— Госпожа Линь, поздравляю вас! Умерла жена Юн-цзэ. Вам очень везет, но советую не торопиться…

— Что? — резко спросила Дао-цзин, отступая на шаг и с гневом глядя прямо ему в лицо. — Я не понимаю, о чем вы говорите!

— О-о, о-о, ничего, ничего особенного… Жена Юн-цзэ только что скончалась. Старая телега, стоявшая на дороге, теперь убрана. У нас в деревне такой обычай: больная жена еще дышит, а сваха уже тут как тут… О-о, о-о!.. Ничего, ничего…

Юй Цзин-тан, не переставая улыбаться, удалился.

Вернувшись к себе в комнату, Дао-цзин с мрачным выражением лица села за стол и надолго задумалась.

Через два дня после уроков в учительскую вошел Юй Цзин-тан с пачкой писем в руке и подошел прямо к Дао-цзин, которая просматривала в это время газеты.

— Госпожа Линь, вам опять письма! Скоро почтовая контора, вероятно, переедет к нам в школу, посмотрите, какая пачка!

Не дожидаясь, пока Дао-цзин встанет, он поднял письма над головой и, поглядывая на других учителей, захихикал:

— Вся деревня не получает столько писем, сколько одна госпожа Линь! — Он вдруг часто заморгал и серьезным тоном закончил: — Госпожа Линь, я должен предупредить вас, в деревне уже давно идут разговоры… Вы понимаете? Учительница должна особенно строго охранять свою репутацию, быть осторожной в отношениях с мужчинами…

Дао-цзин резко вырвала письма из рук Юй Цзин-тана и гневно перебила его:

— Господин директор! Я приехала сюда, чтобы работать, а не слушать ваши рассуждения о том, как должна вести себя женщина. Я учительница, и у меня есть свои права!.. — Сказав это, она, не оглядываясь, ушла в свою комнату и там бросилась на кровать, укрывшись с головой одеялом.

Успокоилась Дао-цзин лишь вечером, когда принесли лампу. Подкрутив повыше фитиль, она взяла в руки пачку писем. Все десять были от Юй Юн-цзэ. Студент сгорал от любви и ежедневно писал ей от одного до трех писем с самыми горячими выражениями своих чувств. Корреспонденция доставлялась в деревню один раз в несколько дней. Поэтому почтальон каждый раз привозил целую пачку писем, адресованных Линь Дао-цзин.

Юй Юн-цзэ разрушил все планы Юй Цзин-тана, который не только собирался «поднести» Дао-цзин начальнику уезда в качестве «приятного подарка», но и сам был не прочь завладеть ею в случае, если бы тот отказался. Неудивительно, что он был так зол на брата, ловко выхватившего у него чуть ли не изо рта лакомый кусочек, который, как он считал, уже почти можно было «отведать». Однако Юй Цзин-тан опасался ссориться с отцом Юй Юн-цзэ и с ним самим: все-таки он студент, а студент для деревенских жителей человек очень уважаемый, который может впоследствии стать большим чиновником. Поэтому Юй Цзин-тану оставалось лишь затаить злобу на Дао-цзин. Решив, что девушка все равно у него в руках, он стал досаждать ей мелкими придирками.

При тусклом свете керосиновой лампы Дао-цзин одно за другим проглотила бесконечные любовные излияния Юй Юн-цзэ, и постепенно ее лицо просветлело. Горячее чувство согрело ее душу, и она позабыла дневную усталость и свои огорчения.

Прочитав письма, Дао-цзин тут же взялась за кисточку, чтобы ответить Юн-цзэ.

Даже по одному небольшому отрывку ее ответного письма можно видеть, насколько глубоко и серьезно было ее отношение к Юй Юн-цзэ и как отличалось ее чувство от переживаний какой-нибудь наивной девочки.

«…Юн-цзэ, я ненавижу общество, которое меня окружает, — мне хочется уничтожить его! Но, как мотылек, попавший в паутину, я не могу вырваться из этого страшного мира… Семья угнетала меня, и я бежала из нее. Общество же оказалось не лучше семьи, в нем царит ядовитый смрад разложения. Твой двоюродный брат оказался таким же подлецом, как и мой отец, — на устах у него слова о человеколюбии и добродетели, а в душе он негодяй и развратник! Я испытываю сейчас то же, что и одинокий верблюд, шагающий с тяжелой ношей по бесконечной пустыне невзгод… Юн-цзэ, когда же, наконец, покажется долгожданный оазис? Когда увижу я желанный, сладостный источник?..

Ты укоряешь меня за мою холодность к тебе. Сегодня я говорю тебе: я люблю тебя, очень люблю… Ты знаешь, как тяжело сейчас у меня на душе, я не могу больше переносить оскорбления, я хочу убежать отсюда… Но куда?.. Я очень, очень тебя люблю…»

* * *

Серая обыденность деревенской жизни привела к тому, что даже море утратило для Дао-цзин свою привлекательность. Письма, которые она писала Юй Юн-цзэ и подругам, были наполнены тоской и пессимизмом.

Юй Юн-цзэ и Ван Сяо-янь в своих ответных письмах советовали Дао-цзин не поддаваться этим настроениям, не тосковать, да и сама она иногда пугалась своего состояния. Однако даже любовь Юй Юн-цзэ не помогала ей преодолеть его.

И вдруг раздался удар грома среди ясного неба, он пробудил деревню, дремлющую в оцепенении, и взбудоражил душу Линь Дао-цзин. Наступило 22 сентября 1931 года[23] — день, который трудно забыть…

Поезда, приходившие из Шанхайгуаня, были переполнены кричащими и плачущими беженцами. Уже одно это вселило страх в жителей Янчжуана. Потом пришло известие, что японский флот оккупировал Циньхуандао[24]. Стоило жителям Янчжуана услышать об этом, как среди них началась настоящая паника. Мужчины, женщины и дети — беженцы из Циньхуандао и его окрестностей — наводнили Янчжуан. В школе прекратились занятия. Учителя, жившие в дальних деревнях, разъехались по домам. Да и те, кто жил в самом Янчжуане, тоже не приходили в школу. В пустом и холодном храме богини Гуаньди осталась одна Дао-цзин.

После обеда Дао-цзин в одиночестве сидела в учительской. Косые лучи осеннего солнца слабо освещали вьющуюся у восточного окна тыкву-горлянку, листья которой бросали пятнистые тени на потемневшую от времени бумагу окна[25].

Дао-цзин держала в руках какой-то роман, но мыслями унеслась в захваченный японцами Циньхуандао, расположенный всего в двадцати ли от Янчжуана. В дверях учительской показался сторож, принесший газету. Это был все тот же старик, которого Дао-цзин встретила возле храма в первый день своего приезда.

Прихрамывая и что-то бормоча, он вошел в комнату. Увидев Дао-цзин, старик воскликнул:

— Госпожа Линь, плохо дело! Японец захватил Три Восточные провинции[26].

Дао-цзин испуганно схватила газету. Действительно, четкие газетные строки сообщали о том, что японские войска захватили Шэньян и другие города Северо-Востока. Она читала и перечитывала скупые газетные строки, потом, наконец, скомкав газету, бессильно опустилась на скамью.

В храме Гуаньди царил покой, в учительской тоже было тихо. Казалось, что жизнь во всем мире вдруг остановилась.

— Госпожа Линь, что пишут в газете? Какие новости?

Дао-цзин, вздрогнув, подняла голову. Старик сторож давно уже ушел. Перед ней стоял ее коллега — учитель Ли Чжи-тин, человек лет сорока, проживающий в Янчжуане. Он незаметно вошел в учительскую и, увидев словно окаменевшую Дао-цзин с газетой в руках, невольно задал ей этот вопрос.

Поднявшись, Дао-цзин передала ему газету. Глаза ее были красными.

Ли Чжи-тин пробежал глазами первые строки, покачал головой и тяжело вздохнул:

— Плохо! Очень плохо!.. Ясно, что наш Китай скоро погибнет! Погибнет! Погибнет!..

Дао-цзин, обычно очень неразговорчивая, на этот раз перебила его:

— Господин Ли, не говорите этого, пожалуйста! От таких слов расстраиваешься еще больше! — С глазами, полными слез, она продолжала: — Я думаю, Китай никогда не погибнет! Каждый из нас несет ответственность за судьбу родины, и мы не должны допустить ее гибели! Ведь так…

Не успела она закончить фразы, как в комнату твердой поступью вошел незнакомый ей молодой человек. Остановившись возле порога, он непринужденно поклонился и улыбнулся:

— Вы сказали очень правильно! Каждый из нас несет ответственность за судьбу страны!.. Вы здешняя учительница?

— Да! — ответила Дао-цзин, удивленно взглянув на Ли Чжи-тина.

— Познакомьтесь, пожалуйста! — улыбаясь, сказал Ли Чжи-тин. — Это брат моей жены Лу Цзя-чуань, студент Пекинского университета[27]. Моя теща заболела, вот он и приехал навестить ее и повидаться с сестрой. Ему все не сидится на месте: он и меня заставляет ходить с собой. А это Линь Дао-цзин, наша учительница. Она тоже из Бэйпина, — обернулся он к своему родственнику.

— Очень хорошо — студентка из Бэйпина преподает в деревенской школе… Да, за последние дни обстановка стала очень напряженной!..

Казалось, что этот молодой человек обладает волшебной способностью без всяких видимых усилий вызывать симпатию к себе. Действительно, его непринужденное поведение и идущие от души слова несколько развеяли тоскливое настроение Дао-цзин. Она обратилась к нему, словно к старому знакомому:

— Откуда вы приехали? Вы знаете, что японцы захватили восточные провинции… Как вы думаете, Китай будет сопротивляться?

Молодой человек не спешил с ответом. Слегка улыбаясь, он смотрел умными и спокойными глазами на сидящих перед ним Дао-цзин и Ли Чжи-тина, словно ожидая чего-то.

Ли Чжи-тин, свертывая папиросу, тоже молча смотрел на него. Не дождавшись ответа, он пояснил:

— Госпожа Линь, брат моей жены увлекается изучением различных государственных проблем, прекрасно разбирается в древней и современной истории Китая и других стран! Ну, ну, Цзя-чуань, мы слушаем тебя! Смотри, как волнует госпожу Линь судьба нашей родины.

— Господин Лу, говорите, пожалуйста! — попросила и Дао-цзин.

— О чем говорить? В газетах и так все написано, — неторопливо начал Лу Цзя-чуань, перевертывая газету, лежащую на столе, и подняв голову. — Только вот что я хотел бы заметить: Чан Кай-ши проявил свою «храбрость» только во время гражданской войны[28], а сейчас категорически запретил нашей армии на Северо-Востоке, насчитывающей несколько сот тысяч человек, оказывать японцам какое бы то ни было сопротивление. Поэтому Япония без единого выстрела захватила самый крупный в стране шэньянский арсенал, шэньянский артиллерийский завод и аэродром, на котором находилось в это время двести наших самолетов. Затем японцы развернули наступление на Бэньси, Инкоу, Чанчунь… Говорят, что и Гирин тоже захвачен. Теперь пал Циньхуандао. И в довершение всего правительство сделало такой позорный шаг — направило в Лигу наций телеграмму с просьбой восстановить справедливость в Китае.

Он вдруг внимательно посмотрел на Дао-цзин и серьезно спросил ее:

— Как вы считаете, можно ли питать подобные иллюзии? Может ли Китай справиться с Японией, если не возьмет сам в руки оружие?

Дао-цзин, не отрываясь, смотрела на Лу Цзя-чуаня. Он совсем не походил на Юй Юн-цзэ, который либо рассказывал ей трогательные истории, либо говорил о прекрасном в искусстве. Этот же студент прекрасно разбирался в государственных делах и текущих событиях. Дао-цзин никогда прежде не слыхала таких смелых суждений.

— Я не знаю! — подумав, откровенно ответила Дао-цзин и, смутившись, покраснела.

— Но если вас волнует судьба родины, вы должны это знать, — улыбнулся Лу Цзя-чуань.

— Но… — улыбнулась и Линь Дао-цзин. Она не знала, как лучше ему ответить.

— Цзя-чуань, пойдем побродим еще. Ты же хотел разузнать о Циньхуандао! Пошли! — Ли Чжи-тин был добрым человеком и, увидев, что Лу Цзя-чуань при первой же встрече с Линь Дао-цзин поставил ее в неловкое положение, поспешил увести своего родственника.

Дао-цзин вышла их проводить. По пути Лу Цзя-чуань снова вернулся к этой теме:

— Сейчас положение Китая таково, что мы не можем сидеть сложа руки.

— Что же делать? Мы в этом деле новички, да и совершенно безоружны… — пробормотал Ли Чжи-тин, тихо покачивая головой и вздыхая.

— Если вы патриоты, то не обязательно идти воевать с оружием в руках. Ведите пропаганду, поднимайте людей, прививайте своим ученикам чувство патриотизма — это и будет вашим оружием.

Ли Чжи-гин промолчал. Ничего не сказала и Дао-цзин, но в душе она почувствовала правоту его слов. В ней родилось невольное уважение к этому юноше. Они разговаривали всего несколько минут, но этот молодой человек словно снял повязку с ее глаз — столько узнала она нового.

Прошло два дня, паника улеглась, и в школе возобновились занятия. В третьем классе, где преподавала Дао-цзин, урок был необычен. Чувство патриотизма победило опасения за свою собственную судьбу, и весь урок учительница рассказывала ученикам о преступной агрессии Японии против Китая, о политике непротивления, проводимой гоминданом, в общем рассказывала все то, что узнала от незнакомого молодого студента по имени Лу Цзя-чуань.

Дао-цзин говорила тихим голосом. Ее голос, полный скорби, и слезы, застилавшие ее взор, взволновали детей. Ни единым движением не нарушая тишины, они слушали свою учительницу. У многих на глазах блестели слезы, некоторые девочки даже всхлипывали.

— Госпожа учительница, почему мы не воюем против японцев? — обратился к ней один малыш.

— Потому что правительство не любит свою родину…

— Госпожа учительница, а как надо воевать против Японии?

— Для этого есть армия, есть винтовки и пушки.

— А что, у Китая нет винтовок и пушек? У Китая нет самолетов? У Китая нет армии?.. — раздавались наивные детские голоса.

Дао-цзин отвечала:

— Гоминдан думает только о гражданской войне, он воюет против своих же — китайцев. А против Японии выступить не смеет. Гоминдан боится…

— Мы не боимся, мы будем воевать!

— Мы будем воевать!

— Я умею стрелять!

Нестройно кричали дети. Дао-цзин было и больно и радостно в одно и то же время.

С этих пор Дао-цзин часто рассказывала детям о великих патриотах китайского народа. Кроме повестей о Вэнь Тянь-сяне[29], Юэ Фэе[30], Ши Кэ-фа[31], она познакомила их с иностранными произведениями патриотического характера. Дети любили слушать, а Дао-цзин нравилось рассказывать. Ее отношения с учениками стали очень дружественными. Пустота, которая царила в ее душе, постепенно заполнялась.

Но однажды налетела буря.

В учительскую вошел Юй Цзин-тан, по обыкновению часто моргая и хитро улыбаясь. Он пристально посмотрел на каждого из учителей, а потом, остановив взгляд на Линь Дао-цзин, многозначительно произнес:

— О-о, о-о… Вы слышали, что творится в Тяньцзине и Бэйпине! Хулиганы и студенты подают петиции, прекратили посещение занятий, собирают делегации, а некоторые помчались в Нанкин, чтобы устроить там демонстрацию… Затеяли игру! Это все коммунисты строят свои козни под предлогом борьбы против Японии! — Он вдруг нахмурился, поднял руку и разразился тирадой: — О-о, о-о! Разве это не безобразие? Разве этим можно спасти страну и разбить Японию? О-о, о-о… Обратите, пожалуйста, внимание. Председатель Совета[32] господин Чан Кай-ши уже отдал приказ о запрещении всякого сопротивления, а он знает, что делает!.. Да, вот еще что: я слышал, что в нашей школе ведется пропаганда за оказание сопротивления Японии! — Он шумно проглотил слюну и устремил взгляд на безмолвствующих учителей. Его красноватые глазки перебегали с одного лица на другое и, наконец, остановились снова на Линь Дао-цзин. — О-о, госпожа Линь, вы еще молоды, поэтому обратите на мои слова особое внимание! Что это за истории рассказываете вы своим ученикам? Если до начальства дойдет, что в нашей школе ведется красная пропаганда, то… то мне голову снимут.

Учителя по-прежнему хранили молчание. Дао-цзин, помолчав мгновение, вдруг с гневом посмотрела на Юй Цзин-тана:

— Господин директор, снимут вам голову или нет — меня это не касается. Китай в беде, и я китаянка! Вы хотите сказать, что я не имею права призывать к борьбе против японцев? Вы говорите, что пропаганду за сопротивление Японии ведут лишь красные? Я этого не знаю и действую так, как велит мне моя совесть!

Учителя окаменели от испуга. Эта обычно тихая, стеснительная и неразговорчивая учительница оказалась настолько смелой, что вступила в спор с директором школы!

Худое лицо Юй Цзин-тана потемнело, он даже перестал мигать. Он молча постоял несколько секунд, затем быстро повернулся и пошел к двери. На пороге Юй Цзин-тан обернулся. Поддергивая выше рукава, он холодно улыбнулся и прерывающимся голосом сказал:

— Этого я не знаю… Если вам что-нибудь непонятно… обратитесь к главе правительства — господину Чан Кай-ши.

— Можете не волноваться — студенты Пекинского университета давно уже отправились в Нанкин, чтобы обратиться к нему вместо меня! — бросила Дао-цзин в спину уходящему Юй Цзин-тану.

Из писем Юй Юн-цзэ она узнала, что многие студенты Пекинского университета, протестуя против проводимой правительством политики непротивления и против объявления района Цзиньчжоу[33] нейтральной зоной, отправились в Нанкин, чтобы устроить там демонстрацию протеста и подать петицию.

Юй Юн-цзэ писал, что он тоже хотел поехать в Нанкин, но не смог: неожиданно простудился и слег. Он сообщал также, что заместителем руководителя группы бэйпинских студентов, отправившихся в Нанкин, является шурин учителя Ли Чжи-тина — студент Лу Цзя-чуань.

«Лу Цзя-чуань?..» После разговора с директором школы Дао-цзин сидела в своей комнате и обдумывала все случившееся. Она хорошо помнила этого студента. «Странное совпадение, что именно он руководит студентами, устремившимися в Нанкин…» Она улыбнулась. Воспоминание об этом юноше разогнало ее уныние, и, взволнованная, она шепотом снова произнесла его имя.

Глава седьмая

Холодной и темной ночью по равнине, посеребренной лунным светом, стремительно мчался длинный железнодорожный состав. Было уже далеко за полночь, и большинство пассажиров под мерный стук колес уснуло. Но часть из них не спала: одни разговаривали, другие о чем-то горячо спорили, третьи, лежа на холодных полках, тихо пели.

Такую картину можно было видеть во всех вагонах этого поезда с не совсем обычными пассажирами — студентами бэйпинских высших учебных заведений, направлявшимися в Нанкин, чтобы провести демонстрацию против политики непротивления Японии и вручить правительству петицию.

В багажном вагоне, прицепленном в конце состава, и страшной тесноте ехало более двухсот студентов. Большинство из них спало. Лишь в тесном купе проводника тихо разговаривали трое молодых людей, освещенных слабым светом фонаря.

— Партия доверила нам очень трудное задание! Стоит нанкинскому правительству узнать, что мы проехали тысячи ли, чтобы устроить демонстрацию, оно поймет, что его угрозами пренебрегли, и применит террор.

Говорившего звали Ли Мэн-юй, он был вожаком ехавших и Нанкин студентов.

— Чего бояться?! — тихо стукнул кулаком по маленькому столику Ло Да-фан — крепкий парень с простым, открытым лицом. — Даже если многие из нас погибнут, наша кровь, так же как и кровь жертв «18 марта»[34], разбудит народ, разбудит тех, кто еще крепко спит.

Третьим собеседником был уже встречавшийся нам в Бэйдайхэ Лу Цзя-чуань. Посмотрев на Ло Да-фана, он отрицательно покачал головой.

— Нет, брат Ло, ты рассуждаешь наивно. Умные люди должны уметь добиваться победы с наименьшими жертвами. Мы победили тридцатого ноября реакционный Студенческий союз и организовали нашу поездку в Нанкин. Однако сумеем ли мы добиться еще большей победы, когда доберемся до столицы? Как встретят нас гоминдановцы?.. Я считаю, что надо все заранее обдумать! — Он замолчал, погрузившись в свои мысли.

На второй день после «18 сентября»[35] студенты и прогрессивная молодежь Шанхая, Бэйпина, Тяньцзиня, Ханчжоу, Тайюаня, Сиани и многих других городов развернули массовое движение за спасение родины, за оказание сопротивления Японии.

Повсюду начались студенческие забастовки и демонстрации. Молодежь требовала от гоминдановского правительства немедленного отпора Японии. Но нанкинское правительство, упорно проводившее свою капитулянтскую политику, не обращало внимания на требования молодежи. 25 ноября 1931 года оно направило своему представителю в Лиге наций Ши Чжао-цзи телеграмму с указанием внести на сессию Лиги наций предложение о превращении района Цзинчжоу в «нейтральную зону» под международным контролем. За это гоминдановцы обещали отвести свои войска южнее Шанхайгуаня. Этот предательский план, отдававший Северо-Восток в руки империалистов, вызвал гнев и возмущение всего народа. Вспыхнули рабочие и студенческие забастовки. Представители различных общественных организаций из многих городов Китая направились в Нанкин, чтобы выразить протест правительству. Студенты Пекинского университета возглавили готовящуюся демонстрацию протеста в столице…

Вагон слегка покачивало. За окнами сердито завывал холодный ветер. От ветра в неотапливаемом вагоне становилось еще холоднее. Ли Мэн-юй глубже надвинул шапку на голову; Лу Цзя-чуань потирал окоченевшие руки; один лишь Ло Да-фан, казалось, не чувствовал холода. Он слушал Лу Цзя-чуаня, опустив в раздумье голову. Через некоторое время он, словно очнувшись, произнес:

— Другие студенты лишь подают петиции, а мы хотим провести демонстрацию. Конечно, это взбесит власти… А ты уже испугался? — Он бросил на Лу Цзя-чуаня быстрый взгляд и покачал головой.

— Вот до чего ты додумался, брат Ло. — Лу Цзя-чуань чуть заметно усмехнулся и взял большую руку Ло Да-фана в свои руки. — Обдумать все до мелочей отнюдь не значит трусить. Мы ведь марксисты-ленинцы!

— Правильно, — поддержал его Ли Мэн-юй, — брат Лу дело говорит! Мы не можем недооценивать врага… Давайте обсудим конкретные вопросы. По-моему, мы должны тщательно распределить наши обязанности. Лу Цзя-чуань, ты человек находчивый и сообразительный, тебе и карты в руки — будешь вести переговоры с реакционерами. Что же касается меня и Ло Да-фана, то мы берем на себя непосредственное руководство демонстрацией.

Не успел он договорить, как за дверью послышалось:

— Разрешите войти?

Дверь отворилась, и в купе ввалились несколько юношей и девушек.

— Докладываем! Обращение к массам, листовки, знамена и нарукавные знаки готовы! — сообщил крепкий, красивый парень, державший в руках большую пачку листовок. — Уважаемые командиры, будут ли еще какие-нибудь приказания?

Этого жизнерадостного парня звали Сюй Нин. Его слова вызвали у присутствующих улыбку.

— Сюй Нин, вы все, наверное, устали? Бумаги-то хватило?

Лу Цзя-чуань протянул руки и взял у него большую пачку листовок.

— Сюй Хуэй, у тебя готовы лозунги? — спросил он, обернувшись к худенькой студентке.

— Лозунги написаны, но хотелось бы, чтобы вы посмотрели их. — Сюй Хуэй хотела было передать листок с лозунгами Лу Цзя-чуаню, но Сюй Нин перехватил их.

— Вы очень устали, давайте я прочту!

«Против продажи правительством Северо-Востока страны!»

Против создания нейтрального района под международным контролем!»

«Долой политику капитулянтства перед империализмом!»

«Прекратить подавление массового движения за сопротивление Японии!»

«Угнетенные массы страны, объединяйтесь!»

«Долой японский империализм!»

По мере чтения лозунгов голос Сюй Нина становился все громче, а сжатый кулак, который он поднимал, читая каждый лозунг, взлетал выше и выше. Дойдя до последнего лозунга, он выкрикнул его почти во весь голос.

— Хорошо, Сюй Нин, только не надо кричать. Ведь кругом отдыхают наши товарищи. Лучше побережем наши силы до Нанкина. Там нам предстоит серьезная борьба.

Не успел Ли Мэн-юй договорить это, как за стеной купе вдруг, словно набат, грянуло:

— Долой японский империализм!

— Да здравствует национальное освобождение Китая!

Перед рассветом трое юношей в маленьком купе были, наконец, сломлены усталостью и задремали. В ожесточенной борьбе со старым, реакционным руководством Студенческого союза и университетскими властями эти три новых вождя не спали трое суток. Сейчас усталость поборола их. Однако не успели Лу Цзя-чуань и Ло Да-фан как следует заснуть, как Ли Мэн-юй растолкал их:

— Эй, проснитесь, есть еще одно дело. Когда мы приедем в Нанкин, надо обратиться в штаб гарнизона с просьбой взять под защиту нашу демонстрацию. Согласны?

— Как это так? — удивленно воскликнул Ло Да-фан. — Мы собираемся провести демонстрацию против продажного правительства и хотим просить, чтобы это правительство «взяло нас под свою защиту»? Я что-то не пойму тебя.

Неторопливо и спокойно Ли Мэн-юй с легкой улыбкой объяснил:

— Действуй умом и силой, сочетай мягкость и твердость — такая у нас должна быть тактика.

— Верно! — Лу Цзя-чуань поднял лежащий на вагонной полке маленький бумажный флажок и взмахнул им, словно отгоняя от себя сон. — То, что сказал сейчас Ли Мэн-юй, еще один пример правильного понимания законов диалектики. Помнишь: все явления имеют свою отрицательную и положительную стороны, свои преимущества и свои недостатки.

Ло Да-фан ушел спать. Лу Цзя-чуань свернулся калачиком на узкой койке и тоже заснул. Один Ли Мэн-юй все еще сидел возле столика. Множество мыслей теснилось в его голове и не давало ему уснуть. Через некоторое время он встал и, заметив, что Лу Цзя-чуань съежился во сне от холода, снял с себя ватное пальто и осторожно прикрыл им товарища, а затем вышел из купе.

Перешагивая через тела, в беспорядке лежавшие на полу вагона, он подошел к двери. Голова шла кругом от множества забот, и, хотя было холодно, Ли Мэн-юй чувствовал необходимость освежиться. Прижавшись к полуоткрытой двери, он смотрел в широкую щель на пробегавшую мимо темно-серую равнину. Близился рассвет. Край неба уже посветлел, широкая равнина, словно просыпаясь, постепенно меняла свою окраску. Неизменными оставались лишь мрачно вздымающиеся далеко на горизонте горы да блеск нескольких звезд над головой.

«Скоро Цзинань!» Ли Мэн-юй глубоко вдохнул холодный воздух. Когда он услышал предрассветные крики далеких петухов и собачий лай, сердце его вдруг сильно забилось. Словно боясь, что проносящаяся перед ним равнина исчезнет навсегда, он жадно впивался взглядом в мелькавшие перед глазами и быстро исчезавшие кусты и светлые речки.

С приездом бэйпинских студентов размеренная, спокойная жизнь гоминдановской столицы была нарушена. Словно перед приближением к городу врага, на главных улицах во множестве появились вооруженные до зубов патрули.

Прибывшие студенты разместились в спортивном павильоне Центрального университета. С первого же дня их приезда у главного входа в спортивный павильон без конца гудели машины — это приезжали и уезжали партийные работники городского комитета гоминдана и журналисты, которые все время кружились около студентов, выясняя их намерения.

4 ноября штаб нанкинского гарнизона наложил арест на несколько тысяч экземпляров «Обращения к народу», отпечатанного студентами, и арестовал владельца типографии.

Утром 5 ноября в студенческий штаб был доставлен ультиматум городских властей. Студенты поспешно окружили Ли Мэн-юя, читавшего вслух:

— «…Со времени приезда в столицу так называемой «Студенческой демонстрации Пекинского университета» в городе развернулась пропаганда за проведение в городе демонстрации. Благоразумные советы городских властей отвергаются. Руководители студентов делают лживые заявления и ведут себя вызывающим образом. Вчера они напечатали прокламацию, порочащую правительство, которое якобы «продает страну с молотка и попирает китайскую нацию», в конце которой они с явно пропагандистскими целями заявляют: «Мы не только не доверяем ему, но и хотим свергнуть его», и болтают вздор о каком-то «революционном правительстве». Безусловно, они поют в один голос с коммунистами…»

— Довольно! Хватит читать! — сказал Лу Цзя-чуань, беря «ультиматум» из рук Ли Мэн-юя. — Дальше, конечно, говорится, что мы заговорщики, замышляющие бунт, что они сделают все, чего требуют интересы государства и народа… Обстановка очень напряженная, и мы должны как можно скорее приниматься за дело.

Тут же началось экстренное совещание. На нем было решено, невзирая на угрозы штаба гарнизона, начать демонстрацию 5 ноября в одиннадцать часов утра. Кроме того, Лу Цзя-чуань должен был направиться в штаб гарнизона, чтобы объяснить командующему Гу Чжэн-луню действия студентов и даже, если можно, просить у него защиты.

Выслушав решение совещания, Лу Цзя-чуань долго молчал. Его глаза потемнели. Когда он был вместе со своими товарищами, он ничего не боялся. Но он должен один на один встретиться с Гу Чжэн-лунем.

— О чем задумался, брат Лу? — спросил Ли Мэн-юй, когда все разошлись организовывать колонны демонстрантов и в маленькой комнатке студенческого штаба остались лишь он и Лу Цзя-чуань.

Лу Цзя-чуань улыбнулся и встал.

— Брат Ли, вы правильно решили. Я отправляюсь немедленно! Но ведь вся тяжесть по руководству демонстрацией ляжет на твои плечи.

— Нет, подожди! — после короткого раздумья сказал Ли Мэн-юй. — Одному идти не следует. Если что-нибудь случится, то даже письма переслать будет не с кем. Пусть Сюй Нин отправляется вместе с тобой. Он находчивый парень.

— Ну, желаю удачи! — Лу Цзя-чуань хотел было выйти, но, вспомнив, что может больше не вернуться, еще раз крепко пожал руку товарищу.

Лу Цзя-чуань и Сюй Нин надели нарукавные повязки участников демонстрации и направились в штаб гарнизона. Они должны были передать командующему письменный ответ демонстрантов на его ультиматум.

Довольно долго они сидели в приемной командующего. Наконец вошел человек средних лет, с бледным лицом, одетый в европейский костюм. Чуть заметно улыбаясь, он закурил сигарету и поздоровался с Лу Цзя-чуанем и Сюй Нином. Опустившись на диван, он изучающе посмотрел на обоих студентов и медленно спросил:

— Что привело вас сюда?

— Вероятно, вы не командующий Гу Чжэн-лунь, а мы хотим видеть именно его, — неторопливо ответил Лу Цзя-чуань. Он хотел показать себя еще более вдумчивым и обходительным, чем этот вошедший в комнату господин.

Тот нахмурился, очевидно поняв, что оба эти парня далеко не так просты, как можно было подумать с первого взгляда. Затянувшись два раза, он сказал:

— Я начальник штаба гарнизона и полностью могу заменить командующего. Вы можете сообщить мне все, что хотели сообщить ему.

— Сегодня в одиннадцать часов утра мы, студенты, прибывшие сюда из Бэйпина, начнем демонстрацию. Мы пройдем перед Министерством юстиции, Министерством иностранных дел, зданием ЦК гоминдана, по улицам Чэнсянь, имени Сунь Ят-сена, Хуапайлоу, мимо храма Чжуанфуцзы, по улицам Чжунчжэн и Чжунхуа. Просим штаб гарнизона направить в эти районы военную полицию для защиты демонстрантов! — говорил Лу Цзя-чуань, пристально глядя на начальника штаба.

У того вдруг исчезла улыбка с лица. С силой отшвырнув сигарету, он строгим голосом спросил:

— Скажите, пожалуйста, почему представители многих учебных заведений прибыли в столицу, чтобы подать петиции, и лишь ваш университет настаивает на демонстрации? Зачем вам нужна демонстрация? Против кого вы хотите демонстрировать?

— Время петиций уже миновало, — чуть заметно улыбнулся Лу Цзя-чуань. — Многотысячные массы в течение трех месяцев подавали эти петиции, однако вы по-прежнему придерживаетесь «политики непротивления». Поэтому-то мы и хотим провести демонстрацию. Против кого мы хотим демонстрировать? Мы хотим протестовать против японского империализма, угрожающего китайской нации. Против прихвостней японских империалистов, продающих Китай!

— Иными словами, вы хотите продемонстрировать свою силу. Как же вы будете это осуществлять?

— Я только что сказал вам об этом, — серьезно ответил Лу Цзя-чуань. — В вашем ультиматуме говорится, что мы замышляем бунт и что необходимо пресечь наши действия. Мы пришли сюда специально для того, чтобы разъяснить командующему гарнизоном, что наши действия вытекают из чувства патриотизма и что мы отнюдь не ставим своей целью устроить беспорядки. В связи с этим мы просим не чинить препятствий в проведении демонстрации.

— Вы говорите неправду! — с прежней улыбкой сказал начальник штаба. — Вы говорите о патриотизме, а ваши листовки и лозунги могут принести Китаю только вред. Но мы обеспечим в столице спокойствие и порядок. Если потребуется, мы сумеем пресечь любые ваши действия!

Заговорил Сюй Нин, с силой взмахнув кулаком:

— Вы ничего не сможете сделать! Если даже примените вооруженную силу, мы все равно не подчинимся. Если же дело дойдет до кровопролития, то это только разоблачит правительство!

Ли Цзя-чуань бросил одобрительный взгляд на Сюй Нина. Начальник штаба, продолжая хранить молчание, лишь яростно задымил сигаретой.

Лу Цзя-чуань взглянул на часы: скоро одиннадцать. Он поднялся и сказал:

— Скоро наши колонны выйдут на улицу. Доложите, пожалуйста, об этом немедленно командующему. Необходим приказ, чтобы военная полиция не чинила нам препятствий.

Не успел он договорить, как в комнату вошел офицер и, протягивая Ли Цзя-чуаню листок бумаги, сказал:

— Напишите, пожалуйста, ваши фамилии.

Лу Цзя-чуань без малейшего колебания написал обе фамилии.

Взглянув на этот листок, начальник штаба поднялся и вышел, бросив им на ходу:

— Я доложу командующему!

В приемной остались лишь Лу Цзя-чуань и Сюй Нин. Обменявшись взглядами, оба улыбнулись и вздохнули.

— Наши уже выступили! — Сюй Нин с силой сжал руку Лу Цзя-чуаня.

Спустя полчаса снова появился начальник штаба. На этот раз он совсем не походил на того человека, который только что с ними разговаривал. Войдя в приемную, он закричал:

— Безобразие! Только что получено донесение, что ваши колонны уже выступили! Конечно, мы вынуждены послать войска! Вы оба останетесь здесь! — Офицер повернулся и вышел.

— Пойдем! Мы должны примкнуть к ним! — Лу Цзя-чуань схватил руку Сюй Нина и потащил его к выходу.

Но как только они подошли к двери, появился толстый человек, одетый в черную форму, и остановил их.

— Вы собираетесь уйти? Поздно! Теперь вы — наши гости!

— За что нас арестовали? — возмущенно спросили оба в один голос.

— На улице беспорядки, а здесь вам ничего не грозит, — засмеялся толстяк и вышел.

Тотчас же в комнату вошли несколько вооруженных солдат, окружили студентов и повели во двор.

Когда их ввели в коридор тюрьмы, расположенной рядом со штабом, гарнизонных конвоиров сменили восемь других солдат с винтовками в руках, которые повели их дальше куда-то вниз.

Когда у Сюй Нина отобрали его модный галстук, Лу Цзя-чуань улыбнулся и сказал:

— Смотри, как гостеприимно нас встречают!

Но его шутка не успокоила Сюй Нина. Он задумчиво произнес:

— Что они дальше будут с нами делать?..

Лу Цзя-чуань покачал головой и легонько похлопал его по плечу.

— Что вы топчетесь, черт вас возьми? Идите вперед! — закричали солдаты, подталкивая Лу Цзя-чуаня прикладом винтовки.

Вскоре их ввели в небольшую камеру с маленьким квадратным отверстием на двери.

«Вот уж действительно «гостеприимство!» — подумал Сюй Нин. В камере находились еще двое заключенных. Возле стены стояли нары, окно было забрано железными прутьями.

Как только заключенные в камере увидели вновь прибывших, они, не дожидаясь ухода конвоиров, бросились к ним:

— Вы из какого института?

Оба они были студентами Центрального университета в Нанкине. Арестованные после событий «18 сентября» за участие в патриотическом движении, они сидели в тюрьме уже более двух месяцев.

— Мы из «Демонстрации Пекинского университета», — оживленно говорил Сюй Нин, — в Нанкин приехали поездом.

— Ого! — радостно воскликнули в один голос оба нанкинских студента. — Что сейчас происходит на свободе?

Лу Цзя-чуань присел на нары и коротко рассказал им о приезде бэйпинских студентов в Нанкин и об обстановке в городе. Выслушав Лу Цзя-чуаня, один из студентов пожал ему руку и сказал:

— Меня зовут Ян Сюй, а его — У Хун-тао. Скоро час дня, а вы оба еще ничего не ели. Я скажу, чтобы вам принесли поесть.

Ян Сюй чувствовал себя в тюрьме как дома. Вскоре им принесли еду. Только Лу Цзя-чуань и Сюй Нин принялись за нее, как вдруг через «глазок» в камеру влетел какой-то предмет. Лу Цзя-чуань быстро оглянулся и увидел, как за дверью мелькнула тень. Ян Сюй подобрал маленькую записку, развернул ее, прочел и подозвал остальных.

«Только что на улице Чэнсянь арестовано много бэйпинских студентов. Вероятно, их поместят в тюрьме Сяолинвэй, — говорилось в записке.

Лу Цзя-чуань не проронил ни звука.

— Это достоверные сведения? — тихо спросил он через несколько минут у Ян Сюя.

Ян Сюй посмотрел на дверь и утвердительно кивнул головой. Лу Цзя-чуань побледнел.

Всю вторую половину дня Сюй Нин спал на нарах; Лу Цзя-чуань, опустив голову и прислонясь спиной к стене, сидел возле него. Он думал о судьбе своих товарищей, о ходе демонстрации. Сколько человек арестовано? Есть ли убитые и раненые? Какова судьба Ли Мэн-юя, Ло Да-фана и других руководителей демонстрации? Может быть, демонстрация сорвалась?.. Нет! Этого не может быть!

Он закрыл глаза и покачал головой. Из задумчивости его вывел странный гул с улицы, который донесся вдруг до темной тюремной камеры.

Все четыре студента вскочили и стали напряженно прислушиваться.

— Плохо слышно! Шум такой, словно ураган свирепствует!

— Войска, что ли, взбунтовались? — с сомнением произнес Ян Сюй.

— Может быть, это наши бэйпинские студенты повели демонстрантов к тюрьме? — воспрянул духом Сюй Нин.

«Долой!..», «Против!..» — Доносилось откуда-то издалека.

Тюрьма напряженно прислушивалась. Лу Цзя-чуань слышал стук собственного сердца. «Пришли! Может быть, действительно к тюрьме подошли друзья?..»

Все четверо припали к решетке окна. Небо было мрачное, темно-серое. Но уже в следующее мгновение им показалось, что оно вдруг посветлело.

— Против продажи правительством Трех Восточных провинций!

— Долой палача Гу Чжэн-луня!..

— Свободу арестованным бэйпинским студентам!

Словно могучий горный поток, проникал сквозь стены и решетки тюрьмы гул демонстрации, поднимая дух молодых узников и вселяя в них уверенность.

— Это, конечно, наши товарищи из Центрального университета! — радостно воскликнул худощавый У Хун-тао, бросив взгляд на Сюй Нина.

— Там есть и наши! — радостно ответил ему Сюй Нин.

Лу Цзя-чуань и Ян Сюй были старшими по возрасту и поэтому более опытными.

— Неужели действительно студенты пришли к тюрьме? — в их взглядах все еще было сомнение.

Судя по шуму голосов, толпа демонстрантов приблизилась к воротам штаба гарнизона.

Среди тюремной охраны началась паника.

Ян Сюй, дергая Сюй Нина за рукав, воскликнул:

— Смотри-ка, эти глупцы сняли со стены доску с названием тюрьмы и тащат ее по двору!

Узники толпились у окон.

Действительно, по главному проезду тюрьмы бегали из конца в конец офицеры и солдаты. Один солдат подхватил большую доску с названием тюрьмы и поспешно унес ее.

— Бегают, как бездомные собаки… — начал было Лу Цзя-чуань, но не договорил, так как снаружи послышались крики, заставившие их на мгновение замереть:

— На штурм, вперед!

— На штурм, на штурм!

— Освободим наших братьев из Пекинского университета!

Это были родные голоса. Сердца узников бешено забились; прижавшись лицами к решетке, они напряженно слушали:

— Долой японский империализм!..

— Долой продажное правительство!..

— Освободим наших братьев из Бэйпина!

Призывы становились все громче и громче. Удары в ворота, сливающиеся с криками демонстрантов, слышались все сильнее. Вдруг удары и крики на секунду смолкли: очевидно, демонстрантам удалось ворваться в первые ворота штаба гарнизона.

Электрическая лампочка в камере внезапно погасла. Штаб гарнизона и тюрьма погрузились во мрак.

На секунду крики демонстрантов смолкли, но стук прикладов и топот солдатских ботинок не прекращались. Обстановка в тюрьме накалялась, и казалось, что вот-вот раздадутся первые выстрелы.

Четверо юношей переглянулись и вытерли вспотевшие лбы.

Через мгновение снаружи опять послышались голоса:

— Почему еще не освобождены наши братья из Пекинского университета?!.

— Мы не можем сейчас дать удовлетворительный ответ на эти условия!

— Не можете! Тогда вперед! Мы сами их освободим!..

Послышались тяжелые удары по воротам.

Вслед за этим узники услышали, как по крыше тюрьмы прогрохотали колеса станковых пулеметов.

— Положение серьезное! Они, возможно, не остановятся перед применением оружия! — тихо сказал в темноте Ян Сюй.

— Да-а, положение серьезное, — поддакнул Лу Цзя-чуань, отойдя от окна и шагая по камере.

Он всеми силами пытался подавить волнение, старался хладнокровно проанализировать обстановку, с каждой минутой становившуюся все более и более напряженной. «Ведь если демонстранты будут продолжать попытки проникнуть внутрь тюрьмы, то может произойти кровавая трагедия, подобная событиям «18 марта». Как быть?» Он подумал о том, что студенты Пекинского университета, руководить которыми партия поручила ему, находятся сейчас в рядах штурмующих. Может ли он допустить, чтобы они жертвовали сейчас собой? Лу Цзя-чуань мучительно думал, что предпринять.

Крики демонстрантов становились все настойчивее:

— Вперед! Освободим братьев из Пекинского университета!

— У вас власть держится на пулях и штыках, но наша горячая кровь сильнее!

— Вперед! Вперед!..

Толпа демонстрантов подступила ко вторым воротам. Беспорядочные крики и шум все громче раздавались под мрачными тюремными сводами.

— Смотри! — Сюй Нин потянул Лу Цзя-чуаня к окну камеры: из него видна была казарма охранников.

При вспышках то гаснущих, то зажигавшихся вновь лампочек можно было разглядеть, как солдаты поспешно тащат на крышу ящики с патронами, заряжают винтовки, примыкают к ним штыки. Затем дула винтовок и пулеметов повернулись в сторону тюремных ворот.

Четверо узников, припав головами к решетке, с ужасом смотрели на эти приготовления.

Вдруг из-за двери донесся приглушенный шепот:

— Имеется приказ: если студенты сорвут третьи ворота, немедленно открывать по ним огонь!

Лу Цзя-чуань быстро обернулся к двери и увидел надзирателя, мелькнувшего за дверью.

— Кто это такой? — спросил он Ян Сюя.

— Один патриот…

При свете тусклой лампы широкое, круглое лицо Ян Сюя казалось необычно бледным.

В стену камеры опять постучали, и негромкий голос произнес:

— На крыше гарнизонного штаба несколько пулеметов, они нацелены на третьи ворота.

Подумав мгновение, Лу Цзя-чуань сказал:

— Брат Ян, обстановка требует от нас немедленного решения. Ты можешь переправить письмо к нашим товарищам? Для того чтобы избежать кровопролития и жертв, мы должны предложить им временно приостановить штурм тюрьмы. Что ты на это скажешь?

Подумав, Ян Сюй ответил:

— А это не соглашательство? Начали мы как тигры, а кончаем как змеи? Надо еще подумать!

— Нет, — настаивал на своем Лу Цзя-чуань, — время не терпит, нельзя долго раздумывать. Ты и я напишем на волю по записке. Ты — студентам Центрального университета, а я — студентам нашего университета. Не мог бы ваш патриот помочь нам?

Ян Сюй извлек припрятанные им в углу камеры огрызок карандаша и клочок бумаги. Для того чтобы тюремщики не раскрыли их намерений, У Хун-тао и Сюй Нин накрыли товарищей одеялами. Ян Сюй зажег спичку, и Лу Цзя-чуань быстро написал несколько иероглифов. Ян Сюй тоже написал таким образом записку. После этого Ян Сюй подошел к «глазку» и три раза тихонько кашлянул. В окно просунулась рука и тут же исчезла вместе с записками.

Из-за третьих ворот неслись крики:

— Стреляйте! Все равно наша горячая кровь сильнее вашего оружия!

Наступала ночь. Тысячи молодых голосов продолжали скандировать эти слова.

Демонстранты были возбуждены до предела. Они давили своими телами на ворота. Ворота скрипели и трещали под их ударами и вот-вот могли рухнуть.

Роковая минута приближалась. Дула пулеметов на крыше угрожающе глядели на демонстрантов.

Лу Цзя-чуань и остальные узники судорожно сжали прутья решетки и приникли к окну.