– Шестьдесят восемь… – повторил Найюр, пропустив его вопрос мимо ушей. – Многовато? – спросил он, глядя на Келлхуса в упор.
– Многовато.
– А если ночью напасть?
Келлхус кивнул. Глаза его сделались какими-то невидящими.
– Быть может, – ответил он наконец. – Но только если все прочие варианты будут исчерпаны.
– Какие варианты? – спросил Найюр. – Что… что нам делать?
Серве заметила, что его лицо исказилось непонятной мукой. «Отчего его это так раздражает? Разве он не видит, что нам суждено следовать за ним и повиноваться ему?»
– Мы их слегка опережаем, – твердо ответил Келлхус. – Надо ехать дальше.
Теперь впереди оказался Келлхус. Они спустились по теневому склону холма, постепенно набирая скорость. Распугали небольшую отару овец и пустили своих многострадальных коней еще более быстрым галопом, чем прежде.
Серве скакала через пастбище и чувствовала, как от сведенных судорогой ног по телу расползается тупая боль. Они выехали из тени холма, и спину стало греть ласковое вечернее солнышко. Серве выслала коня вперед и поравнялась с Келлхусом, сверкнув яростной усмешкой. Он насмешил ее, скорчив рожу: выпучил глаза, словно потрясенный ее дерзостью, и негодующе нахмурил лоб. Скюльвенд остался позади, а они скакали бок о бок, смеясь над своими неудачливыми преследователями, пока вечер переходил в ночь и все краски дальних полей сменялись одной-единственной серой. Серве подумала, что они обогнали само солнце.
Внезапно ее конь – ее добыча, доставшаяся ей после того, как она убила человека со шрамом, – споткнулся на скаку, вскинул голову и издал хриплый визг. Серве словно почувствовала, как разорвалось его сердце… Потом в лицо ей ударила земля, рот оказался набит травой и глиной – и гулкая тишина. Звук приближающихся копыт.
ГЛАВА 22
– Оставь ее! – рявкнул скюльвенд. – Им нужны мы, а не она. Она для них всего лишь краденая вещь, красивая безделушка.
– Не оставлю.
Домой мы смогли вернуться только к часу ночи. После гала-представления нас ждал долгий гала-ужин, сопровождавшийся нескончаемыми речами и взаимными поздравлениями, пока я уже чуть не взвыла. Единственное, что еще удерживало меня за столом, — это уверенность, что стоит мне пойти подышать свежим воздухом, как Джулиан непременно последует за мной, а оказаться с ним наедине я пока что была морально не готова.
– Не похоже это на тебя, дунианин. Совсем не похоже. – Быть может, – ответил Келлхус.
Голос его теперь звучал совсем рядом и очень мягко. Он взял ее лицо в ладони.
Вместо этого я непринужденно болтала с Артуром, причем большей частью о Джулиане.
«Келлхус… Не надо синеньких детей!»
— О, он всегда готов был выкинуть какой-нибудь фортель! — с улыбкой вещал Артур. — А на домашних вечеринках Джулиан был попросту незаменим. Его родители частенько их устраивали. Так он изобретал такие проказы, что просто уму непостижимо! И моя сестрица, естественно, всегда была в этом верным его помощником.
«У нас не будет синеньких детей, Серве. Наш ребенок будет розовый и живой».
— Я вот частенько думаю о его родителях, — сказала я. — Они, должно быть, очень по нему тосковали.
– Но ей будет безопаснее…
Артур снял очки и, протирая их, задумчиво прищурился на меня.
Тьма и сны о стремительной скачке во мраке сквозь языческие земли.
— Да, полагаю, они крайне тяжело восприняли известие о его отъезде в Нью-Йорк, — осторожно ответил он. — Это два лучших человека, которых когда-либо довелось мне знать.
— Очень сочувствую. Могу представить, как сами вы скучаете по своей семье.
Она плыла.
«Где же кинжал?»
— Да, это не передать словами. Моя сестра… Несомненно, вы много слышали о ней. Необыкновеннейшая женщина! С такой силой духа, смелостью, неослабевающей оригинальностью. Человек высшей нравственности — чем я всегда безмерно восхищался. И конечно же, образец добродетели! Среди нынешних вульгарных женщин подобного уже не встретишь. Нигде, даже среди высших классов общества — или скорее особенно среди них? По всему городу, в любом баре или ресторане — одно непотребство! Как же мне ее не хватает! — закончил он с горестным вздохом.
Серве пробудилась, хватая ртом воздух. Весь мир под ней несся и подпрыгивал. Волосы хлестали по лицу, лезли в рот, в глаза. Пахло блевотиной.
Интересно, Артур умышленно меня хотел помучить? Выражение лица его было как будто совершенно бесхитростным, ностальгическим.
– Сюда! – донесся из-за топота копыт голос скюльвенда. Голос звучал нетерпеливо, словно поторапливал. – На тот холм!
— Ничего удивительного, — не сразу ответила я, — столько всего переменилось. Ваше время было совершенно иным.
Ее груди и щека притиснуты к сильной мужской спине. Ее руки немыслимо крепко обнимают его тело, а ее кисти… Она не чувствует кистей! Зато почувствовала веревку, впивающуюся в запястья. Ее связали! Прикрутили к спине мужчины. Это Келлхус.
— Вы даже не представляете, насколько иным! Понятие «честь» тогда что-то значило, и слово чести было в цене. Тогда царило незыблемое постоянство мироздания, непреложность каких-то вещей. Теперь же этот чудесный маленький мир, что мы построили для себя, просто разлетелся в куски! Совершенно непоправимо. Я бы даже сказал, безвозвратно. — На этом он буквально плеснул себе в рот остатки скотча, причем столь отработанным движением, как будто отлично набил на этом руку. — О! Наконец-то танцы. Кейт, вы окажете мне честь?
Что происходит?
— Конечно.
Она подняла голову – в глаза точно вонзились раскаленные ножи. Мимо проносились обезглавленные колонны и пляшущая линия полуразобранной стены. Какие-то руины, а за ними – темные аллеи оливковой рощи. Оливковые рощи? Неужели они забрались уже так далеко?
Я поднялась и протанцевала с ним танец, после чего меня пригласил Джулиан, и мы с ним молча двигались в такт музыке, пока я наконец не подняла глаза к его озабоченно нахмуренному лицу и не попросила:
Она оглянулась назад – и удивилась: их запасные лошади куда-то делись. А потом, сквозь клубы пыли, она увидела большой отряд всадников, уже довольно близко. Кидрухили. Суровые лица напряжены, мечи выхвачены и сверкают на солнце…
— Ты не мог бы уже отвезти меня домой?
Они рассыпались лавой и въехали в развалины храма.
Кивнув, Джулиан отправил краткое сообщение нашему водителю. Уже через несколько минут Эрик торопливо усадил нас на заднее сиденье, и мы, не обмениваясь ни словом, поехали обратно к дому Джулиана.
Серве ощутила головокружительное чувство невесомости, потом ткнулась в спину Келлхуса. Конь принялся тяжело взбираться по крутому склону. Серве мельком увидела оставшиеся позади развалины белой как мел стены.
— Пойдем наверх, — сказала я, едва мы с ним ступили в прихожую.
– А, черт! – выругался сверху скюльвенд. Потом: – Келлхус! Ты их видишь?
Джулиан обернулся к телохранителю:
Келлхус не сказал ничего, но спина его выгнулась и правая рука напряглась – он развернул коня в другом направлении. Серве мельком увидела его бородатый профиль – он оглянулся влево.
— Эрик, на сегодня все. Спасибо.
Я повела Джулиана по лестнице к нашей комнате, слыша за собой его тяжелую поступь. Едва оказавшись в спальне, он закрыл за нами дверь и с настороженным ожиданием воззрился на меня.
– Кто это? – спросил он.
— Итак, нам надо поговорить, — решительно сказала я. — В том смысле, что так больше не может продолжаться.
И Серве увидела вторую линию всадников, более отдаленную, но скачущую в их сторону вверх по тому же склону. Конь Келлхуса двигался вверх наискосок через склон, из-под копыт осыпались пыль и камни.
— Так — это как?
Серве снова взглянула на кидрухилей внизу и увидела, что те неровными рядами перемахивают через разрушенную стену. Потом увидела еще одну группу, троих всадников, которые вылетели из рощи и повернули им наперерез.
— Я больше не намерена терпеть эту твою маниакальную секретность! Ты же ни словом не обмолвился, что Артур Гамильтон живет и здравствует! Я не ребенок, Джулиан. Я многое в состоянии понять и принять. Как, слава богу, смогла принять тебя.
– Ке-еллхус! – завопила она, дергая веревку, чтобы привлечь его внимание.
— Дорогая, — с некоторым даже раздражением ответил он, — ты же не станешь отрицать, что всякий раз, как речь заходит о Флоре, ты превращаешься в разъяренную ревнивую фурию.
– Тихо, Серве! Сиди тихо!
— Ой пожалуйста! Не надо таких чудовищных преувеличений!
Один из кидрухилей кувырнулся с коня, хватаясь за стрелу, торчащую в груди. «Это скюльвенд», – поняла Серве, вспомнив, как тот подстрелил оленя. Однако оставшиеся двое проскакали мимо упавшего товарища, не останавливаясь.
— Это же все равно что разгуливать по минному полю!
Первый поравнялся с ними и занес дротик. Склон кончился, началась ровная почва, и кони ускорили бег. Кидрухиль метнул дротик через рябившее перед глазами пространство земли и травы.
— Ничего подобного! Ну ладно, я немного неравнодушна к этому. Но ведь ты же, бог ты мой, с ней связан исторически! Открой любую книжку с военной поэзией — и нате вам пожалуйста, ты грезишь о ней!
Серве съежилась.
— Черт бы побрал этот несчастный стих! — прошипел Джулиан.
Но Келлхус каким-то чудом протянул руку и взял дротик из воздуха – как будто сорвал сливу, висящую на ветке. Одним движением развернул дротик и метнул его обратно. Дротик угодил точно в изумленное лицо всадника. В течение какого-то жуткого момента Серве наблюдала, как тот покачнулся в седле, потом рухнул под копыта своего коня.
— Джулиан и Флоренс, — не унималась я, — великая трагическая любовь времен Первой мировой! Удивляюсь, как это кино еще не сняли! Ты вообще представляешь, каково мне все это?!
Другой просто занял его место. Он надвигался, как будто хотел их протаранить. Его меч был занесен для удара. На миг Серве встретила взгляд его глаз, блестящих на запыленном лице, безумных от решимости убить. Он оскалил стиснутые зубы, рубанул…
— Но ведь все совсем не так. И ты прекрасно знаешь, что было на самом деле.
Удар Келлхуса рассек его тело, точно мощная тетива огромной осадной машины. В пространстве между двух коней мелькнул его меч. Кидрухиль опустил глаза. Кишки и их кровавое содержимое хлынули ему на колени и луку седла. Его конь шарахнулся прочь, пробежал еще немного и остановился.
— Ну, извини, это все равно изрядно раздражает. Но я вовсе не бешусь от ревности, нисколько не бешусь, и говорить обо мне такое попросту несправедливо! — Тут я сузила глаза. — Ты, судя по всему, приписываешь мне собственные задвиги, потому что именно ты враз бы пристрелил того несчастного придурка, что лишил меня девственности. Только сболтни я тебе его имя!
А потом они помчались вниз по другому склону холма, и земля исчезла.
— Не будь смешной, Кейт. — Резким движением Джулиан стянул с себя галстук. — Я бы легко разделался с ним голыми руками.
— Подумать только! — воздела я руки. — И я после этого «ревнивая фурия»! Но, как бы то ни было, дело здесь не в Артуре. Он всего лишь показатель… твоего отношения ко мне. По-твоему, мне нельзя доверить даже вопросы собственной моей безопасности.
Их конь всхрапнул и остановился бок о бок с конем Найюра. Из-под копыт брызнули камешки. Впереди зияла пропасть, и стена обрыва была как минимум втрое выше макушек деревьев, которые теснились у его подножия. Склон был не то чтобы отвесный, но для коней слишком крутой. Внизу уходил в туманную даль причудливый ковер темных рощ и полей.
— Вздор какой. Я просто предпринял разумные меры предосторожности…
– Вдоль гребня! – бросил скюльвенд, разворачивая коня. Но остановился: конь Келлхуса снова всхрапнул.
И не успела Серве понять, что происходит, как ее руки оказались свободны и Келлхус соскочил наземь. Он выдернул ее из седла и помог устоять – она не чуяла под собой ног.
— Ничего себе разумные! Я теперь и свежим воздухом не могу подышать, чтобы за спиной у меня не маячил какой-нибудь телохранитель! Ты обращаешься со мной, точно с куклой, Джулиан! Одеваешь меня, навешиваешь всякие побрякушки и держишь под стеклянным колпаком! А иногда берешь немножко поиграть, когда есть настроение или когда хочешь показать меня своим приятелям…
– Сейчас будем спускаться, Серве. Выдержишь?
— Поиграть?!
В это время на вершине появился первый из кидрухилей.
— Да-да, именно! И это так унизительно! И ты ни о чем мне ничего не рассказываешь! Я же знаю, ты что-то от меня скрываешь. Что-то связанное с твоим прошлым.
– Вперед! – бросил Келлхус и почти столкнул ее под обрыв.
— Я не обращаюсь с тобой, как с куклой, — натянуто произнес Джулиан.
Пыльная почва осыпалась под ногами, и Серве заскользила вниз, но ее испуганные вопли заглушил визг коня. С обрыва рухнул брыкающийся конь и пролетел мимо нее в облаке пыли. Серве ухватилась за землю. Пальцев она почти не чувствовала, но ей все же удалось остановиться. А конь полетел дальше.
— Ну как же! Именно как с куклой. Взгляни-ка сам! Ну? Это платье, это дурацкое колье…
– Шевелись, девка, шевелись! – крикнул сверху скюльвенд.
«Вот потеха! — отстраненно отметила во мне другая часть разума. — Совсем с катушек съехала!»
Она видела, как он наполовину просеменил, наполовину проскользил мимо нее, спустив в головокружительную пустоту внизу очередной поток пыли. Серве боязливо шагнула вперед – и снова упала. Она задергалась, пытаясь падать хотя бы ногами вперед, спиной к склону, но тут ударилась обо что-то действительно твердое и подлетела в воздух в облаке песка. Ей каким-то чудом удалось приземлиться на четвереньки, и на миг показалось, будто она сумеет затормозить падение, но под левую стопу попался очередной камень, колено прижалось к груди, и она опрокинулась назад и полетела кубарем.
— Я же оказалась выставлена на всеобщее обозрение, Джулиан! Как будто у меня нет мозгов, души, наконец. Как будто я одна из тех манерных дебютанточек, с которыми ты привык у себя там флиртовать. Небось даже жалеешь, что я не такая!
Наконец она остановилась, посреди россыпи упавших камней, и подошедший скюльвенд поднял ее голову. Лицо его было озабоченным. Ее это привело в растерянность.
— Кейт, да что в тебя вселилось, в самом деле?! Ты ж несешь несусветную чушь! — Он сердито прошагал к гардеробной, где сдернул с себя смокинг и небрежно повесил на деревянные плечики. — «Дебютанточки»! Это ж надо! — проворчал он.
– Встать можешь?
— И я не говорю никакой чуши! Я говорю правду! То, что лично я чувствую!
– Н-не знаю… «Где же Келлхус?»
— Значит, ты ошибаешься. «Как с куклой»! Как будто это не было…
Он помог ей сесть, но теперь озабоченно смотрел уже куда-то в другую сторону.
— Не смей говорить, будто я ошибаюсь! Ты, с твоими вечными секретами и враньем…
– Сиди, – отрывисто сказал он. – Не двигайся.
— Враньем?! — резко обернулся он, как от хлыста.
И выхватил меч.
Серве взглянула наверх, на склон, с которого только что свалилась, и голова у нее пошла кругом. Она увидела ползущее вниз облако пыли и поняла, что это Келлхус, который спускается прыжками. Потом она ощутила боль в боку – что-то острое мешало ей дышать.
— Ты же сам в этом признался. Ты солгал мне насчет истинной причины нашего отъезда в Лайм. И насчет своей руки тоже. А есть еще такой вид лжи, как умолчание — и видит бог, какой ты в этом мастер! Все разложил в голове по коробочкам! Не мозг, а прямо обувной склад какой-то! — махнула я рукой, указывая на его голову. — А я все время жду, когда же ты еще что-нибудь оттуда выронишь! Может, ты и Флоренс упрятал от меня в каких-нибудь апартаментах за углом? Может, как раз потому я и не могу никогда застать тебя по утрам в моей постели? Судя по всему, что я знаю, ты должен быть у нее!
– Сколько? – спросил Найюр, когда Келлхус очутился внизу.
«О, какой прелестный поворот!» — зааплодировал мой мозг.
– Достаточно, – ответил тот, даже не запыхавшись. – Тут они за нами не полезут. Поскачут в обход.
— Ты что, совсем сбрендила?! — взорвался Джулиан. — Как Флора в ее проклятом, ничем не обоснованном бреде, в котором, видит небо…
– Как и те, другие.
– Какие другие?
— Что ж, я, кажется, начинаю ее понимать. С ума сойти! С этакой перспективой выйти за тебя замуж и сидеть взаперти, точно птичка в золоченой клетке! И ни-че-гошеньки не светит впереди, кроме хорошего траха от случая к случаю!
– Те собаки, которые застали нас врасплох, пока мы скакали на вершину. Они, должно быть, повернули вниз сразу, как мы свернули в сторону от них, потому что я видел только отставших – вон там, справа…
Между нами вдруг повисла тишина. Джулиан застыл с ботинком в руке в дверном проеме перед полутемной гардеробной с совершенно онемевшим, лишенным всякого выражения лицом. Выбившаяся сзади прядь волос серпиком упала ему на лоб.
Не успел Найюр это сказать, как Серве услышала за стволами топот копыт.
«Но у нас же нет лошадей! Мы не сможем бежать!»
«Ну, Кейт, много всяких глупостей ты говорила в своей жизни, но эта просто побивает все рекорды!»
– Что это значит? – воскликнула она и ахнула от боли, пронзившей бок.
— Хороший трах, — медленно повторил он наконец. — Вот, выходит, что все это для тебя значит. Всего лишь хороший трах.
Келлхус опустился перед ней на колени. Его божественное лицо заслонило солнце. Она снова увидела его нимб, мерцающее золото, отличавшее его от всех прочих людей. «Он спасет нас! Не волнуйся, милый, я знаю, Он нас спасет!»
Я и хотела бы отвести от него взгляд, не слышать его обвиняющего голоса, не видеть странного, словно раскаленного добела, света, вспыхнувшего в его глазах, однако не могла позволить себе подобной трусости.
Но он сказал:
— Я не аристократка, Джулиан, — бросила я в ответ, — и не какая-нибудь там инженю. Я даже не культовая активистка за мир, черт бы ее побрал. Я — американка, и я современная, полнокровная, независимая женщина, и… наверное, да, вульгарная. Именно это слово употребил Артур. Но пока в твоей постели — нормальная живая женщина, Джулиан, а не какая-нибудь холодная сучка, которая станет лишь задирать юбку, когда у тебя встанет, и отпихивать, когда…
– Серве, я хочу, чтобы ты закрыла глаза, когда они будут здесь.
— К черту, Кейт, — прорычал он. — Если хороший трах — это все, что тебе надо…
– Но ведь ты же обещал! – всхлипнула она. Келлхус погладил ее по щеке, молча отошел и встал плечом к плечу со скюльвендом. Серве увидела за ними какое-то мелькание, услышала ржание и храп бешеных боевых коней.
Насторожившись, я сделала шаг назад, но он оказался куда стремительнее меня. В одно краткое мгновение, которого едва хватило бы хищнику, чтоб сцапать кролика, Джулиан сграбастал меня, вздернул мои ноги себе на пояс и, впившись в губы, безжалостно толкнул вперед. Мы ударились в стену, и одной рукой он разорвал на мне до пояса платье в десять тысяч баксов, ни на миг не отпуская моего рта своими жесткими, сильными, неумолимыми губами.
Потом из тени на солнце вылетели первые жеребцы в кольчужных попонах. Их всадники были одеты в бело-голубые накидки и тяжелые кольчуги. Когда всадники выстроились неровным полукругом, Серве увидела, что лица у них серебристые, бесстрастные, точно у богов. И она поняла, что они посланы – посланы защитить его! Сохранить обещание.
Один подъехал ближе остальных и снял свой шлем с султаном из черного конского хвоста. Потом отстегнул два ремешка и стянул со своего широкого лица серебряную боевую маску. Всадник оказался на удивление молод. Он носил квадратную бородку, характерную для людей с востока Трех Морей. Наверно, айнон или конриец.
Я попыталась отвернуть голову, но его хватка оказалась слишком крепкой, и внезапно, неожиданно для себя, я почувствовала такое возбуждение, какого в жизни не испытывала. Я вонзилась в Джулиана ногтями, потом принялась сдергивать с его плеч рубашку, с треском срывая пуговицы, хватая его зубами, задыхаясь и стеная. Повозившись с поясом на его брюках, я кое-как их расстегнула, и тут же он поднял меня выше и вцепился зубами в мою грудь. Откинув голову назад, я услышала, как Джулиан с яростным стоном повторяет мое имя, ощутила его мускулистые руки, сомкнувшиеся вокруг меня, сжала ладонями его прекрасную львиную голову — и полностью забылась в неистовом экстазе.
– Я – Крийатес Ирисс, – представился молодой человек. По-шейски он говорил с сильным акцентом. – А эти благочестивые, но мрачные господа – рыцари Аттремпа и Люди Бивня… Вы не видели тут поблизости никаких беглых преступников?
Ошеломленное молчание. Наконец Найюр спросил:
После он не вымолвил ни слова. Я лишь слышала, как он тяжело дышит за моей спиной, но все, что могла увидеть, — это полированную столешницу бюро под моим лицом с разбросанными по ней украшениями и прочими вещами. Все, что чувствовала, — это прижавшееся ко мне, жаркое, влажное тело Джулиана и затихающие, пульсирующие толчки его только что разразившегося, небывало взрывного оргазма.
– А почему вы спрашиваете?
— Ох, ч-черт, ну ничего себе! — пробормотала я, пытаясь как-то прийти в себя.
Рыцарь искоса взглянул на своих товарищей, потом подался вперед. Глаза его весело блеснули.
Руки Джулиана исчезли с моего поля зрения, и я тут же ощутила мучительное разъединение с ним. Спустя мгновение он вернулся, и что-то шелковистое окутало мне плечи, после чего я услышала, как дверь спальни открылась и закрылась.
– Потому что я до смерти соскучился по откровенному разговору!
Скюльвенд улыбнулся.
Сквозь еще не унявшиеся в голове вихри до меня дошло, что Джулиан ушел. Я с болью распрямилась и развернулась к комнате. Пеньюар тут же сполз со спины к полу. Подхватив его, я сунула руки в рукава и побрела в ванную.
Из зеркала напряженно вглядывалось мое лицо. Совершенно незнакомое лицо. С хладнокровной объективностью я отметила в нем красоту, чего никогда не бывало прежде. Я увидела расширенные серебристые глаза, с выразительной плотской откровенностью поблескивающие из небольших глазниц, увидела бледное матовое лицо, плавно сужающееся от скул к красиво очерченному подбородку. Темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, наполовину скрадывали рубиновое ожерелье, лежащее на изящных выступах ключиц.
ЧАСТЬ V
Выглядела я как шлюха. Как элегантная и очень дорогая шлюха.
Священная война
Я запахнула пеньюар и завязала пояс, убрала волосы назад, стянув резинкой. Тщетно попытавшись справиться с застежкой колье, наконец оставила его на месте, под самым горлом.
Джулиана я нашла в музыкальной комнате. Он сидел в темноте на скамье перед роялем, уткнувшись локтями в крышку на клавиатуре и уронив голову на руки. Когда я вошла, он даже не взглянул на меня.
Майку он уже натянул обратно, а брюки от смокинга, строго говоря, так и не снимал. В слабом свете, проникающем из коридора, я видела, как его тело от широких, одетых в белое плеч постепенно сужается к талии, исчезая в темной ткани брюк. Его физическая красота, о которой он даже не задумывался, которой владел с потрясающе величавой грациозностью, действовала на меня поистине гипнотизирующе.
Царившая в комнате мрачная тишина сперва придавила меня невыносимым гнетом. Наконец, взяв себя в руки, я еле слышно подошла к Джулиану по причудливо выложенным половицам и, встав за его спиной, ласково положила руки ему на плечи.
— Сыграешь что-нибудь для меня? — тихо, почти шепотом произнесла я.
— Кейт, я…
— Пожалуйста.
От его тяжелого протяжного вздоха у меня приподнялись и опустились руки.
— Что бы ты хотела услышать?
Я немного подумала.
— Шопена. Ноктюрн до-диез минор.
Ничего не ответив, Джулиан поднял крышку, опустил пальцы на клавиши. Склонив голову, я зарылась губами в его волосы, и тогда он начал играть, терзаясь мучительной опустошенностью, выплескивая наружу безутешную печаль, тоску по мимолетной радости, желание раствориться в этой глубокой, неизбывной скорби. Еще на мгновение мои ладони задержались на его плечах, однако я заставила себя убрать руки и соединить их за спиной.
Когда пьеса закончилась и последняя нота растаяла в пустоте, Джулиан уронил перед собой руки, схватившись пальцами за край скамьи. Я села рядом, спиной к роялю, и сцепила пальцы на коленке.
— Всякий раз, как ты это играешь, — заговорила я, — я вспоминаю ту первую ночь. Первую мою ночь в твоих объятиях. Не знаю почему. Так много чудеснейших ночей провели мы вместе, но та… Я так отчаянно стремилась к тебе. Мне необходима была уверенность, искренность, открытость. Чтобы все прочее отбросилось прочь — и остались только мы. Только ты и я. И ведь ты знал это. Боже мой, ты же все знал! И это выражение на твоем лице, и то, как ты ко мне прикасался. И все то, что говорил. Ты понял, что для меня важно. И это было настолько прекрасно, Джулиан! Как будто именно в тот момент я сделалась совершенно новым человеком.
— Кейт… — выдохнул он на пределе отчаяния.
— Мне очень жаль. Джулиан, милый! Я наговорила тебе столько ужаснейших вещей, но ничего из этого я не думаю на самом деле. Ты…
— Не надо, — оборвал меня он, тяжело уставясь взглядом в клавиатуру. — Перестань. Я должен попросить у тебя прощения… — Его тело содрогнулось от прерывистого вздоха. — Я вел себя с тобой, как… Обращался с тобой…
Естественно, он не мог найти подходящих слов. Чтобы описать все это, в его словаре таких слов попросту не существовало.
ГЛАВА 15
— Послушай… — Я поддернула колено, пристроив ногу на скамье у его бедра. — Заметил ты или нет, мне это доставило огромное удовольствие. Я страстно хотела тебя — именно такого, донельзя разъяренного и прекрасного. Это был… своего рода катарсис. И это было потрясающе! Повтори это когда-нибудь.
МОМЕМН
Джулиан не ответил. Я попыталась поймать выражение его лица, наполовину обращенного ко мне, однако в комнате было чересчур темно.
«Многие осуждали тех, кто присоединился к Священному воинству с корыстными целями, и, несомненно, если эта скромная повесть доберется до их праздных библиотек, они осудят и меня тоже. Что ж, должен признаться, я и впрямь присоединился к Священному воинству с „корыстными“ целями, если это означает, что я присоединился к нему вовсе не ради уничтожения язычников и отвоевания Шайме. Однако в войске было немало таких корыстных, как я, и они, подобно мне, немало способствовали достижению целей Священной войны, честно убив свою долю язычников. Так что в том, что Священная война претерпела крах, нашей вины нет.
Я сказал – «крах»? Вернее было бы сказать «метаморфозу»».
Друз Ахкеймион, «Компендиум Первой Священной войны»
— К тому же, — продолжила я, — я ведь сама подтолкнула тебя к этому. Набросилась на тебя, как капризный ребенок, вместо того чтобы здраво все обсудить. Обвиняя тебя, я сама себе противоречила, а это действительно ужасно раздражает. Знаешь, я не люблю проигрывать споры, однако этот я действительно проиграла. Договорились? Да, я вела себя как ревнивая идиотка в отношении Флоренс Гамильтон. Да, я знаю, что ты простил уже мое прошлое. Или я ошибаюсь? Может, и не простил? Может, это сидит этакой маленькой язвой где-то в твоем скрытном британском мозгу, и ты это демонстративно игнорируешь. Но как бы то ни было, Джулиан, тут моя вина. Mea culpa. Я чересчур остро все это приняла.
«Вера есть истина страсти. Но поскольку ни одну страсть нельзя назвать более истинной, чем другая, то вера есть истина пустоты».
Айенсис, «Четвертая аналитика рода человеческого»
— На сей раз я бы хотел, чтобы ты просто доверилась мне, Кейт, — заговорил наконец Джулиан, и я поняла, что он все еще рассержен. — У меня есть причины действовать именно так, а не иначе. Это не мой властный произвол.
— Хорошо, но если бы ты изволил объяснить мне, например, что же это за причины, глядишь, и не возникло бы между нами этого неприятного спора. Ведь это как раз ты мне не доверяешь.
Весна, 4111 год Бивня, Момемн
— Но совершенно по иным причинам. Просто мне случилось выяснить, что для тебя самой будет лучше, если отдельных вещей ты все же не будешь знать. Это жизненно для тебя важно, Кейт.
– Помни то, что я тебе говорил, – шепнул Ксинем Ахкеймиону, пока стареющий раб вел их в огромный шатер Пройаса. – Держись официально. Будь осторожен… Он согласился увидеться с тобой только затем, чтобы заставить меня заткнуться, понимаешь? Ахкеймион нахмурился.
— Ой, я тебя умоляю! — даже простонала я. — Джулиан, или ты и впрямь одержим жестокой паранойей, или с твоим нелепым эдвардианским образом мыслей ты до сих пор уперто видишь в женщинах этаких несмышленышей, которых нельзя воспринимать всерьез…
– Как все-таки времена поменялись, а, Ксин?
Он раздраженно рыкнул.
– Понимаешь, Акка, в детстве ты имел на него слишком большое влияние, оставил слишком глубокий след. Ревностные люди часто путают чистоту с нетерпимостью, особенно когда они еще молоды.
— Бесценное замечание. Это ты в университете почерпнула? На каком-нибудь чертовом семинаре по истории?
Хотя Ахкеймион подозревал, что дело обстоит куда сложнее, он ответил только:
Я угрюмо посмотрела на свои пальцы.
– Ты снова читал, да?
— Ладно. Хорошо. В любом случае так дальше не может продолжаться.
Они следом за рабом миновали несколько проходов, занавешенных вышитыми тканями, сворачивали налево, направо, снова налево. Несмотря на то что Пройас прибыл несколько недель тому назад, комнаты чиновников, которые они проходили, все еще пребывали в беспорядке, а некоторые ящики стояли наполовину нераспакованными. Ахкеймиона это смущало. Обычно Пройас был аккуратен до мелочности.
Наконец Джулиан повернулся ко мне, бледный, разбитый, с бессильно упавшими на лоб светлыми прядями.
– Разброд и шатания, – сказал Ксинем в качестве объяснения. – С самого его приезда… Половину своих людей разогнал цыплят считать.
— Что ты хочешь этим сказать?
Ахкеймион вспомнил, что «считать цыплят» – это конрийское выражение, означающее бестолковую возню.
Я собралась с духом.
– Что, все настолько плохо?
— Что я готова сложить свои вещи и уехать жить обратно в Лайм, пока здесь не затихнут страсти.
– Еще хуже, Акка. Он проигрывает в той игре, которую затеял император. И про это ты тоже помни.
– Может, мне стоит подождать пока… пока… – начал было Ахкеймион, но оказалось уже поздно.
Он дернулся всем телом, точно схватился за оголенный провод.
Старый раб остановился у входа в более просторное помещение и торжественно взмахнул рукой так, что стала видна потемневшая подмышка. На лице его читалось: «Входите на свой страх и риск!»
— Ты хочешь меня оставить?
— Не тебя. Я никогда тебя не оставлю. Я хочу покинуть это место.
Тут было прохладнее и темнее. Курильницы наполняли помещение ароматом душистого дерева. Вокруг центрального очага разбросаны ковры, так что пол превратился в уютное нагромождение айнонских пиктограмм и стилизованных сцен из конрийских легенд. С противоположной стороны смотрел на них принц, восседающий среди подушек. Ахкеймион немедленно упал на колени и поклонился. Он мельком увидел струйку дыма, поднимающуюся от отлетевшего из очага уголька.
Мои слова как будто эхом прокатились по комнате. Я почувствовала на себе потрясенный, буквально поглощающий меня взгляд Джулиана, пытающегося постигнуть услышанное.
– Встань, адепт, – велел Пройас. – Сядь на подушку у моего очага. Я не стану требовать, чтобы ты целовал мне колено.
— Кейт, ты этого не сделаешь, — прошептал он. — Ты не можешь так поступить.
На наследном принце Конрии была только льняная юбочка, расшитая гербами его династии и страны. Лицо его обрамляла коротко подстриженная бородка – такие сейчас носила вся знатная молодежь Конрии. Лицо у него было каменное, как будто он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не выносить суждения заранее. Большие глаза смотрели враждебно, но без ненависти.
— Я не могу здесь оставаться, Джулиан. Мне невыносимо видеть тебя таким. Чем-то отягощенным, измученным. Обращающимся со мной, как с ребенком, который не может за себя постоять. Мне нужен тот Джулиан, что доверяет мне, что открывает мне свою душу. — Из-за засевшего в горле комка голос у меня резко напрягся. — Тот, что счастливо смеется, занимаясь со мной любовью. Кто ничего не держит за спиной.
«Я не стану требовать, чтобы ты целовал мне колено…» Не особо многообещающее начало.
Он открыл было рот, но так ничего и не сказал.
Ахкеймион перевел дыхание.
— Послушай, — продолжала я, — именно это меня тревожит. То, что ты все время что-то от меня утаиваешь. И я только и думаю: когда же ты наконец мне все расскажешь? Когда полностью доверишься мне? Потому что я перед тобой полностью обнажена, Джулиан. Я настолько открыта и уязвима перед тобой, что ты одним дыханием можешь меня просто уничтожить.
– Мой принц, вы оказали мне неслыханную честь, даровав мне эту аудиенцию.
— О боже, Кейт… — Он перекинул правую ногу, оседлав скамью, и с неистовой, жгучей силой обхватил меня руками. — Я скорее сам себя убью.
– Быть может, большую, чем тебе кажется, Ахкеймион. Еще никогда в жизни вокруг меня не вертелось столько людей, требующих, чтобы я их выслушал.
— Я очень амбициозна, Джулиан, — горячо заговорила я ему в плечо, — и крайне ненасытна. Я хочу быть той, кто знает тебя лучше всех. Хочу, чтобы все это принадлежало мне. Я хочу тебя всего. Я притязаю на все, что в тебе есть. Позволь мне разделить эту тайну с тобой, чем бы она ни была. Позволь мне помочь тебе…
— Кейт, я…
— Нет, погоди. Ты уже доверил мне все, что только можно: ключи, пароли, незаполненные чеки, коды сигнализации, кредитные карты — да всю свою жизнь, в конце концов. Но почему скрываешь это?
— Я ведь доверил тебе мое прошлое, Кейт.
– И все по поводу Священной войны?
— Да, но ведь не все же. Какие-то неприятные, неловкие моменты так и остались для меня скрыты — то, что так терзает тебя сейчас.
– А по какому же еще?
— Я отдал тебе свое сердце, каждую малейшую его частицу.
Ахкеймион внутренне поежился. Он понял, что не знает, как начать.
Опустив голову, я поцеловала Джулиана туда, где билось это сердце.
– Это правда, что вы совершаете рейды по всей долине?
— Пытаешься меня обезоружить, да? — прошептала я. — Знаешь, что я не смогу перед тобой устоять.
– И за ее пределами тоже. Ахкеймион, если ты собираешься критиковать мою тактику, настоятельно советую: не делай этого.
— Я просто пытаюсь заставить тебя понять, что у тебя уже есть все, что ты хочешь. Я твой целиком и полностью, Кейт. — Он нашел мои кисти и, поднеся к губам, поцеловал каждую ладонь. — Я вот он весь, на твоей ладошке. Даже когда я совсем теряю голову и… овладеваю тобой… как какое-то животное…
– Мой принц, что колдун может знать о тактике?
Я взяла Джулиана за запястья и завела его руки себе за шею.
– Как по мне, так чересчур много. Но, с другой стороны, нынче все и каждый считают себя великими специалистами по части тактики. Верно, маршал?
— Перестань. Прекрати сейчас же. Сейчас двадцать первый век, Джулиан Эшфорд, и ты волен заниматься самым что ни на есть бурным и диким сексом с женщиной, которую ты любишь, не испытывая впоследствии ни малейшей вины.
Ксинем виновато взглянул на Ахкеймиона.
— Я разозлился. Потерял над собой контроль. Я же мог причинить тебе боль.
— Ты ни за что бы не причинил мне боль. Если бы я сказала «нет» вместо того, чтобы наброситься на тебя, точно одуревшая от охотки кошка, это бы тебя остановило. Я прекрасно тебя знаю, Джулиан, ты бы точно остановился.
— Остановился ли бы? — с горечью сказал он.
Я терпеливо возвела очи.
– Ваша тактика безупречна, Пройас. Меня больше беспокоит вопрос о несоблюдении приличий…
— Да, непременно. Самообладание — это твой конек, Джулиан. Это то, что скрепляет тебя воедино. И это на самом деле замечательное свойство. Твоя неизменная самодисциплина, способность держать все под контролем, ставить нужды других людей выше своих. Ты всегда стремишься поступать правильно, придерживаясь какого-то совершенно немыслимого эталона. И постоянно терзаешь себя этим. Но со мной ты можешь забыть об этом, понимаешь? Мне не нужно от тебя благородного аристократизма — со мной ты можешь быть нормальным здоровым эгоистом. Именно этого я от тебя хочу. Вот зачем я здесь, вот зачем я вообще явилась на свет — чтобы время от времени давать тебе передышку. Тебе, несчастному, измученному человеку, с самого рождения несущему на своих плечах бремя вселенских ожиданий.
– Ну, а что нам жрать прикажете? Молитвенные коврики?
– Император затворил свои амбары, только когда вы и прочие Великие Имена взялись за грабеж.
— Но ведь не зверем же быть, Кейт…
– Да ведь то, что он нам давал, – это жалкие крохи, Ксин! Ровно столько, чтобы солдаты не подняли бунта. Ровно столько, чтобы управлять нами! И ни зернышка больше.
— Тшш… — тронула я пальцами его губы и тут же скользнула ладонью к щеке. — В тебе столько страсти, Джулиан. Ты так глубоко все чувствуешь. Господи, ты просто бесподобен! Все это сияет в твоих глазах — и любовь, и преданность, и неистовство страсти. Эта твоя шальная дикарская жилка, как ты однажды ее назвал. Знаю, ты думаешь, меня это пугает, что меня может это испугать, но это вовсе не так. Это самая сокровенная суть твоей натуры — и для меня она ценнее всего.
– И тем не менее грабить айнрити… Пройас насупился и замахал руками.
– Довольно, довольно! Ты всегда так отвечаешь, когда я это говорю, снова и снова. Я уж лучше Ахкеймиона послушаю! Понял, Ксин? Вот до чего ты меня довел!
По серьезному взгляду Ксинема Ахкеймион понял, что Пройас отнюдь не шутит.
Джулиан прикрыл глаза.
«Так переменился… Что же с ним случилось?» Но едва подумав об этом, Ахкеймион тут же нашел ответ. Пройасу, как и всем людям, стремящимся к высокой цели, приходилось то и дело изменять своим принципам, и он страдал от этого. Ни одного триумфа без угрызений совести. Ни одной передышки без осады. Компромисс за компромиссом, и вот уже вся жизнь кажется сплошным поражением. Этот недуг был хорошо знаком всем адептам Завета.
— Кейт, ты меня убиваешь. Ты невероятное, дьявольски сверхъестественное создание. И совершенно беспощадна ко мне.
– Ахкеймион… – окликнул Пройас, видя, что адепт молчит. – У меня тут целый кочевой народ, который надо кормить, целая армия разбойников, которых надо приструнить, и император, которого надо перехитрить. Так что давай забудем про тонкости джнана. Просто скажи, чего ты хотел.
— Ох, Джулиан! Ты что, правда этого не понимаешь? Как ты неотразим, как безумно сексуален, когда сердишься — и особенно, когда сердишься! — Подавшись вперед, я промурлыкала ему на ухо: — Мне ни за что перед тобой не устоять. И я хочу тебя опять, с новой силой. Знаешь ты это? Я ничего не могу с собой поделать. Один взгляд этих глаз — и я таю перед тобой… Ты что это, смеешься надо мною?
На лице Пройаса боролись ожидание и раздражение. По всей видимости, ему действительно хотелось повидать своего бывшего наставника, однако он не желал этого хотеть. «Это была ошибка».
Грудь у него мелко сотрясалась.
Он невольно втянул в себя воздух.
– Я хотел бы знать, помнит ли еще мой принц то, чему я учил его много лет тому назад.
— Лучше не смейся надо мной, Эшфорд.
– Боюсь, эти воспоминания – единственная причина, почему ты здесь.
— Кейт, — выдохнул Джулиан, — ты меня режешь без ножа. Я сам уже не знаю, рыдаю я или смеюсь. Ты сегодня меня просто уничтожила.
Ахкеймион кивнул.
– Помнит ли он, что такое просчитывать варианты развития событий?
Раздражение взяло верх.
Я скользнула ладонями по его спине, опустив руки на талию, и ненадолго прильнула к его груди, чувствуя, как движется мое тело в ритм его размеренного дыхания. Его руки обхватили меня так легко, так осторожно, словно он боялся меня поломать.
– Это в смысле продумывать, «что будет, если»?
— Итак, расскажи мне об Артуре Гамильтоне, — попросила я. — Я буду паинькой. Умницей-благоразумницей. Никаких больше вспышек ревности.
– Да, мой принц.