции в форме вошли в здание вскоре после шести тридцати, но до сих пор оттуда не вышли. — Тщательно подгоняя броню, защищающую пах, Брофи добавил: — Давайте не будем сносить себе крыши опасениями, пока не получим рапорт с места событий от передовой группы, ладно? — Он взглянул на меня. — А ты, Ларкин, не разноси все, что попадается под руку.
Мы рассмеялись, качая головой, затем медленно, друг за другом вылезли из грузовика. Паркс отправился за горячим кофе на всех, остальные заняли позиции позади полицейских автомобилей, припаркованных полукругом перед зданием. Мы ждали. Ожидание длилось бесконечно долго. Напряжение достигло пика. Все ерзали, двигались, покашливали…
Позади нас волновалась толпа: возгласы людей сливались в непрерывный рев, который то нарастал, то затихал, взрываемый громкими воплями и сиплыми криками. Я подумала, что эта буйная толпа — не меньшая угроза жизни и здоровью, чем то, что находится в здании. Как потом выяснилось, я очень сильно ошибалась…
Первая команда рьяно взялась за дело, для начала взорвав несколько «громовспышек». Они не причиняли вреда, но гарантировали временную потерю ориентации во времени и пространстве. Под прикрытием этого отвлекающего маневра спецподразделение вошло в здание.
Когда звуки светошумовых гранат наконец перестали бить по ушам, я услышала, что происходит внутри, по командному радио, подключенному к приемопередатчикам группы. Это были выстрелы вперемешку с самыми жуткими воплями, которые мне когда-либо приходилось слышать и которые, уверена, будут звучать в моей голове еще много-много лет. Я стиснула кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Нестройный шум разорвали несколько яростных слов, которые я разобрала с трудом:
— …отсюда! — пронзительно вопил один.
— …треклятые псы! Нет… О боже!
Стрельба прекратилась, но крики продолжались еще в течение по меньшей мере минуты. Затем наступила тишина.
После этой жуткой паузы все заговорили разом, и Брофи был вынужден рявкнуть, чтобы быть услышанным. Как только мы заткнулись, он сказал просто:
— Вторая группа готовится войти. — И отвернулся.
Залута прошептал мне в ухо:
— Это Келлерман кричал про псов по радио. Он до смерти боится собак, с тех пор как несколько лет назад наркодилер, засевший в мотеле, спустил на него добермана.
Мы уставились друг на друга. Здесь каждый переживал свой личный кошмар.
— Нами явно манипулируют. Это реально? — спросила я, слыша, как мой голос становится все выше.
Залута устало пожал плечами и похлопал меня по руке. Ему под сорок, но он уже выглядит стариком.
— Я не знаю, Ларкин. Не знаю…
Толпа вновь стала заводиться, но вторая штурмовая группа утихомирила ее, ворвавшись в здание под очередные взрывы и вспышки. И вновь радио затрещало воплями и выстрелами. Но на этот раз, после того как все стихло, из фонового шипения возник один отчетливый голос — дрожащий, но торжествующий, провозгласивший победу.
— Я схватил этого ублюдка! — кричал он. — Я веду его, ребята! Не вышибите мне мозги, когда мы выйдем. И засылайте сюда медиков, парни. У нас тут просто бойня… А сейчас не стреляйте — мы выходим из здания.
Меня обдало горячей волной облегчения. Я повернулась лицом к зданию, стала радостно кричать и аплодировать вместе с остальными, когда показались две фигуры.
— Это Делрой Стентон, — сказал Паркс.
Бурные аплодисменты постепенно замерли, когда стало ясно, что что-то неладно: Стентон тащил за драный воротник истекающего кровью человека в темно-синей форменной рубашке штурмовой команды. Пленник оказался членом его собственной группы.
— Видите? — безумно вскричал Стентон, когда двое медиков бросились к нему и забрали пленника. Группа офицеров, включая лейтенанта Брофи, столпилась вокруг него. У него был дикий взгляд, зрачки закатились, видны лишь белки. — Это чудовище! — Упав на колени, он зарыдал. — О боже! Это даже не человек!
Очень быстро, так, что никто не успел его остановить, Стентон поднял свой пистолет и вставил в рот.
— Нет! — вскрикнул Брофи, бросившись к нему и протягивая руки к пистолету.
Я зажмурилась на долю секунды раньше, чем выстрел громыхнул в ночи, отдаваясь эхом по холодным улицам. Рядом со мной простонал Залута.
Началось какое-то безумие. Оцепенение спало, и толпа пришла в неистовство: люди кричали и швыряли пустые бутылки и прочий хлам в полицейских, которые изо всех сил пытались их сдержать. В нашем лагере профессиональная благопристойность словно испарилась. По рядам пронеслись яростные требования полностью раскрыть информацию о положении дел. Двое из нас мертвы — это известно; еще двенадцать жизней — наши вероятные потери в здании. Офицер по фамилии Деррик взобрался на крышу автомобиля с мегафоном и прокричал:
— Штурмовым командам три и четыре немедленно явиться на командный пост!
— Это нас, — произнес Залута.
Следуя за ним, я поразилась нереальности своих ощущений. Даже блестящие черные каблуки ботинок Залуты, идущего впереди, которые то вспыхивали, то гасли, смотрелись как-то странно: они были более яркими; их поверхность словно утратила гладкость. Звуки лишились резких граней, стали округлыми, глухими.
Когда мы прибыли на командный пост, сооруженный на скорую руку на открытом воздухе в противоположном конце полицейского оцепления, лейтенант Брофи и командир третьей штурмовой команды разговаривали с шефом полиции и его людьми. Среди оживленно беседующих сотрудников управления находился странный человечек, одетый в длинную черную тунику, которая прикрывала облегающие черные брюки. Он стоял с очень серьезным видом, прижимая к узкой груди потрепанный кожаный портфель. Когда я уставилась на него, он повернул голову и посмотрел прямо на меня, буквально пригвоздив взглядом своих блестящих темных глаз.
Мы долго разглядывали друг друга, пока чары не нарушил резкий голос Мела Андерсона, крикливого и лысеющего представителя управления, ответственного за связи с прессой.
— Ребята! — воскликнул Андерсон, размахивая руками так, что его штормовка подлетела вверх, к шее. — Давайте немного успокоимся! У меня есть информация для членов штурмовых команд. Послушайте.
Лейтенант Брофи, стоявший позади Андерсона, вращал глазами и слегка покачивал головой, подтверждая свою широко известную неприязнь к этому человеку, которого мы между собой называли Капитан Видео.
— Вот что у нас есть, — продолжил Андерсон, обращаясь к желтому блокноту в левой руке. — Установленные потери — два офицера. Двенадцать офицеров пропали без вести. В здании — неустановленное число жильцов, их состояние неизвестно. Причинные факторы не установлены. — Он сделал паузу, демонстрируя свое фирменное Озабоченное Выражение Лица, с которым я частенько видела его в вечерних новостях. — Мы доподлинно не знаем, что тут происходит, поэтому привлекли эксперта по паранормальным явлениям.
Подняв вверх руки, чтобы подавить поднявшийся гул негодующего ворчания, он добавил:
— Вы все знаете, что время от времени отдел по раскрытию убийств пользуется услугами медиумов. Когда заходит в тупик со своими расследованиями…
— Да ладно тебе, — раздался чей-то крик.
— Мы не охотники за привидениями! — выкрикнул кто-то.
— Послушайте! — гневно рявкнул Андерсон, указывая на нас пальцем. — Если кто-нибудь из вас, спецов, может объяснить, что происходит в чертовом здании, пусть выйдет вперед!
Тишина.
— Прекрасно, — изрек он, поправляя галстук. — А теперь заткнитесь и слушайте. — Он протянул руку в сторону человечка в черной тунике, который вышел вперед и встал рядом с Андерсоном. — Мистер Чейз любезно согласился поделиться своим опытом и поработать с нами. Предполагается, что весь личный состав будет относиться к мистеру Чейзу с максимальным уважением. — Обведя нас угрожающим взглядом, он прорычал: — Это понятно?
«Все становится слишком странно», — думала я, поблагодарив Чаннинга, который протянул мне пластиковую чашку пахнущего горечью кофе.
— Я бы хотел поговорить с юной леди, — произнес Чейз высоким, слегка грассирующим голосом.
Я, как и все вокруг, стала озираться по сторонам в поисках предполагаемой «юной леди», но, когда мой взгляд вновь упал на странного человечка, которого привлекло управление, поразилась, увидев, что он указывает на меня.
Я показала на себя пальцем, и мистер Чейз кивнул.
— О боже, — беззвучно произнесла я и залпом выпила кофе.
Сопровождаемая улюлюканьем и гоготом парней, я проследовала за медиумом, лейтенантом Брофи и Мелом Андерсоном в один из патрульных автомобилей и забралась на заднее сиденье.
— Это — капрал Ларкин, — представил меня Брофи, устроившись на переднем сиденье лицом ко мне. Я заметила в его взгляде безмолвное извинение. — Чего вы от нее хотите?
— Она — единственный человек, способный разрешить эту прискорбную ситуацию, — сдержанно ответил мистер Чейз.
— Что вы имеете в виду под «способный»? — спросил Андерсон. — У нас тут полно мужчин.
— Вот именно, — ответил Чейз. — Очевидную пригодность капрала Ларкин в этом случае определяет ее пол.
— Минутку… — начал Брофи, но Андерсон его прервал.
— Мистер Чейз, — проговорил Андерсон, — нам нужна полная информация. Пригласив вас участвовать в этом деле, мы поставили под угрозу репутацию управления. Поэтому, если вы можете что-нибудь рассказать, пожалуйста, сделайте это.
Человечек вежливо кивнул и прочистил горло.
— Я совершенно уверен, что тревожные события вызваны друдом, — провозгласил он. — Друд — это староанглийское слово, которое обозначает демона ночных кошмаров. Согласно большинству авторитетных источников, молодая ведьма становится друдом, когда достигает сорокалетнего возраста, и тогда приобретает способность преследовать любую выбранную ею жертву ужасными видениями. Иногда эта новая способность сводит их с ума. Именно это, как я полагаю, и произошло здесь. Чтобы положить конец злодействам, ведьму необходимо уничтожить. Таков мой ответ, джентльмены.
Мистер Чейз слегка изогнул губы — наши пораженные физиономии его явно забавляли. Похлопав меня по руке, он добавил:
— Мужчины бессильны против друдов. Следовательно, капрал, избраны вы.
— Это безумие! — воскликнул Брофи. — Неужели вы думаете, что я позволю Ларкин отправиться туда после того, как потерпели неудачу две хорошо вооруженные группы?
He успел Андерсон открыть рот, чтобы ответить, как окна забаррикадированного здания — все до единого — вылетели наружу с чудовищным треском и усеяли все вокруг на сотню ярдов сверкающими осколками битого стекла.
— Может быть, нам следует выслушать мистера Чейза до конца, — заметил Андерсон.
После того как мы выслушали невероятный план мистера Чейза, Брофи посмотрел на меня усталыми глазами и сказал:
— Решать тебе, Ларкин. Это твоя задница. Лично я считаю, что это никуда не годится, но, как говорит Андерсон, тут шеф наверняка возьмет надо мной верх. — Он усмехнулся Андерсону. — Вы ведь, парни, на все пойдете, чтобы защитить свой имидж?
Андерсон его проигнорировал.
— Как бы то ни было, единственная альтернатива — послать туда две оставшиеся группы, Ларкин. А что, если мистер Чейз прав? Все те жизни…
— Хей! — воскликнул Брофи, и его лицо побагровело от ярости. Он сгреб Андерсона за воротник.
— Лучше остынь, Брофи, — произнес Андерсон. — Это не в твоей власти.
— Еще посмотрим! — крикнул Брофи, отпустив болтуна, и выскочил из патрульной машины.
Я оценила поступок Брофи, но понимала, что это ничего не изменит. Я войду в здание одна. Это факт — сердцем чуяла, прочитала в черных глазах Чейза. Впрочем, некоторые вещи неизбежны. Поэтому я сказала:
— Ладно.
Получив несколько более подробных наставлений от мистера Чейза, я направилась к грузовику проверить свои радионаушники и взять кое-какое дополнительное оборудование. Если бы я отказалась и еще погибли бы люди, это не стоило бы моей попытки выжить. Я должна была это сделать! Но я боялась. Боже, как боялась!
Как только решение было принято, Брофи и остальные парни не пытались меня отговорить. Но когда я спускалась из грузовика по пандусу, показалось, что в глазах Залуты блеснули слезы. Как в тот момент захотелось отказаться, повернуться спиной и…
Но тут мистер Чейз прикрепил что-то к воротнику моей рубашки.
— Это — единственное, что сработает, — прошептал он.
Подняв воротник, я увидела вколотую в ткань старомодную шляпную булавку — серебряную, порядка восемнадцати сантиметров длиной и увенчанную чем-то вроде огромной черной жемчужины.
Я бросила взгляд на мистера Чейза.
— Сердце, — произнес он. — Помни о сердце!
Я кивнула. Интересно, кто из нас более безумен — он или я?
— Сосредоточься, — продолжал Чейз. — Все нереально. Только друд. Но она не может менять внешность в присутствии сильной женщины. Все остальное игнорируй. Помни о знаках, которые я велел тебе искать, и ты ее найдешь.
Прикрепляя связку малых взрывных зарядов к своему жилету и вставляя обойму в девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет-пулемет Беретта, оснащенный лампой-вспышкой, я прикинула, что понесу на себе больше тридцати килограммов: одна пуленепробиваемая броня весит восемнадцать; пистолет-пулемет, обоймы и моя А2 — предельный вес, с которым я могу двигаться.
Я никогда не задумывалась над тем, каким странным образом зарабатываю на жизнь, пока не пошла к этому зданию через холодную площадку, раскачивая в такт шагам всем своим арсеналом. Должно быть, я выглядела как Валькирия
[32] былых времен, с той разницей, что меня не ожидала Валгалла.
[33] Я шла за безумной ведьмой, которая поселилась в одном из муниципальных домов Детройта.
Радио бормотало и потрескивало в ушах. Я в последний раз поправила наушники, прежде чем ступить за ограждения и перейти площадку перед домом. Максимально ускорив шаг, пересекла открытое пространство двора и прижалась к ледяным кирпичам цоколя здания. Тут я бросила быстрый взгляд на Залуту, припавшего к земле за ближайшим контейнером для мусора, — его лицо с широко раскрытым ртом было обращено кверху.
На противоположной стороне улицы содрогалась толпа.
Я повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть пластиковый мусорный ящик, который покачивался на краю открывающегося окна четвертого этажа. Не успев даже шевельнуться, почувствовала на своем лице струю горячей запекшейся крови. С трудом открыв глаза, я увидела своего заклятого врага — Ральфа Эспозито, который наклонился над подоконником и злобно пялился на меня из-за края сочащегося кровью ящика.
С ужасом и отвращением я отвернулась. Сильно тошнило. Я напряглась всем телом, не обращая внимания на крики, несущиеся по радиосвязи. «Сосредоточься! — сказала я себе. — Это нереально!»
Мое дыхание успокоилось, и я огляделась. Чисто и сухо — ни пятнышка крови. Чейз прав. Это будет схватка характеров, а не бой с применением оружия. Я взглянула на окно — ничего.
— Все в порядке, — шепнула я в микрофон радиосвязи. — Я вхожу.
Сказано — сделано, я ринулась к поврежденному взрывами и огнем главному входу в здание и скользнула внутрь. Все как в других муниципальных жилых домах, за исключением одного: голая лампочка над головой заливает ослепительным светом извивающийся пол площадки. Я вдруг обнаружила, что мои ноги по самые лодыжки погружены в змеиный клубок.
Что-то пролетело возле глаз, и я инстинктивно отбилась Рукой. Тяжело дыша, смотрела, как мои радионаушники свалились в копошащуюся массу рептилий. Как глупо! Позволила себя одурачить и лишить связи. Да нет тут никаких змей! Борясь со своим страхом, я старалась сосредоточиться, сконцентрироваться…
Моргнула — и змеи исчезли.
Не желая тратить время на повторное подключение наушников, я оставила их лежать на грязном сером линолеуме. В здании было тихо, как в гробнице. Ни единого признака живой души. Помня наставления Чейза, я напряженно вслушалась, чтобы различить пронзительное завывание; почудились звуки, которые плавно усиливались и ослабевали, будто отдаленный радиосигнал. Это было вибрирующее стенание на пределе слышимости. Оно доносилось сверху.
Я направилась к лестнице. Поднявшись на второй этаж, завернула за угол и остановилась у стены в конце коридора. Никакого движения. В воздухе висел ощутимый привкус меди — солоноватый запах, который я тут же узнала. Над ним парила резкая вонь кордита. Большинство лампочек, висевших в ряд на потолке, были давно разбиты или украдены, поэтому коридор скрывал зловещий полумрак. Прижимаясь к стене, я медленно двинулась вперед и увидела, что двери всех квартир приоткрыты.
Распахнув ногой первую из них, я обнаружила тела нескольких человек, разбросанные подобно разбитым манекенам по тускло освещенной гостиной. Один из мертвецов, крупный мужчина с неухоженной бородой, лежал, вытянувшись на спине, все еще сжимая в руке острый столовый нож с пластиковой ручкой, которым он, очевидно, перерезал себе горло.
Почувствовав тошноту и головокружение, я отвернулась от этой бойни, делая глубокие вдохи. Вновь оказавшись в коридоре, я на мгновение прислонилась к стене, пытаясь вернуть самообладание. Интересно, каковы были мои шансы удрать, если бы я рванула к лестнице?
«Да насрать на это. Я сваливаю!» — думала я, когда почувствовала позади какое-то движение.
Я не смогла удержаться от вопля, когда повернулась и увидела мрачные, залитые кровью фигуры, которые тащились ко мне из глубины квартиры. Они подергивались и запинались, будто ими управлял какой-то безумный кукловод; их остекленевшие глаза были устремлены в никуда.
Сверкнули вспышки огня, и в ушах загремело. Перед моим лицом поднялось облако горького голубого дыма, сквозь которое я видела, как приближающиеся трупы взрываются и разлетаются на куски. Только израсходовав весь тридцатизарядный магазин, я поняла, что стреляла из своей А2 в дверной проход.
А они продолжали идти… Повернувшись, я в панике бросилась бежать к лестнице. Черт бы побрал честь и долг! Я не могла думать ни о чем другом, кроме как свалить. Наплевать, что будет, лишь бы выбраться.
Я добралась до лестничной площадки, когда услышала знакомый голос, окрикнувший меня по имени:
— Джулианна!
И я чертовски хорошо понимала, что повернуться будет глупой и, возможно, роковой ошибкой. Но я не могла удержаться от этого, просто должна была взглянуть.
В грязном коридоре, в каких-то трех метрах от меня, стояла мадам Джединов — невероятно величественная в своем воздушном наряде для танца, с жезлом в руке и со свирепым выражением на суровом прибалтийском лице.