Ашиль Девериа[31], имевший слабость к созданию почти порнографических изображений, запечатлел Жюльетт на смертном одре: она умерла от холеры 11 мая 1849 года в возрасте 71 года и была похоронена на Монмартрском кладбище, в фамильном склепе Рекамье. Шатобриан, скончавшийся годом ранее, упокоился, как и мечтал, на скале близ Сен-Мало. Он оставался предан себе до самой смерти – едва ли не последним словом его было «Прекрасно!» (речь шла о падении Июльской монархии). Предан (насколько получалось) он был и Жюльетт – даже собирался жениться на ней через тридцать лет дружбы, после того как скончались господин Рекамье (спустя 37 лет после заключения брака) и мадам Шатобриан, но родственники Жюльетт и её здравый смысл не допустили этот проект к исполнению. Дело было даже не в том, что отец-основатель французского романтизма был уже частично парализован (а Жюльетт – почти слепа: она перенесла две операции по поводу катаракты), но в том, что бракосочетание повлекло бы за собой множество бюрократических процедур, а французы не забывают о практичности, даже когда речь идёт о страстной любви.

- Херб! Ради Бога, мужик! Я сейчас рехнусь! У меня сейчас резьбу сорвет! Херб!

В посмертном портрете мадам Рекамье, сделанном с неё Ашилем Девериа, она прекрасна как в юности. Можно не верить писателям, дипломатам, политикам, составлявшим круг общения Жюльетт, когда они восхищались поразительной красотой шестидесятилетней женщины (Александр Дюма-отец утверждал, что «королеве ума и красоты» нельзя дать больше двадцати пяти!), – но кто посмеет усомниться в правдивости художника?

ПОЩАДИ! Я НЕ ПЕРЕВАРИВАЮ ТЕЛЕВИЗОР! Я ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ РАСУ! Херб!

Другая жизнь

Херб!

Тот спал, сидя.

Жак-Луи Давид и Жюльетт Рекамье продолжали общаться и после того, как случилась история с неоконченным портретом. Ни о каком разрыве, ссоре и отчуждении между ними ни шло и речи! Тем более что именно картина Давида – даже будучи недописанной – вошла в историю и продолжала вдохновлять художников даже спустя полтора века. Сюрреалист Рене Магритт напишет в 1950 году жутковатую «Перспективу мадам Рекамье» (Национальная галерея Канады, Оттава), где место красавицы займёт… гроб. В честь Жюльетт назовут не только пресловутую кушетку, но и украшения, и белые «античные» платья, и даже особый пасьянс, который она вроде бы сама и придумала. О мадам Рекамье будут написаны книги и сняты фильмы, а легенды, которыми красавицу окружали ещё при жизни, не исчезнут и до нашего времени. Одна из таких легенд гласит, что обиженный на мадам художник Давид будто бы написал из мести ещё один портрет Жюльетт, где она запечатлена совершенно обнажённой и, скажем аккуратно, не такой прекрасной, как хотелось бы. Этот портрет с неясной атрибуцией хранится в Шато де Булонь-сюр-Мер и датируется 1810 годом. Даже беглого взгляда на него достаточно, чтобы убедиться: та дама могла быть кем угодно, но только не Жюльетт Рекамье. Вот обстановка действительно похожа: кушетка, светильник, ниспадающие ткани… Жак-Луи Давид навряд ли стал бы сводить таким образом счёты с женщиной, которая охотно принимала его у себя в салоне на протяжении многих лет – например, в 1814 году его имя фигурировало в списке гостей, приглашённых послушать чтение небольшого рассказа господина де Шатобриана. Вместе с Давидом автора слушали мадам де Сталь, герцог Веллингтон, Бенжамен Констан, принц Август Прусский, Меттерних, Бернадот с супругой и другие, так и хочется сказать, официальные лица.

- Ты, пиздосос вонючий, - сказал я.

- Че такое? че??

- А НЕ ВЫКЛЮЧИШЬ ЛИ ТЫ ЭТУ ДРЯНЬ?

В Жюльетт влюблялись на протяжении всей её жизни – у неё была даже свита влюблённых, следовавших за ней куда бы она ни направлялась. Один из преданных почитателей – сын знаменитого ученого Ампера, по возрасту подходивший скорее воспитаннице мадам Рекамье, Амелии. Жюльетт была не только очень красива – она всегда проявляла к людям заботу, внимание и нежность, она помнила о нуждах каждого, наконец, она умела жить талантливо, как умеют только французы. Современники вспоминали, что мадам Рекамье играла на арфе и приятным голосом пела. Она знала, как создать вокруг себя исключительно располагающую атмосферу, и ощутить эту атмосферу мечтал в Париже всякий. Политические декорации, в которых довелось жить Давиду и Рекамье, менялись чуть ли не каждый год – вчерашние герои отправлялись то на гильотину, то в ссылку, – и если Давид после тюрьмы навсегда покончил с политикой, то Жюльетт мягко, но непреклонно отстаивала собственный взгляд на происходящее. Она, к примеру, поддерживала свою давнюю подругу Гортензию де Богарне, когда все члены семьи Бонапарт пребывали в опале. Она просила влиятельных знакомых найти для юного талантливого Мериме место дипломата в Лондоне. Она предоставляла свой салон как «площадку» для новых талантов, не забывая о старых, – здесь царил Шатобриан, здесь же молодой Бальзак читал отрывки из «Шагреневой кожи». В Жюльетт не было ни капли мстительности, расчётливой жадности или зависти. Она действительно была совершенство. «Чем дальше продвигаешься по жизни, – говорила мадам Рекамье, – тем больше потребность в любви». Но любимые друзья оставляли её один за другим. В 1843 году не стало принца Августа Прусского – его сразил апоплексический удар. Вскоре умер обожаемый старый друг Поль Балланш. Давно уже не было рядом госпожи де Сталь и Бенжамена Констана… Ну а самым тяжёлым стало, конечно, расставание с Шатобрианом – Жюльетт, как часто бывает у старых супругов, пережила его ненадолго.

- Вы... ключить? а-а, конечно-конечно... че ж ты раньше не сказал, парнишка?

12.

Что же касается Жака-Луи Давида, то он умер 29 декабря 1825 года в Брюсселе, куда бежал после падения Наполеона. Придворный художник Бонапарта и главный живописец правительства, удостоенный за свои заслуги дворянства, герба и ордена Почетного легиона, пожалованных ему императором, не мог рассчитывать на иную участь[32]. По заказу Наполеона Давид писал его портрет со спокойным лицом на вздыбленном коне (1802, музей Версаль), знаменитую «Коронацию» (1805–1807, Лувр) и менее известную «Раздачу орлов» (1810). Для грандиозной «Коронации» (размеры картины 6,10 × 9,30 м, полное название – «Коронование императора Наполеона I и императрицы Жозефины в соборе Парижской Богоматери 2 декабря 1804 года») работающий по своему неизменному методу художник заказал несколько сотен кукол, которые были одеты в парадные платья персонажей картины, и расставил их внутри архитектурного макета, воспроизводящего нужный неф Нотр-Дам-де-Пари. Впоследствии Наполеон остыл к своему любимому живописцу, предпочитая делать заказы его успешному ученику – Антуану-Жану Гро. Давид же вернулся к тому, с чего начал, – портретам и историческим сюжетам.

Херб тоже храпел. И разговаривал во сне. Я заснул примерно в полчетвертого. В 4.15 меня разбудил звук - как будто по коридору тащили стол. Вдруг верхний свет зажегся: надо мной стояла здоровенная негритянка с планшетом. Господи, как же уродлива и глупа на вид была эта дева, к чертям Мартина Лютера Кинга и расовое равенство! Она легко могла бы изметелить меня до полусмерти. Может, неплохая мысль? Может, пришло время Последних Обрядов? Может, мне конец?

Он создаёт выразительный портрет папы Пия VII (1805, Лувр), пишет монументальное полотно «Леонид при Фермопилах» (1814, Лувр), не забывает и собственную семью – правда, делая портреты жены (1813, Вашингтон) и взрослых дочерей, он и не думает их приукрашивать. Кисть его честна, взгляд – безжалостен.

- Слушай, крошка, - сказал я, - будь добра, объясни мне, что происходит? Это что - ебаный конец?

Когда Людовик XVIII вернулся к власти, Давид велел разрезать на куски «Коронацию» и спрятать в надежном месте, прихватил с собой закрашенного белилами «Марата» и покинул Францию, хотя король, как говорили, готов был сделать для художника исключение.

- Вы Генри Чинаски?

- Боюсь, что так.

60-летний Давид не принимает милости и начинает новую жизнь в Брюсселе. Жизнь художника и учителя. Выдающийся преподаватель, который умел находить индивидуальность в каждом своём ученике, Давид всё так же не терпел профессиональных натурщиков и советовал воспитанникам позировать друг другу. Вездесущий герцог Веллингтон просит художника написать его портрет и получает от патриота отказ. Из Парижа Давиду постоянно пишут друзья и бывшие ученики – все, за исключением Жерара, порвавшего с ним отношения. Давида уговаривают вернуться, во Франции даже выпускают медаль в его честь, но художник непреклонен: «Законом меня изгнали, пусть меня и вернут законом». 29 декабря 1825 года 77-летний художник умирает. Его сын Эжен и его верные ученики предпринимают множество усилий для того, чтобы прах Давида вернулся на родину, но французский престол к тому времени занимает Карл Х, не склонный прощать «цареубийцу». Парижанам запрещают даже возложить лавровые венки к работам художника в Лувре, а семье в Бельгии – установить на могиле на кладбище святой Гудулы памятник работы Давида д’Анже.

- Вам пора на Причастие.

Тело Давида было позднее перенесено на Городское кладбище Брюсселя, над могилой стоит простой серый обелиск. Кое-кто, впрочем, утверждает, что сердце художника вернулось в родной Париж – и захоронено в могиле жены Давида, покоящейся на Пер-Лашез.

- Нет, постой-ка! Его перемкнуло. Я сказал ему: Никакого Причастия.

- О, - ответила она, снова задернула шторки и выключила свет. Я услышал, как стол, или что еще там было, потащили дальше по коридору. Папа будет мной очень недоволен. Стол грохотал просто дьявольски. Я слышал, как недужные и умирающие просыпались, кашляли, задавали вопросы воздуху, звонили медсестрам.

Картину «Смерть Марата» завещал музею в Брюсселе внук художника – это было сделано в знак благодарности городу, приютившему Давида. «Марата» сам мастер считал своим главным произведением, но тот из нас, кто хотя бы раз бродил по Лувру и вышел случайно к «Портрету мадам Рекамье», с этим никогда не согласится.

- Что это было, парнишка? - спросил Херб.

- Что что было?

Портрет волны

- Весь этот шум и свет?

Иван Айвазовский – Юлия Гревс / Анна Бурназян

- Это Крутой Черный Ангел Бэтмена готовил Тело Христа.

- Что?


Певец моря Иван Айвазовский был фантастически удачливым человеком – с самого детства и до последних дней жизни фортуна не оставляла его своей заботой. И даже посмертная слава мастера на редкость живуча: марины Айвазовского и сегодня высоко ценят на рынке произведений искусства. Но писал ли он, условно говоря, Марин с большой буквы, были ли у него картинные девушки – или всё ограничивалось бурями, штормами и морскими баталиями?
Оказывается, были и девушки, да ещё какие. Просто изображений удостаивалась не каждая – в отличие от закатов, кораблекрушений и высоких волн.


- Спи.

Лишняя буква

13.

На следующее утро пришел мой врач, заглянул мне в жопу и сказал, что я могу выписываться домой.

Великий русский маринист Иван Айвазовский – он же великий армянский маринист Ованес Гайвазян – не был при этом великим (или хотя бы выдающимся) русским или армянским портретистом. Говорили, что он якобы вообще не умел изображать людей и именно поэтому попросил Илью Репина помочь ему в работе над картиной «Прощание Пушкина с Чёрным морем» (1877, Всероссийский музей Пушкина, Санкт-Петербург). Это, конечно, преувеличение – что совсем уж не умел; скорее, осознавал свой уровень в портретировании и чересчур благоговел перед гением Александра Сергеевича, с которым, кстати, был знаком лично и, по легенде, впервые увидел его в Феодосии, будучи восьми лет от роду[33]. Портреты матери (1849, Галерея Айвазовского, Феодосия; далее – Галерея Айвазовского) и отца художника (1859, Галерея Айвазовского), а также автопортрет 1874 года (Галерея Уффици, Флоренция; далее – Уффици) пусть и не представляют собой шедевры портретной живописи, но не могут считаться вовсе беспомощными. Фигуру Пушкина, восклицающего «Прощай, свободная стихия!», в том полотне действительно выполнил Репин – этого захотел Айвазовский, поскольку, несмотря на множество собственных картин, посвященных поэту, не был по-настоящему доволен ни одной из них. Он, судя по всему, был самому себе строгим критиком – или же ему повезло ещё и с биографами, даже после смерти отстаивающими достоинства Айвазовского и упрямо закрывающими глаза на некоторые особенности его характера, о которых проговорились в воспоминаниях потомки ма́стера.

- Но, малшик мой, не стойт естить верхом, я?

- Я. А как насчет какой-нибудь горячей пизденки?

Восхищаться Айвазовским – нишевым художником, явным жанристом – и прежде было, и ныне остаётся общим местом. Он из тех живописцев, которые нравятся почти всем: он понятный, в нём нет ни парадоксальности, ни надлома. Вот вам море, как настоящее, вот корабль идёт ко дну, а вот люди, которые терпят крушение, но непременно спасутся – как отметил кто-то из современников, в картинах Айвазовского всегда присутствует надежда на спасение. Здесь нечего интерпретировать, зато глаз радуется, память отзывается, а рука тянется за молотком, чтобы вбить гвоздь в стенку – и повесить морской пейзаж на самом выгодном месте. Эта способность нравиться всем, быть востребованным сыграла бы с кем-то менее удачливым дурную шутку – рано или поздно любители искусства пресыщаются без конца повторяющим самого себя художником и переключаются на другое имя, – но в случае с Айвазовским переключаться было попросту не на кого. Только один художник в России, если не в целом мире, умел так писать море, что в лицо зрителю летели солёные брызги, а солнце, внезапно вышедшее из-за туч на холсте, слепило глаза.

- Што?

- Полового сношения?

Каких ещё маринистов можно поставить с ним в ряд?

- О, найн, найн! Фы смошет фосопнофит фсе нормалны тейстфия черес шесть-фосем нетель.

Разве что японца Кацусику Хокусая и британца Уильяма Тёрнера – хотя Тёрнер признавал превосходство творений Ивана Константиновича над своими полотнами; так потрясён был его картинами, что даже сочинил стихотворение в его честь[34].

Он вышел, а я стал одеваться. Телевизор меня больше не раздражал. Кто-то произнес с экрана:

Единственный морской пейзаж Рембрандта «Христос во время шторма на море Галилейском» (1633; в результате ограбления в 1990-м музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне считается утраченным) и «Плот “Медузы”» Теодора Жерико (1818–1819, Лувр) – это своего рода ответвления от магистрального творческого пути обоих художников; к тому же, строго говоря, здесь речь идёт не о маринах, а о сюжетной живописи. Алексей Боголюбов, родной внук Радищева и современник Айвазовского, писал изысканные морские пейзажи, имевшие успех у публики и чем-то неуловимо напоминающие работы Каналетто, – но мощная кисть автора «Девятого вала» перекрывает их одним движением. В Третьяковской галерее работы Боголюбова и Айвазовского висят «лицом к лицу», стена к стене – их очень интересно сравнивать.

- Интересно, мои спагетти уже сварились? - Потом сунулся физиономией в кастрюлю, а когда снова поднял голову, вся она была облеплена спагетти. Херб заржал. Я потряс его за руку.

Первый заставляет вздохнуть, от второго перехватывает дыхание. Не зря Боголюбов питал неприязнь к Айвазовскому и презрительно называл его картины «подносами» – простить коллеге такое совершенство сложно, особенно если имеешь дело с теми же океанами и кораблями.

- Прощай, малыш, - сказал я.

Айвазовский, вообще говоря, раздражал многих – и тем, что неправильно работает (не делает этюдов, пишет по памяти, к тому же непростительно быстро), и фантастическим везением, когда даже неудача поспешно, на ходу, оборачивается таким шансом, какого иные ждут десятилетиями! И повелось это с самых ранних лет.

- Приятно было, - ответил он.

- Ага, - сказал я.

Любой этап жизни Айвазовского – начиная с босоногого феодосийского детства и заканчивая громкими поступками поздних лет (чего стоит одно только утопление турецких орденов в Чёрном море!) – окружен таким количеством толкований и легенд, что хватит ещё на дюжину биографий. Голливудский сценарист тут же схватился бы за карандаш – или за что они теперь там хватаются, – ведь жизнь Ивана Константиновича – это самый настоящий блокбастер, где нашлось место и загадочному появлению на свет, и волшебному дару оказываться в нужное время в нужном месте, и невероятным совпадениям, и войне, и миру, и тайной любви, и разбойникам, и нищете, и богатству… Нет нужды ничего придумывать – только успевай записывать! Возможно, что Айвазовский или его биографы кое-где добавляли подробности от ебя – уж слишком невероятными и запутанными выглядят некоторые эпизоды его жизни.

Я уже совсем собрался уходить, когда это случилось. Я рванул к горшку. Кровь и говно. Говно и кровь. Больно так, что я разговаривал со стенками.

- Ууу, мама, грязные ебучие ублюдки, ох блядь блядь, о спермоглоты сраные, о небеса хуесосные говнодрючные, хватит! Блядь, блядь блядь, ЙОУ!

Вот, например, национальная принадлежность. Общепринятым считается, что мальчик, родившийся в крымской Феодосии 17 (29) июля 1817 года, в семье Константина и Рипсиме Гайвазовских, был армянином и получил при крещении имя Ованес. Почему Гайвазовский? Откуда эта буква Г в самом начале – и почему окончание на «-овский», если фамилия армянская? Сейчас разберёмся. Предки художника были, скорее всего, Айвазянами, но отец его изрядно странствовал по свету в поисках лучшей жизни и провёл много времени в Польше, где фамилия и обзавелась буквой «Г» в начале и «-овским» в конце. Константин Григорьевич Гайвазовский был купцом, полиглотом и рисковым малым, поэтому, когда услышал однажды, что в никому не известной Феодосии бесплатно раздают земельные участки[35], тут же собрался в путь. Фортуна поначалу отнеслась к нему благосклонно, подарив не только доходное дело и собственный дом, но и семейное счастье: здесь, в Феодосии, Гайвазовский встретил армянскую красавицу, искусную вышивальщицу Рипсиме и женился на ней. Две дочери и три сына родились в этом браке – и каждый из сыновей на свой лад прославил фамилию скромного торговца. Первенец, Григорий, будет возглавлять порт Феодосии. Второй сын, Саргис, принявший в монашестве имя Габриэль, станет знаменитым учёным, историком, просветителем, архиепископом (кстати, именно благодаря Саргису от фамилии Гайвазовский отпадёт польская буква – произойдёт это в 1840 году, когда братья встретятся в Венеции и старший посоветует младшему вернуть имени армянское звучание: чтобы по-русски она писалась Айвазовский, а по-армянски – Айвазян). Ну а про младшего впереди целый рассказ!

Наконец, все закончилось. Я почистился, надел марлевую повязку, натянул штаны и подошел к своей кровати, взял дорожную сумку.

- Прощай, Херб, малыш.

Итак, вроде бы всё складывается, всё понятно: русский художник, по происхождению армянин, родом из Польши, вырос в Крыму… Как вдруг к родословному древу добавляется новая веточка – словно бы прибитая к стволу гвоздиком, но при этом пышная, благоуханная! По мнению некоторых биографов, Айвазовский имел не армянское, а… турецкое происхождение! Будто бы в 1770 году, когда русские осадили Бендеры, какой-то армянин спас от карающей гренадёрской длани сына турецкого военачальника – и младенец, усыновлённый тем добросердечным армянином, стал, дескать, дедом будущего мариниста.

- Прощай, парнишка.

Юлия Андреева, автор монографии о художнике, упоминает два источника происхождения этой легенды: воспоминания графини Антонины Дмитриевны Блудовой[36] и воспоминания Николая Николаевича Кузьмина, который ссылается на рассказ самого художника. Кузьмин собирался писать книгу об Айвазовском, вёл переписку с Иваном Константиновичем, но ни одного документа, подтверждающего красивую турецкую версию, в архивах не обнаружилось.

Угадали. Я помчался туда снова.

Александр Айвазовский, внук художника, приводит в мемуарах такую историю, ссылаясь на «биографию деда»:

- Ах вы грязные кошкоебы, еб вашу мать! Ууууууу, блядьблядьблядьБЛЯДЬ!

Я вышел и немножко посидел. Третий позыв был слабее, и после него я почувствовал, что готов. Я спустился и подписал им счетов на целое состояние.

«В XVIII столетии, во время одной из русско-турецких войн, наши войска взяли штурмом турецкую крепость, комендантом которой был Айваз-паша. Разгорячённые сопротивлением, возбуждённые боем, солдаты, ворвавшись в крепость, не давали пощады. Айваз-паша был убит. В толпе жителей, панически метавшихся по улицам, находился мальчик, сын убитого паши. Один из жителей, узнав мальчика, вытащил его из толпы и спрятался вместе с ним. Этот ребёнок и был родоначальником фамилии Айвазовских, разделившейся впоследствии на две ветви: одна распространилась и разбогатела в Австрии, другая обосновалась и обеднела в России».

Прочесть я ничего не мог. Мне вызвали такси, и я встал у въезда для скорой помощи. У меня с собой была маленькая зитц-ванночка. То есть, горшок, куда срешь, наполнив его горячей водой. Снаружи стояли три оклахомца, два мужика и баба. Голоса у них были громкими, южными, и они выглядели так, словно с ними никогда ничего не происходило - даже зубы не болели. Мою задницу начало крутить и резать. Я попробовал присесть, но это была ошибка. С ними стоял маленький мальчик. Он подбежал и попытался схватить мой горшок. Стал тянуть его на себя.

Что же это – вольный миф или сознательное желание приукрасить и без того нарядную историю? Ответа на этот вопрос нам уже никто не даст, но в Турции, где хранится немало работ Айвазовского, до сих пор рассказывают об их авторе как о великом турецком художнике… Такова магия его картин – каждому хочется назвать их автора своим по крови.

- Нет, сволочь, нет, - шипел я ему. Мальчик почти его выдернул. Он был сильнее меня, но я держал крепче.

О Иисусе, вручаю тебе родителей своих, родню, благодетелей, учителей и друзей.

Но вернёмся в Феодосию, в те счастливые годы, отведённые семье Гайвазовских; они вот-вот закончатся. Отечественная война 1812 года, эпидемия чумы, сокращение государственной помощи, разорение прибыльной торговли… Родители выживают как могут, Рипсиме просиживает ночи над вышивками, Константин помогает неграмотным согражданам составлять прошения, принимая в качестве гонорара продукты или старую одежду. В Феодосии тех лет армяне живут рядом с турками и греками, и именно в греческую кофейню родители пристроили в качестве мальчика на побегушках десятилетнего Ованеса. Оник, как его звали дома, подрабатывал, а в свободную минутку рисовал на всём, что попадалось под руку, – годились и бумаги отца (те самые прошения?), и заборы, а особенно хорошо подходили для этой цели чисто выбеленные стены дома некой Кристины Дуранте, жившей на свою беду вблизи от Гайвазовских. Госпожа Дуранте просто измучилась закрашивать художества Оника – что это в самом деле за безобразие, каждый раз видеть фрески, которых ты не заказывала? На стенах дома маршировали то солдаты, то герои греческого восстания – судя по всему, Оник вдохновлялся лубочными картинками, но госпожу Дуранте это совершенно не интересовало. Поймать пачкуна на месте преступления никак не получалось, а потом, как гласит очередная легенда, вполне способная оказаться былью, мимо дома многострадальной дамы проехала однажды коляска градоначальника Феодосии Александра Ивановича Казначеева. Точнее, она как раз таки не проехала, а остановилась – потому что Казначеев поразился талантливым росписям фасада. Без труда вычислив автора художеств, Александр Иванович тут же взял юного Ованеса под своё покровительство – спустя годы Айвазовский назовёт Казначеева вторым отцом, потому что именно он раньше других оценил его дар и сделал всё для того, чтобы дар этот не сгинул на пути между кофейней и армянской приходской школой.

Вознагради их по-особому за всю их заботу и за горести, которые я на них навлек.

- Ты, задрота маленькая! Отпусти горшок! - сказал я ему.

От моря к морю

- Донни! Оставь дядю в покое! - заверещала ему женщина.

Донни убежал. Один из мужиков посмотрел на меня.

Муза Айвазовского, приглядывавшая за ним с малых лет на пару с фортуной, бдительно следила за тем, чтобы художник всегда жил вблизи от моря – если не тёплого Чёрного, то хотя бы холодного Балтийского. Как все феодосийские мальчишки, он проводил дни напролёт на побережье, но если верить биографам, не просто купался или собирал камешки на берегу, но ещё и вдумчиво вглядывался в морские просторы. Оставив работу в кофейне, юный Ованес брал уроки у местного архитектора Якова Коха, а после судьбоносной встречи с градоначальником Казначеевым получил в подарок самые лучшие рисовальные принадлежности и был приглашён запросто бывать в гостях у главы Феодосии. Более того, когда Казначееву прислали назначение на пост таврического губернатора и он перебрался с семьёй в Симферополь, Ованес поехал с ним вместе на правах воспитанника. Мальчика пристроили в гимназию, его знакомили с нужными людьми и смотрели сквозь пальцы на все причуды: Айвазовский часто убегал из дома, любил, что называется, побыть один, общался с грузчиками или слепыми музыкантами. Кстати, о музыкантах. В доме Гайвазовских давно каким-то чудом появилась скрипка – не то подаренная, не то забытая случайным гостем, – и мальчик выучился играть на ней с помощью тех самых уличных музыкантов, не зная нотной грамоты, на слух. Играл он весьма прилично и спустя не такие уж долгие годы, в Петербурге, удивлял своим исполнительским мастерством профессионалов.

- Здрасьте! - сказал он.

- Привет, - ответил я.

А в Петербург юный Ованес попал опять же благодаря Казначееву – одно знакомство влекло за собой другое, талантом юного художника стали восхищаться влиятельные местные люди вроде архитектора Тончи, Натальи Нарышкиной и Варвары Башмаковой. Было составлено прошение отправить Айвазовского на обучение в Академию художеств – и в возрасте 16 лет его приняли в пейзажный класс профессора Максима Воробьёва[37], тоже, кстати, игравшего на скрипке (такое вот приятное совпадение). 23 августа 1833 года новоиспечённый стипендиат Николая I прибыл в Петербург, и всего через несколько лет, на сентябрьской выставке картин в Академии произойдёт та самая встреча с Пушкиным, о которой оставил воспоминания сам Айвазовский:

Такси выглядело прекрасно.


«Узнав, что Пушкин на выставке и прошёл в Античную галерею, мы, ученики, побежали туда и толпой окружили любимого поэта. Он под руку с женой стоял перед картиной художника Лебедева, даровитого пейзажиста, и долго рассматривал и восхищался ею. Наш инспектор академии Крутов, который его сопровождал, всюду искал Лебедева, чтобы представить Пушкину, но Лебедева не оказалось нигде. Тогда, увидев меня, он взял меня за руку и представил Пушкину, как получающего тогда золотую медаль… Пушкин очень ласково меня встретил и спросил меня, где мои картины. Я указал их. Как теперь помнится, это были “Облака с ораниенбаумского берега” и другая – “Группа чухонцев”».


- Чинаски?

- Да. Поехали. - Я сел вперед вместе со своим горшком. Как бы пристроился на одной ягодице. Дал ему адрес. Потом добавил:

Айвазовский не упоминает о том, что Пушкин хвалил его работы, – зато рассказывает, как поэт спросил, из какого он города и не болеет ли на севере. Здесь можно, конечно, сделать скидку на «скромность художника» (за которой, впрочем, вполне вероятно, могли скрываться другие чувства) – а может, и впрямь не дошло у них тогда до обсуждения работ. Так или иначе, та встреча навсегда осталась в памяти юного Ованеса, которого пора уже, впрочем, называть Иваном – как жителя Петербурга и одного из лучших учеников Академии художеств.

- Слушайте, если я заору, съезжайте на обочину возле щита, заправки, чего угодно. Но перестаньте ехать. Возможно, придется посрать.

- Ладно.

Профессор Воробьёв отдельно отмечал, что Айвазовский «пишет воду» как никто другой из учеников, – и впрямую советовал ему идти в маринисты. Тогда же выявилась ещё одна важная черта творческой манеры Ивана Константиновича – он в меньшей степени интересовался точностью отображения пейзажа, чем произведённым им впечатлением, и рисовал скорее по памяти, впечатлению, чем с натуры.

Мы поехали. Улицы тоже выглядели хорошо. Полдень. Я по-прежнему был жив.

- Послушайте, - спросил я его, - а где тут хороший бордель? Где я могу подснять хороший, чистый, недорогой кусочек жопки?

Довольно скоро на талантливого студента обратил внимание президент Академии Алексей Николаевич Оленин – он всячески приближал его, осыпал похвалами и даже пригласил провести лето в своём поместье. Акварель Айвазовского «Предательство Иуды» (1834, Государственный Русский музей, Санкт-Петербург; далее – Русский музей) так поразила Оленина, что он публично объявил своего протеже «гордостью Академии». Знакомством с Карлом Брюлловым, Иваном Крыловым, Жуковским, Вяземским, Одоевским, Глинкой Айвазовский был также обязан Оленину – весь цвет тогдашней литературы, живописи, музыки собирался в его имении Приютино близ Петербурга. Внук художника Александр Айвазовский пишет в мемуарах, что как-то по просьбе Глинки Иван Константинович наиграл ему на скрипке «мелодии песен крымских татар», и Глинка переработал их для «Руслана и Людмилы». Упоминают этот эпизод[38] и другие биографы – кино, а не жизнь! Вообще, в ту пору все хотят как-то помочь талантливому молодому художнику: ему, например, покровительствует видный коллекционер и меценат Алексей Романович Томилов, серьёзно критиковавший, кстати говоря, излишнюю проворность в написании картин, которую так рано приобрёл Айвазовский. Искусствовед Вера Бодунова в статье «Иван Константинович Айвазовский и Алексей Романович Томилов. Художник и его покровитель»[39] сообщает, что «универсальные идеи Томилова о форме, цвете, построении композиции в той или иной степени нашли своё отражение в творческом методе мариниста, определив вектор его дальнейшего развития». Именно Томилова Айвазовский попросил в 1835 году об услуге – показать его рисунки маститому французскому маринисту Филиппу Таннёру, который очень вовремя прибыл в то самое время в Петербург, чтобы исполнить заказ императора и сделать изображения российских морских портов. Таннёру, обременённому работой, нужен был помощник в мастерской – и благодаря покровителям Айвазовского выбор пал на него!

- Я ничего про такие вещи не знаю.

- ДА ЛАДНО, ЛАДНО! - заорал я. - Я что, на фараона похож? На стукача? Можешь мне баки не заколачивать, шеф!

Казалось бы, очередная улыбка фортуны – по слухам, никто не умел так изображать морские пейзажи, как Таннёр, и Айвазовский надеялся перенять у мастера все его секреты, развить с его помощью свои способности. Но Таннёр не спешил обучать помощника, а вместо этого завалил его поручениями: смешивать краски, чистить палитры, выполнять вообще не имевшие к живописному делу поручения… Вроде бы время «побегушек» осталось в далёком детстве – а вот нет, всё вернулось на круги своя! У Таннёра был трудный характер, он имел о себе весьма высокое мнение и не мог относиться к какому-то юнцу как к равному. И тогда хитрый юнец стал учиться у него… исподволь. Очень интересно сравнивать работы французского и русского маринистов – даже ненасмотренный глаз замечает явное влияние Таннёра, которое испытал на себе Айвазовский. Хотя всего через несколько лет он, что называется, уже заткнул за пояс француза. В России сегодня хранится единственная работа Таннёра – «Русский военный корабль в море» (1836, Русский музей): сравним её, например, с «Десантом Н.Н. Раевского у Субаши» (1839, Самарский областной художественный музей) и увидим, насколько мощнее и оригинальнее писал Айвазовский, как быстро он превзошёл своего учителя, который, впрочем, никаким учителем и не был – зато стал ему вскорости завистником и врагом.

- Нет, я не шучу. Я ничего про такие вещи не знаю. Я езжу днем. Может, ночной таксист вас и просветил бы.

Юный Айвазовский тяжело переживал равнодушие и грубость Таннёра и в конце концов решил оставить работу в мастерской француза – просто прекратил к нему ходить без объяснения причин. Таннёр был в гневе, а уж когда ему сообщили, что подмастерье, не спросив его разрешения, отправил на осеннюю выставку в Академию целых пять своих картин, пришёл в неописуемую ярость. Это было просто неприлично! Особенно если учесть, что работа «Этюд воздуха над морем» (1835, Галерея Айвазовского) удостоилась серебряной медали! Какая наглость, n’est-ce pas?

- Ладно, я тебе верю. Сворачивай сюда.

Старая хибара смотрелась славно меж всех этих многоэтажных апартаментов. Мой \"Плимут\'57\" стоял весь покрытый птичьим пометом и с полуспущенными шинами. Мне же нужна была только горячая ванна. Горячая ванна. Кипяток мне на бедную задницу. Покой. Старые Беговые Формы. Счета за газ и свет. Письма от одиноких женщин, которых не трахнешь - слишком далеко живут. Воды. Горячей воды. Покоя. И я размазываюсь по стенам, заползаю в окопчик собственной богом проклятой души. Я дал ему хорошие чаевые и медленно пошел по проезду. Дверь была открыта. Широко.

«Этюд» считается первой настоящей мариной Айвазовского, и пусть в этой картине ещё не чувствуется твёрдой руки мастера, она производит сильнейшее впечатление – так убедительно переданы здесь морские дали, берег, облака… Закрой глаза – и почувствуешь запах водорослей, и услышишь скрип песка под башмаками путника. Но Таннёр был далёк от восхищения – вместо того чтобы поздравить бывшего помощника с успехом, он накатал государю императору жалобу на оскорбительное поведение Айвазовского – и Николай I велел снять с выставки все работы дерзкого юноши. Впервые в жизни фортуна отвернулась от 19-летнего Ивана Константиновича: отныне он впал в немилость, и, хотя за него пытались заступаться все его высочайшие покровители – от Оленина до Жуковского и Крылова, – император не желал изменить своё мнение. Таннёр, вполне возможно, одержал бы сокрушительную победу, навсегда разрушив только-только начавшую складываться карьеру Айвазовского, но с ним сыграл дурную шутку его же собственный скверный характер. В Петербурге и без того высокомерный француз совсем попутал берега – и теперь уже на него императору стали поступать жалобы: дескать, зазнался, завышает цены, отказывается работать… Вскоре Таннёра монаршей волей выслали из России, а покровители Айвазовского всё-таки упросили Николая I[40] взглянуть одним глазком на отвергнутую картину учащегося Академии. Тот милостиво согласился – и тут же простил Айвазовского и даже велел выписать ему денежную премию! В деньгах Иван Константинович весьма нуждался: его беспокоило, как без него живут родители в Феодосии, и он постоянно заботился о том, чтобы отправлять им хоть какие-то средства.

Кто-то по чему-то колотил молотком. С постели сдернуты простыни. Боже мой, меня обчистили! Меня выселили!

Я вошел и заорал:

Вот так фортуна вовремя опомнилась и снова обратила пристальный взгляд на Айвазовского, чтобы отныне не оставлять его своим вниманием.

- ЭЙ!

Марины и Мария

В гостиную вышел мой хозяин.

Новых учителей Ивану Константиновичу приискивать вроде бы как не было нужды – но этот рано сложившийся мастер прислушивался к советам тех, кого уважал и кем восхищался. Карл Брюллов идёт в этом списке одним из первых – Айвазовский бывал у него в гостях, они с удовольствием беседовали, и именно Брюллов посоветовал знаменитому в то время литератору Нестору Кукольнику сочинить статью о творчестве новоявленного русского мариниста. Айвазовский теперь вслух назывался маринистом, поэтому решение руководителей Академии художеств направить его на летнюю практику на военные корабли Балтийского флота выглядит логичным и оправданным. Лето 1836 года Иван Константинович провёл вместе с балтийской эскадрой – он не только изучал устройство кораблей и наблюдал закаты с восходами, но и нёс вахту как простой матрос. А в 1837 году его причислили к классу батальной живописи профессора Зауервейда – и это тоже логично, ведь морские сражения, рейды, учения станут излюбленной темой Айвазовского наравне с бурями, штормами и кораблекрушениями. (В творческом наследии художника – десятки картин с названием «Буря» и «Кораблекрушение».)

- В-во, мы тебя так рано и не ждали! Титан тут потек, так нам пришлось его выкорчевать. Новый поставим.

- В смысле, горячей воды нет?

В 1837 году появляются такие марины, как «Берег моря ночью. У маяка» (Галерея Айвазовского), «Мрачная ночь с горящим судном на море» (не сохранилась), «Море при заходящем солнце» (не сохранилась) и другие. Брюллов, увидев выдающиеся новые работы юного товарища, тут же обращается к начальству Академии с предложением сократить срок обучения Айвазовского – ему уже нечему учиться, пора работать самостоятельно! Золотая медаль первой степени за картину «Штиль» – убедительное тому доказательство.

- Не-а, нет.

Милостивый Иисусе, я добровольно принимаю испытание это, кое тебе было по душе на меня наложить.

Вошла его жена.

По правилам Академии отличившимся выпускникам положена двухлетняя поездка в Италию или Францию, но «академиста I степени Айвазовского» отправляют «для усовершенствования на первые два лета в Крым, на Чёрное море». Иван Константинович совсем не опечален – в Италию успеется, а вот дома он так долго не был… Более того, он даже попросит впоследствии президента Академии продлить ему срок командировки и разрешить участие в военных манёврах русской эскадры у кавказских берегов. Разрешение будет получено, и в 1839-м молодой художник увидит высадку десанта и даже отметится в «боевых действиях». Незабываемый опыт! В автобиографии Айвазовский перечисляет имена, от которых поистине захватывает дух: «Находился сначала с Н.Н. Раевским на пароходе “Колхида”, потом перешёл к М.П. Лазареву на линейный корабль “Силистрия”, капитаном которого был П.С. Нахимов». На борту «Колхиды» художник познакомился с обаятельным Львом Сергеевичем Пушкиным, младшим братом великого поэта, боевым офицером. Он сделал портрет Лазарева (не слишком удачный), рисовал Нахимова, Раевского, Корнилова, Панфилова… Пережил шторм и погоню в открытом море, помогал вернуть домой пленённых черкешенок, спасал раненого офицера – в общем, впечатлений и переживаний хватит на целую жизнь[41]. Уже упомянутая работа «Десант Н.Н. Раевского в Субаши» вдохновлена как раз теми событиями – и сделана по личному заказу императора. В том же году выполнено ещё несколько выдающихся морских пейзажей, один из которых носит название «Лунная ночь в Крыму. Гурзуф» (частная коллекция). И это уже работы зрелого мариниста, способного передать в красках день и ночь, стихию и затишье, владычество человека над морем и моря над человеком, инженерный гений кораблестроителей и безжалостную волю природы. Марина – это ведь не только море с корабликами, это ещё и небо, и воздух, и в первую очередь – свет. Кстати, сам Айвазовский говорил, что рассматривать его работы надо так: вначале обратить внимание на источник света – луну (речь шла о «ночных пейзажах») и потом уже «идти» дальше, к другим деталям картины.

- О, а я как раз собиралась тебе постель застелить.

- Ладно. Прекрасно.

23 сентября 1839 года приказом Академии художеств Айвазовский получил звание художника 1-й степени и был заочно награждён шпагой, а спустя полгода наконец командирован за границу – Италия действительно никуда не делась.

- Он должен новый титан сегодня подсоединить. У нас может запчастей не хватить.

Берлин, Дрезден, Вена, Триест – и долгожданная Венеция, город на воде, город, о котором Айвазовский мечтал особенно: здесь, в монастыре святого Лазаря, жил его любимый брат Саргис, с которым они не виделись с детства. Он теперь, впрочем, брат Габриэль – монах и уважаемый писатель, работающий над историческими сочинениями.

По воскресеньям запчасти трудно доставать.

Каким монах увидел брата?

- Ладно, я сам застелю, - сказал я.

Ивану Константиновичу исполнилось 23 года. Он хорош собой, если верить замечательному портрету кисти Алексея Тыранова (1841, Государственная Третьяковская галерея, Москва; далее – Третьяковская галерея). Умное, благородное лицо, внимательный взгляд, доброжелательная улыбка – и вместе с тем ясно переданное ощущение сложной натуры, человека, умеющего скрывать истинные чувства. И у такого вот мужчины – никаких романов, помолвок, никаких женщин? Он-то не монах, в отличие от старшего брата. Затяжное «одиночество» красивого молодого художника, уже так много добившегося, будет беспокоить и семью, и петербургских кумушек – возможно, в утешение им всем появилась легенда о романе Айвазовского и знаменитой итальянской балерины Марии Тальони: никто не знает в точности, был ли этот роман в реальности, но вот Тальони существовала в самом деле. По одной из версий, Мария и Иван встретились как раз-таки в Венеции, по другой – в Петербурге, во время успешных гастролей балерины.

- Да постелю я тебе.

Начинаешь пересказывать эту историю – и вновь чувствуешь на затылке горячее дыхание очередного голливудского сценариста! И так во всём, что касается Айвазовского: любой жизненный изгиб судьбы его непременно украшен легендой, как полотно – личной подписью. Всё и всегда как-то уж слишком красиво, даже порой слащаво…

- Нет, пожалуйста, я сам.

Я зашел в спальню и стал заправлять постель. Тут и подступило. Я побежал на горшок. Садясь, я слышал, как он колотит по титану. Я был рад, что он колотит. Я разразился тихой речью. Потом лег в постель. Было слышно пару в соседнем дворике. Он был пьян. Они ссорились.

Итак, Мария Тальони была представительницей знаменитой балетной династии, а славу ей, помимо прочих очевидных талантов, принесло нововведение в танцевальную моду – она первой из всех вышла на сцену в лёгком платье, без парика и тяжёлого грима, а также окончательно «узаконила» пуанты[42]. Красавицей Тальони не была, но это никого, включая её саму, не волновало. Она блистала в «Сильфиде», гастролировала чуть ли не по всему свету и была старше Айвазовского на 13 лет. В Петербург дива прибыла осенью 1837 года – все билеты на её представления были раскуплены заранее. По легенде, карета, в которой ехала Тальони, случайно сбила молодого скромного юношу – все уже, конечно, догадались, что это был не кто иной, как Айвазовский. Мария, преисполнившись сочувствия и раскаяния, приказала загрузить пострадавшего в экипаж, отвезла домой и прислала ему потом дефицитные билеты на «Сильфиду». Затем предсказуемо последовал страстный роман, который как раз и продолжился в Венеции – Айвазовский будто бы сделал балерине предложение, но она отказала ему, вручив, прямо как Золушка, розовую балетную туфельку. Дескать, эта туфелька – символ преданности искусству, «она растоптала мою любовь к вам», а потому давайте расстанемся добрыми друзьями. Вместе с туфелькой художник получил букетик ландышей – любимых цветов Марии (если кто не знает, ядовитых). Происходило это всё на Вербное воскресенье. Дальше – больше. Айвазовский свято хранил туфельку Марии всю свою жизнь, и каждое Вербное воскресенье один и тот же посыльный (в разных версиях мифа – старик или таинственная дама) доставлял ему букетик ландышей, скрывая имя дарителя. Так продолжалось до самой смерти Айвазовского, уже когда самой Тальони давно не было в живых. Вот такая легенда – чудовищно безвкусная, но в стиле эпохи.

- А с тобой беда в том, что у тебя вообще никаких концепций нет! Ты ничего не знаешь! Ты глупая! А ко всему прочему еще и шлюха!

Я снова был дома. Это здорово. Я перевернулся на живот. Армии во Вьетнаме были при деле. В переулках бомжи сосали винч из бутылок. Солнце все еще стояло высоко. Оно пробивалось сквозь шторы. Я наблюдал, как по подоконнику ползет паучок. Видел старую газету на полу. Там напечатана фотография трех молоденьких девушек - они прыгают через забор, сильно оголив ноги. Все это место походило на меня и пахло мной. Обои меня знали. Изумительно. Я осознавал свои ноги и локти, свои волосы. Я не чувствовал себя на 45 лет. Я чувствовал себя чертовым монахом, на которого только что снизошло откровение. Я чувствовал, что, наверное, влюблен во что-то очень хорошее, но не уверен, что это такое, - оно просто рядом. Я слушал все звуки, шум мотоциклов и машин. Слышал, как лают собаки. Люди и смех.

Чисто теоретически Мария Тальони и Айвазовский могли быть знакомы, хотя вращались они всё-таки в разных кругах. Мария была замужем за графом де Вуазеном и родила от него дочь, в России у неё завязался страстный роман с русским князем Александром Васильевичем Трубецким, от него родился сын (князь был не промах и спустя годы женился на дочери Тальони от Вуазена). При этом Тальони не оставляла сцены, а когда пришлось это сделать по возрасту, стала балетным педагогом Парижской оперы. Сложно найти в этом крайне запутанном жизненном орнаменте место ещё и для Айвазовского, тем более что об их связи нет ни одного документального свидетельства, за исключением крайне сомнительного – картины «Вид Венеции со стороны Лидо (1855, Харьковский художественный музей). Считается, что Иван Константинович спустя годы запечатлел здесь себя и Марию во время романтической прогулки в гондоле, – но узнать в этой паре Айвазовского и Тальони можно лишь с известной натяжкой. Скорее всего, приторная до тошноты история любви была выдумана, чтобы успокоить публику, почему Иван Константинович так долго пребывает без женского общества. Возможно ли, что выдумал её сам Иван Константинович? На этот вопрос нет ответа.

Потом уснул. Я все спал, спал и спал. Пока растение заглядывало ко мне через окно, пока растение смотрело на меня. Солнце продолжало трудиться, а паучок все ползал.

ПРИЗНАНИЯ ЧЕЛОВЕКА, БЕЗУМНОГО НАСТОЛЬКО, ЧТОБЫ ЖИТЬ СО ЗВЕРЬЕМ

1.

Мария Тальони скончалась в Марселе, в возрасте 79 лет. На её надгробном памятнике была сделана трогательная надпись: «Земля, не дави на неё слишком сильно, ведь она так легко ступала по тебе».

Помню, как дрочил в чулане, надев материнские туфли на высоком каблуке и глядя в зеркало на собственные ноги, медленно подтягивая ткань все выше и выше, будто подсматривал за женщиной, и меня прервали два моих приятеля, зашедшие в дом:

Художник и гувернантка

- Я знаю, он где-то здесь. - А сам пока натягиваю одежду, и тут один открывает дверь в чулан и видит меня.

- Ах ты сволочь! - ору я, гонюсь за ними по всему дому, и слышу, как, убегая, они переговариваются:

Иных художников ведут за собой любовь и страсть к женщине, но некоторым достаточно постоянно видеть вечный источник вдохновения – море! Чёрное, Балтийское, теперь вот ещё Неаполитанский залив… Фортуна (тоже, между прочим, женского рода), верная, как пёс, следила за тем, чтобы даже неудачи оборачивались выгодами. Когда прошёл слух, что художник погиб во время шторма, цены на его картины взлетели до небес. Когда в Риме начали критиковать его полотно «Хаос. Сотворение мира» (1841, Музей армянской конгрегации мхитаристов, Венеция, Остров Святого Лазаря) за неподобающее изображение библейского сюжета, папа Григорий XVI приобрёл эту работу для галереи Ватикана и наградил Айвазовского золотой медалью. Гоголь, с которым Айвазовский подружится в Италии, рассмеётся: «Исполать тебе, Ваня! Пришёл ты, маленький человек, с берегов далёкой Невы в Рим и сразу поднял хаос в Ватикане!»

- Что это с ним такое? Что, к чертовой матери, с ним не так?

2.

Позднее галерея Уффици попросит Айвазовского написать автопортрет для собственной коллекции – честь, которой удостаиваются лучшие из лучших художников, и Иван Константинович, используя зеркало, выполнит эту работу (1874). Ему будут рукоплескать Париж и Константинополь, «Девятый вал» (1850, Русский музей) войдёт в список главных шедевров отечественной живописи, а золотых медалей, орденов, титулов и мундиров будет столько, что хватило бы сотне художников. Даже Павел Третьяков, в целом настороженно относившийся к творчеству Айвазовского, считавший его, как мы бы сейчас сказали, «попсовым», приобретёт для своей галереи «Радугу» и «Чёрное море»[43]. Но всё это случится в будущем, пусть и не столь отдалённом. А пока что 27-летний Иван Айвазовский возвращается после четырёхлетнего отсутствия в Россию – за это время он написал около 80 картин и сотни рисунков, обзавёлся множеством заказчиков, укрепил свою славу и положение, в том числе финансовое. «Жениться ему надо!» – считают в обществе, да и в самом деле, как можно спокойно смотреть на такого завидного жениха, когда вокруг столько непристроенных девиц! Но вместо срочного подыскивания подходящей невесты Иван Константинович отправляется с экспедицией адмирала Литке в Константинополь – по личному приглашению великого князя Константина Николаевича, а в 1845 году едет в Крым и покупает землю на берегу моря в любимой Феодосии. Официально при этом заявлено, что художник (приписанный к Главному морскому штабу) работает в Крыму, составляя виды черноморских портов.

К. работала когда-то стриптизеркой и, бывало, показывала мне вырезки и фотографии. Она чуть не выиграла конкурс Мисс Америка. Я встретил ее в баре на улице Альварадо - а оттуда до трущоб рукой подать, если очко не заиграет подойти. Она прибавила в весе и возрасте, но какие-то признаки фигуры еще оставались, какой-то класс - правда, лишь намеком, не больше. Мы оба хлебнули.

Да, решено: Айвазовский будет жить там, где родился, в Феодосии. Будет присматривать за овдовевшей матерью и построит дом по собственному проекту, с огромной мастерской (стены в ней обязательно должны быть белыми, чтобы ничто не отвлекало от живописи) и отдельным помещением для экспонирования картин. Сказано – сделано, у Айвазовского слова с делом вообще не расходились. Как пишет Юлия Андреева, «первая экспозиция из 49 работ была открыта в 1845 г. в части обширного дома, принадлежавшего самому Ивану Айвазовскому. В 1880 г. к нему был пристроен ещё один спроектированный художником выставочный зал. Галерея стала первым на территории Российской империи музеем одного художника. После смерти художника в 1900 г. галерея по его завещанию была передана родному городу…» Современный музей в Феодосии, перед которым выстраиваются очереди желающих увидеть самую большую в мире коллекцию работ Айвазовского – свыше 400 картин, – прямой наследник той самой галереи XIX века.

Ни она, ни я нигде не работали, и как нам удавалось сводить концы с концами, я никогда не пойму. Сигареты, вино и квартирная хозяйка, верившая в наши россказни о том, что деньги на подходе, а сейчас - голяк. В основном, мы вынуждены были пить вино.

Большую часть дня мы спали, а когда начинало темнеть, приходилось вставать - нам уже хотелось встать:

Причина затянувшегося мужского одиночества Айвазовского (нет никаких сведений о подругах или возлюбленных) вполне могла быть вызвана его исключительной преданностью делу и, разумеется, особенностями характера. «Для меня жить – значит работать», – повторял Иван Константинович. Горячий южный темперамент целиком переплавлялся в холсты, где очередной гордый корабль плыл по бескрайнему морю, – а может, всё дело было в том, что ему просто не встретилась подходящая девушка? Свахи обивали порог дома в Феодосии, да и в Петербурге Айвазовского одолевали приглашениями навестить то одно, то другое благородное семейство. Столичные девицы на выданье демонстрировали свои наиболее выигрышные черты новоиспечённому профессору живописи морских видов – молодому, красивому, обеспеченному, – но всё было тщетно. Пока не вмешалась судьба.

К:

Как-то раз, приняв приглашение посетить званый вечер, где обещался быть Глинка с новым романсом, Айвазовский смиренно раскланивался перед дочерьми хозяев, выглядывая пути к отступлению, – как вдруг в комнату вошла строго одетая молодая гувернантка, и жизнь нашего героя, выражаясь языком старинных романов, переменилась в один миг.

- Блядь, я б чего-нибудь выпила.

Англичанка Юлия (на самом деле, конечно, Джулия) Гревс сопровождала младших детей, которым позволили присутствовать на вечере, – в противном случае Иван и его будущая супруга, возможно, никогда бы не встретились.

Я все еще лежал в постели, докуривая последнюю сигарету.

Я:

Юлия была очень хороша собой, но, думается, причина внезапно проснувшейся в Айвазовском страсти не только в этом. У американского писателя Уильяма Сидни Портера, прославившегося под псевдонимом О. Генри, есть рассказ «Третий ингредиент» – где некий плешивый молодой человек нанимает на работу мисс Хетти Пеппер, выбрав её из множества претенденток, силящихся произвести на него впечатление. Это была целая выставка «красавиц, с общим количеством белокурых волос, которых хватило бы не на одну леди Годиву, а не целую сотню». Бедолага «почувствовал, что захлёбывается в море дешёвых духов, под пышными белыми облаками с ручной вышивкой. И вдруг на горизонте показался парус. Хетти Пеппер, некрасивая, с презрительным взглядом маленьких зелёных глаз, с шоколадными волосами, в скромном полотняном костюме и вполне разумной шляпке, предстала перед ним, не скрывая от мира ни одного из своих двадцати девяти лет. “Вы приняты!” – крикнул плешивый молодой человек, и это было его спасением».

- Черт, ну дак сходи к Тони, возьми нам парочку портвейна.

К:

Таким же точно парусом в бескрайнем море похожих друг на друга девиц стала для Айвазовского Юлия. Она не пыталась произвести на него хоть какое-нибудь впечатление, её манеры были естественными, а взгляд – открытым. К тому же, в отличие от Хетти, она была красавицей. Иван Константинович решил, что найдёт способ познакомиться с гувернанткой, – и предложил давать хозяйским дочерям уроки рисования, что было с восторгом принято. Гораздо меньшим восторгом светский Петербург встретил известие о том, что прославленный маринист решил жениться на обычной гувернантке.

- Квинты?

Жениху 31 год, невесте – 19: идеальная разница в возрасте. Свадьбу сыграли в Феодосии 15 августа 1848 года. Несмотря на то что Юлия была лютеранкой, венчались молодые в армянской церкви – и с условием, что дети от этого брака тоже «будут крещены в армянской святой купели»[44].

Я:

- Конечно, квинты. Галлонов не надо. И той, другой дряни, у меня от нее голова две недели болела. И возьми пару пачек покурить. Любых.

Айвазовский не был бы Айвазовским, если бы его свадьба обошлась без красивой легенды. Трудно проверить, было это в самом деле или нет, но когда экипаж с новобрачными катился по лесной дороге в имение Шейх-Мамай[45], только-только купленное художником, дорогу ему будто бы преградили разбойники из шайки наводившего ужас на окрестности Алима Азамат-оглу. Все пришли в ужас, но никто и не думал грабить молодоженов. Скорее наоборот. Атаман разбойников уважительно поклонился чете Айвазовских и положил на колени Юлии платок, расшитый золотом, после чего экипаж преспокойно двинулся дальше. Так началась семейная жизнь этой пары – армянина и англичанки, художника и гувернантки.

К:

- Но тут же всего 50 центов осталось!

Через год после женитьбы, в июне 1849 года, на свет появится первая дочь Айвазовских – Елена. Затем Юлия подарит мужу ещё трёх дочерей – Марию, Александру и Жанну, ставшую его любимицей. В год свадьбы Айвазовский напишет одну из самых выдающихся своих картин – «Бриг “Меркурий” после победы над двумя турецкими судами встречается с русской эскадрой» (1848, Русский музей), в сентябре того же года состоится выставка его картин в Москве. Юлия будет сопровождать мужа в его археологических экспедициях – когда Айвазовский внезапно увлёкся раскопками курганов вблизи Феодосии, жена, имевшая, к слову сказать, прекрасное образование, стала его деятельной помощницей. Вместе они раскопали и изучили ни много ни мало восемьдесят курганов, находки из которых экспонируются сегодня в крупнейших российских музеях. Айвазовский приобретёт имения в Крыму – помимо Шейх-Мамая, это Баран-Эли[46], Ромаш-Эли[47] и Отузы[48] – с целью завещать их дочерям, а Юлии подарит имение Кринички вблизи Шейх-Мамая. Юлия станет ревностно следить за воспитанием и образованием девочек, чтобы они не только умели вести домашнее хозяйство, но и разбирались в литературе, музыке, даже в экономике.

Я:

Счастливый, крепкий брак? Как бы не так. Семейное фото 1866 года выразительно иллюстрирует разлад в семье художника. Иван Константинович и Юлия Яковлевна (так было русифицировано английское отчество Якобовна) сидят рядом, едва ли не демонстративно отвернувшись. Нахмуренные брови, поджатые губы, недовольство практически написано на лбу. Дочери тоже не выглядят на снимке особенно счастливыми – хотя это, конечно, можно списать на то, что они просто устали позировать (маленькая Жанна – та просто изнемогает от нетерпения).

- Да знаю я! Выхари у него остальное: че с тобой такое, совсем глупая?

Противоречий и раздражения в семье Айвазовских накопилось к тому времени столько, что скрыть их было невозможно ни от фотографа, ни от окружающих. Причём по большей степени волны недовольства исходили от Юлии Яковлевны: бывшая Джен Эйр на глазах превращалась в сумасшедшую жену сэра Рочестера. Скромная гувернантка была вовсе не так проста, как может показаться. Начнём с того, что в семейной истории Юлии Гревс имелись собственные тайны.

К:

- Он говорит, что больше не...

Александр Айвазовский пишет о своей бабушке как об «очень красивой шотландке, которая приехала с родными из Англии незадолго до смерти императора Александра I». «Откуда и какого происхождения был Гревс, – рассказывает внук художника, – нам, правнукам, не было известно. Знаю только, что прабабушка всегда говорила, что им принадлежал Гревс-Энд. Знаю, что дочери её были очень красивы и отличались аристократичностью».

Я:

- Он говорит, он говорит - кто этот парень такой? Бог? Уболтай его. Улыбайся!

По другим сведениям, Юлия родилась в России, и её отец, Якоб Гревс, был личным врачом российского императора. Широко известный миф (а может, и не миф) о том, что Александр I на самом деле не умер в Таганроге 19 ноября 1825 года, но удалился от мира и жил под именем старца-отшельника Федора Кузьмича аж до 1864 года, сыграл свою роль и в судьбе мисс Гревс. Её отец пропал без вести ни раньше, ни позже, а точно в тот самый день, когда скончался царь. Юлия Андреева пишет, что, «проживи её родитель дольше, Юлия была бы зачислена фрейлиной Ея величества или нашла бы себе достойное место, во всяком случае, имела бы приданое». Дескать, в гувернантки девушка пошла не от хорошей жизни. Легенда складная, вот только… даты не сходятся! Юлия Яковлевна родилась в 1829 году, спустя четыре года после загадочного «исчезновения» своего отца. Но саму легенду в семье, судя по всему, поддерживали – она и вправду придавала никому не известной Юлии Гревс загадочный флёр. Александр Айвазовский в мемуарах приводит также сведения о том, что наследникам Гревсов ещё при жизни бабушки было обещано колоссальное наследство в несколько миллионов, но Юлия не могла доказать документально своё происхождение[49] и потому не стала претендовать на эти деньги. Тем не менее миф о большом наследстве и родственниках-аристократах тоже стал на редкость живучим – более того, он позволял встать вровень с прославленным супругом, жизнь с которым оказалась вовсе не такой сказочной, как виделось из Петербурга.

Повиляй ему кормой! Пусть у него чирик встанет! Заведи его на склад, если нужно, но достань ВИНА!

Представьте: столичная жительница, красавица с прекрасным образованием и хорошими манерами, слушавшая романсы Глинки в его собственном исполнении (пусть и на правах гувернантки), совсем ещё молодая женщина попадает сразу же после свадьбы в захолустную Феодосию – и в полную зависимость от успешного мужа. Сказывалась ещё и разница в национальности и, скорее всего, в темпераменте – сдержанная британка и горячий армянин. Айвазовский, судя по всему, довольно быстро остыл к молодой жене – брак был уж слишком стремительный, в чём сам художник признавался в одном из писем того времени:

К:

- Ладно, ладно.

«Теперь я спешу сказать вам о моём счастье. Правда, я женился, как истинный артист, то есть влюбился как никогда. В две недели всё было кончено. Теперь… говорю вам, что я счастлив так, что не мог представить и половины этого. Лучшие мои картины те, которые написаны по вдохновению, так, как я женился»[50]. Он крайне редко рисовал Юлию, и даже эти немногие попытки были неудачными. Будто бы существовавшая картина «Юлия, жена моя» не сохранилась, единственным изображением супруги Айвазовского мы можем любоваться (если это слово здесь уместно), глядя на неоконченный автопортрет 1849 года (Одесский художественный музей). Главной женщиной жизни Ивана Константиновича остаётся живопись, портрет, который он готов рисовать снова и снова, – это портрет волны.

Я:

- А без него домой не возвращайся.

А вскоре у Юлии обнаруживается ещё одна «соперница» – Феодосия. Айвазовский вкладывал колоссальные силы и средства в развитие города: его заботами здесь появятся фонтаны с питьевой водой, художественная мастерская и музей, позднее будет реконструирован морской порт и проведена железная дорога. Бедным феодосийским девушкам Айвазовский обеспечивал приданое, крестил чуть ли не половину местных младенцев и без устали жертвовал на другие богоугодные дела. При этом он, разумеется, не забывал о нуждах собственных детей и заботился о жене, но заботиться и быть по-настоящему близкими – это всё-таки разные вещи. К тому же Айвазовский, если верить воспоминаниям внуков, вовсе не был таким уж душкой в кругу семьи – кто-то дипломатично замечал, что у него всё зависело от настроения, а кто-то упоминал о проявлении деспотических замашек[51]. Вновь дадим слово Александру Айвазовскому – кстати, он единственный из всех внуков носил фамилию деда, о чём художник специально подавал ходатайство царю. «Добрый по натуре, он мог иногда быть жесток. Всегда искренне возмущавшийся несправедливостью, он в то же время и сам мог быть глубоко несправедлив». И, разумеется, все эти качества, как обычно и бывает, с возрастом лишь укреплялись.

К. говорила, что любит меня. Она, бывало, повязывала мне вокруг хуя ленточки и делала бумажную шляпку для головки.

Если она возвращалась без вина или только с одной бутылкой, я летел вниз, как полоумный, рычал, скандалил и угрожал старику, пока он не давал мне все, что я хочу, и даже больше. Иногда я возвращался с сардинами, хлебом, чипсами. То был особенно хороший период, и когда Тони продал свое предприятие, мы начали обрабатывать нового владельца - наезжать оказалось труднее, но и его можно было отыметь. Это будило в нас самое лучшее.

Да, поначалу Юлия, скорее всего, наслаждалась своим статусом – разве смогла бы она, к примеру, попасть в Париже на приём к Наполеону III и императрице Евгении, если бы не приглашение, отправленное супругу? Но человеку всегда мало того, что он имеет, особенно если при этом ему отказывают в том, чего он особенно жаждет, – в любви, внимании, сочувствии. А когда принимаешься это отрицать, к делу подключается собственный организм, протестующий изо всех сил: это и произошло с Юлией Гревс. Она начала часто болеть, климат Феодосии врачи сочли для неё неприемлемым. Беспокоила судьба быстро взрослеющих дочерей – за кого их выдавать здесь, в глуши? За уличных бандуристов? Юлия убеждала мужа переехать в Петербург именно для того, чтобы обеспечить девочкам хорошие партии, – нормальный ход мысли женщины в XIX веке. Но Айвазовский не видел своей жизни вне Феодосии, он корнями врос в эту землю и не желал от неё отрываться. Только когда началась Крымская война, он на время перевёз семью в Харьков (и то не сразу), но сам при этом постоянно рвался в Севастополь, чтобы следить за боевыми действиями – и как художник, и как гражданин.

3.

Похоже было на деревянное сверло, может, оно и было деревянным сверлом, я чуял, как горит соляр, а они втыкали мне в голову эту штуку мне в тело и она сверлила и хлестала кровь с гноем, и я сидел а мартышка моей ниточки-души болталась на краю утеса. Я весь был в чирьях размером с ранетку. Смешно и невероятно. Хуже я ничего не видел, сказал один из врачей, а он был очень стар. Они собрались вокруг меня, как вокруг циркового урода. Я и был уродом. И до сих пор урод. Я ездил взад-вперед в благотворительную поликлинику на трамвае. Детишки в трамвае таращились на меня и спрашивали своих мамочек:

Разлад в семье нарастал с каждым годом, начались скандалы, и Юлия завела привычку хватать в этих случаях дочерей под мышку – и уезжать с ними в Петербург или в Одессу. Из одной такой поездки в 1860-х ни она, ни дочери не вернулись. Айвазовский остался один в большом пустом доме – уже немолодой вдовец при живой жене и детях… Он спасается работой, пытается наладить отношения с дочками, с которыми жил в разлуке, по-прежнему выплачивает деньги на содержание Юлии. Впрочем, у потомков художника было другое мнение по этому поводу – Александр Айвазовский пишет буквально следующее: «Между тем бабушка, переехав в Одессу, очутилась в очень стесненных обстоятельствах… Друзья бабушки уговаривали судом потребовать обеспечения от дедушки, но ни о каких судах она и слышать не хотела. Тогда один из друзей бабушки, генерал-адъютант Струков, посоветовал ей обратиться к государю, говоря, что никто знать этого не будет, а государь, наверное, заставит дедушку дать ей обеспечение. Но и этого бабушка не хотела. И всё-таки, несмотря на её нежелание, Струков решил взять этот вопрос на себя и, найдя удобный момент, доложил государю».

- А что это с дядей? Мама, что у него с лицом? - А мама отвечала:

А вот у биографов Айвазовского другой взгляд – по их мнению, Юлия без конца плела интриги против мужа, соответствующе настраивала дочерей, жаловалась царю, писала гневные письма в Академию и Думу Феодосии, рассказывала, что из-за невыносимой боли, причиняемой супругом, ей пришлось пройти лечение хлороформом, который тогда применяли в качестве обезболивающего. Уверяла, что он избивал её, вывихнул ей руку и даже нападал с бритвой, желая зарезать!

В письме к другу художник горько восклицал: «Эта женщина способна на всё, надобно знать, какое она злое существо».

- ШШШШШШШШШШ!!! - Это шшшшшшшшш было самым худшим осуждением, но однако они позволяли маленьким ублюдкам и ублюдшам лыбиться на меня из-за спинок сидений, а я смотрел в окно на проплывавшие здания и тонул, сидел, ошарашенный, и шел ко дну, больше ничего не оставалось. Врачи за недостатком другого термина называли это \"Акне Вульгарис\". Я часами сидел на деревянной скамейке в ожидании своего деревянного сверла. Жалкая история, а? Помню старые кирпичные здания, легких и отдохнувших медсестер, врачи смеются, им все удалось. Именно там я постиг больничное вранье: что врачи, на самом деле, - цари, а пациенты - говно, а сами больницы существуют для того, чтобы врачам в их крахмальном белом превосходстве все удавалось - и с медсестрами удавалось тоже: Доктор Доктор Доктор ухвати меня в лифте за жопку, и не надо о вони рака, о вони жизни. Мы не те бедные дурни, мы никогда не умрем; мы пьем свой морковный сок, а когда нам становится плохо, мы хаваем колесико, втыкаем иголочку, вся дурь, что только есть, - наша. Даром, даром, даром, поет нам жизнь, нам, Окрутевшим Донельзя. Я входил и садился, они втыкали в меня сверло. ЗИРРР ЗИРРР ЗИРРР ЗИР, а тем временем солнце взращивало георгины и апельсины, и просвечивало медсестрам халатики насквозь, доводя бедных уродов до безумия. Зиррррррр, зиррр, зирр.

Казалось бы, сама уехала, никто не прогонял – чего же теперь сердиться и жаловаться? Видимо, у Юлии долго сохранялась надежда на то, что Иван одумается, попросит прощения и тут же выполнит все её просьбы по пунктам, а убедившись в том, что этого не произойдёт, она в самом деле обозлилась и начала мстить супругу так, как может мстить лишь смертельно оскорблённая женщина. Даже выдавая замуж дочерей, она в первую очередь будет следить за тем, чтобы это были ни в коем случае не армяне – а русские дворяне или лютеране: ещё один демонстративный выпад в адрес мужа.

- Никогда не видел, чтобы под иглу ходили вот так!

10 июня 1870 года Айвазовский отправляет официальное обращение в эчмиадзинский Синод – и просит развода с женой:

- Поглядите на него, нервы стальные!


«Руководствуясь человеческим и христианским долгом, я многие годы терпеливо относился к недостаткам жены, что могут засвидетельствовать не только родные и друзья, но и все знакомые во многих городах России… Перенесённое ею в 1857 г., по свидетельству столичных врачей, неизлечимое нервное заболевание ещё более несносным сделало её характер. Исчезло спокойствие в моём доме… Почти двадцать лет она клеветала на меня, запятнала мою честь и честь моих родных перед нашими детьми и чужими людьми. И это она делает с той целью, чтобы убить меня не физически, а морально, чтобы, незаконно отобрав у меня имение, имущество, оставить без хлеба насущного… Моя жена Юлия, относясь ко мне враждебно, живёт в столице за мой счёт, часто путешествует в Австрию, Францию, Германию, вовлекая меня в колоссальные расходы… Жизнь в Одессе мотивирует болезнью, хотя на самом деле одесские врачи рекомендуют ей уезжать из города… Юлия Гревс, руководствуясь советами сомнительных лиц, в последнее время обращается к губернатору и другим высоким чинам государства с просьбой забрать моё имущество и имение, хотя я постоянно обеспечиваю жизнь её, посылая в Одессу ежемесячно по 500–600 рублей… Она восстанавливает дочерей против меня, беря у них подписи, что после развода они будут жить с ней».


И по-новой - сборище сестроебов, сборище владельцев больших домов, у которых было время смеяться и читать, ходить на премьеры и покупать картины, и забывать о том, как думают, о том, как хоть что-нибудь чувствуют. Белый крахмал и мой разгром. Сборище.

Разрешения на развод Айвазовский дождётся лишь в 1877 году. Отношения с дочерьми потеплеют, хотя Елена, старшая дочь художника, по словам внука Александра, примирится с отцом только после смерти матери[52]. Юлии Гревс не станет в 1898 году – она умрёт вдали от мужа, так и не простив его.

- Как вы себя чувствуете?

Улыбка фортуны

- Чудесно.

- Вы не находите, что игла болезнетворна?

Айвазовский, как многие южные люди, питал слабость к эффектным жестам. Когда до него дошло известие о резне армян в Турции, он прикрепил ордена Османие и Меджидие, торжественно врученные ему в Константинополе, к ошейнику дворовой собаки и, демонстративно выгуляв животное по всей Феодосии, утопил турецкие награды в море (надеюсь, что без собаки). Говорят, награды потом искали, но не нашли, а ещё говорят, что художник попросил передать султану на словах: если пожелает, пусть выбросит его картины в море, – но султан этого делать не стал.

- Идите на хуй.

- Что?

Когда отмечался его 70-летний юбилей, Иван Константинович уже в самом конце застолья поднялся с места и сказал: «Господа, мой повар сегодня не приготовил десерт. Прошу принять блюдо, приготовленное мной лично» – после чего слуги вынесли на подносах маленькие пейзажи кисти Айвазовского, подаренные всем гостям. В честь 16-летия внучки, Софии Латри, был дан бал и званый обед на 300 персон. Как пишет Гаянэ Микеладзе: «На пышно сервированном столе возле прибора каждой женщины лежал завёрнутый в салфетку золотой браслет, украшенный миниатюрной палитрой с кистью, инкрустированной драгоценными камнями, с монограммой Айвазовского. Палитра открывалась наподобие медальона, внутри которого находилась миниатюра с морским пейзажем. В крышечку медальона была вставлена фотография самого Айвазовского. У каждого мужчины в салфетку вкладывались запонки или булавка для галстука, также украшенные миниатюрным пейзажем».

- Я сказал - идите на хуй.

Для человека, привыкшего все делать в расчёте на реакцию публики – а Иван Константинович с годами стал вести себя именно так, – мифологизация собственной жизни становится привычкой, если не зависимостью. Может быть, именно этим и вызвано то неимоверное количество легенд, которыми украшена биография Айвазовского? Что любопытно, даже смерть художника не положила конец полусказочным историям, где порой не уловить границы между правдой и вымыслом. Знакомство прославленного мариниста с его второй женой – юной красавицей Анной Никитичной Саркизовой, в девичестве Бурназян – тоже имеет несколько описаний. Чаще всего в биографиях приводится вот какое.

- Он еще маленький. Он сердится. В чем его винить? Вам сколько лет?

65-летний Айвазовский, ещё не получивший официального развода с Юлией Гревс, ехал однажды по Феодосии в собственном экипаже – и встретил похоронную процессию. Хоронили купца Саркизова, с которым Иван Константинович был немного знаком, поэтому художник вышел из экипажа, чтобы засвидетельствовать своё сочувствие близким усопшего. За гробом шла молодая женщина дивной красоты – и Айвазовский тут же влюбился, даже не выяснив, кто она такая и кем приходилась покойнику. Оказалось – вдова 25 лет, к тому же армянка и скромница. Переждав положенный срок траура, Иван Константинович посватался к Анне Никитичне – и получил согласие. Примерно через год они поженились. Конечно же, Анна знала, кто такой Айвазовский, вся Феодосия знала о том, кто он такой. Любила ли она его – точнее, полюбила ли после свадьбы, несмотря на сорок лет разницы в возрасте, отсутствие детей и особенности характера супруга, – другой вопрос, но второй брак художника стал несмотря на все эти оговорки счастливым.

- Четырнадцать.

Сохранилось свидетельство о браке Айвазовского и Анны:

- Я могу только похвалить вас за мужество - вы так хорошо переносите иглу. Вы сильный человек.

- Идите на хуй.


«1882 года января 30 дня его превосходительство действительный статский советник И.К. Айвазовский, разведённый по указу эчмиадзинского Синода от 30 мая 1877 г. № 1361 с первою женою от законного брака, вступил вторично в законный брак с женою феодосийского купца вдовою Анной Мкртчян Саркизовой, оба армяно-григорианского исповедания».


- Нельзя так со мной разговаривать.

У биографов художника, как водится, не имеется единого мнения ни в отношении знакомства Ивана Константиновича и Анны Никитичны, ни в отношении их брака. Есть версия, что Айвазовский сочетался новыми узами брака, не расторгнув старых – с Юлией Гревс. И что будто бы император Александр III, в отличие от своих августейших предшественников не любивший Айвазовского (хоть и признававший его талант и заслуги перед российским обществом), даже угрожал отправить знаменитого мариниста в сибирскую ссылку – если он немедленно не разведётся с первой женой и не обеспечит ей достойную финансовую помощь.

- Идите на хуй. Идите на хуй. Идите на хуй.

Александр Айвазовский рассказывает следующее: «…дедушка уехал в своё имение Шейх-Мамай. Там он поехал кататься и, проезжая через немецкую колонию, зашёл в какую-то лавку, где увидал очень красивую армянку, не знаю, продавщицу или дочь хозяина, и сразу, молниеносно, влюбился в неё. Через какое-то время он опять поехал туда, а вернувшись, объявил бабушке, что женится. Всё это произошло так, как он всегда любил делать, – скоро и решительно». Далее внук сообщает, что «дедушка уговорил какого-то священника и обвенчался без развода. После этого он начал “отшлифовывать” свою молодую жену: нанял ей учительницу французского языка, стал возить её в Петербург и за границу, нисколько не смущаясь, стал вводить её в общество». Вроде бы складная версия, но опять же не совпадают даты в документах – а документ, как и факт, вещь упрямая. Развод был получен в 1877 году, брак заключен в 1882-м – вот и вся математика.

- Вам следует лучше себя вести. А если б вы были слепым?

- Тогда не пришлось бы на вашу рожу смотреть.

Айвазовский счастлив – пусть он годится Анне в отцы, если не в деды, зато она украшает его жизнь и вдохновляет; более того, знаменитый маринист впервые отступает от неписаного правила не делать женских портретов и в год свадьбы запечатлевает красавицу в национальном армянском костюме и прозрачной косынке, прикрывающей лицо на манер вуали («Портрет Анны Никитичны Бурназян-Саркисовой», 1882, Галерея Айвазовского). Он делает её героиней сюжетной картины «Сбор фруктов в Крыму» (Галерея Айвазовского), датированной тем же годом. Волны волнами, корабли кораблями, но перед такой красотой не могло устоять ни сердце влюбленного мужчины, ни душа художника. Трезво оценивающий свои способности портретиста, он всё-таки пишет Анну самостоятельно, ему важно сделать это собственной рукой. Айвазовский вообще, строго говоря, мужской художник – все его бури, штормы, кораблекрушения, сражения и бескрайние волны вызывали и вызывают восторг в первую очередь у представителей, как раньше говорили, сильного пола. Но с появлением Анны в нём вдруг проснулась нежность.

- Мальчишка рехнулся.

«Моя душа должна постоянно вбирать красоту, чтобы потом воспроизводить её на картинах. Я люблю тебя, и из твоих глубоких глаз для меня мерцает целый таинственный мир, имеющий почти колдовскую власть. И когда в тишине мастерской я не могу вспомнить твой взгляд, картина у меня выходит тусклая…» – эти пронзительные строки Айвазовский адресовал своей второй жене.

- Еще бы, оставьте парня в покое.

Анна становится верной спутницей художника в его путешествиях, которых не стало меньше – они плавают аж до самой Америки, и любуются на палубе пассажирского парохода океанскими видами, и даже в шторм не страдают от морской болезни. Анна принимает многочисленных гостей и не ропщет на жизнь в захолустье – Феодосия была её домом, а то, что сама Анна была армянкой, ещё сильнее грело душу старого художника. В поздние годы жизни он много раз говорил о том, как важно для него, что он армянин и что жена близка ему не только по духу, но и по крови.

Ну и больничка мне попалась - я и не представлял, что через 20 лет вернусь сюда - и снова в благотворительную палату. Больницы, тюрьмы и бляди - вот университеты жизни. Я уже заработал несколько степеней. Зовите меня Мистер.

А что же Анна? Каково ей было жить рядом с самым уважаемым человеком в Феодосии и самым великим маринистом в России?

4.

Интересное свидетельство о визите к чете Айвазовских оставил ещё один знаменитый знакомец художника – Антон Павлович Чехов. Вот фрагмент его письма от 22 июля 1888 года:

Я сошелся еще с одной. Мы жили на 2-м этаже во дворе, и я ходил на работу. Это меня чуть и не прикончило - кирять всю ночь и мантулить весь день. Я вышвыривал бутылку в то же самое окно. Потом, бывало, носил это окно к стекольщику на углу, и там его ремонтировали, вставляли новое стекло. Я проделывал это раз в неделю.


«Вчера я ездил в Шах-мамай, именье Айвазовского, за 25 вёрст от Феодосии. Именье роскошное, несколько сказочное; такие имения, вероятно, можно видеть в Персии. Сам Айвазовский, бодрый старик лет 75, представляет из себя помесь добродушного армяшки с заевшимся архиереем; полон собственного достоинства, руки имеет мягкие и подаёт их по-генеральски. Недалёк, но натура сложная и достойная внимания. В себе одном он совмещает и генерала, и архиерея, и художника, и армянина, и наивного деда, и Отелло. Женат на молодой и очень красивой женщине, которую держит в ежах. Знаком с султанами, шахами и эмирами. Писал вместе с Глинкой “Руслана и Людмилу”. Был приятелем Пушкина, но Пушкина не читал. В своей жизни он не прочёл ни одной книги. Когда ему предлагают читать, он говорит: “Зачем мне читать, если у меня есть свои мнения?” Я у него пробыл целый день и обедал. Обед длинный, тягучий, с бесконечными тостами».


Человек посматривал на меня очень странно, но деньги мои всегда брал они странными ему не казались. Я пил очень сильно и постоянно в течение 15 лет, а однажды утром проснулся и нате: изо рта и задницы у меня хлестала кровь. Черные какашки. Кровь, кровь, водопады крови. Кровь воняет хуже говна. Моя баба вызвала врача, и за мной приехала скорая помощь. Санитары сказали, что я слишком большой, чтобы нести меня вниз по лестнице, и попросили спуститься самому.

Александр Айвазовский вспоминал, что в доме деда его поражала строгая атмосфера: «Все и всё подтянуто, все ходили как по нитке».

- Ладно, чуваки, - ответил я. - Рад вам удружить: не хочу, чтобы вы перетруждались. - Снаружи я влез на каталку; передо мной распахнули бортик, и я вскарабкался на нее, как поникший цветочек. Пригожий такой семицветик, черт меня раздери. Соседи повысовывали из окон головы, повылазили на ступеньки, когда я проезжал мимо. Большую часть времени они наблюдали меня под мухой.

В этом браке не было – и, наверное, не могло быть детей. Не было у Анны, скорее всего, и никакой свободы – но хотела ли она, искала ли её? Вполне возможно, что Анну устраивала роль спутницы великого человека, вокруг которого вращался весь дом и вся Феодосия. (Айвазовский под старость лет стал считать Феодосию собственным городом – сохранились воспоминания внуков о том, как дед отчитывал ответственных лиц, заметив на улицах какой-то непорядок.) Ну а в том, что Анна подарила мужу счастливую старость, нет никаких сомнений – это был очередной презент фортуны, не сводящей глаз со своего любимца.

- Смотри, Мэйбл, - сказал один из них, - вот этот ужасный человек!

18 лет прожили вместе Айвазовский и Анна. 19 апреля 1900 года в возрасте 82 лет Иван Константинович умер в своём доме от кровоизлияния в мозг – внук рассказывает, что перед этим Айвазовский ездил в имение Шейх-Мамай и решил опробовать там только что поставленные качели. Эта детская выходка, возможно, и спровоцировала приступ, повлекший за собой смерть. В мастерской осталась неоконченной картина «Взрыв корабля» (1900, Галерея Айвазовского), а в доме – безутешная Анна, ставшая вдовой во второй раз. Говорят, что после смерти мужа она превратилась в затворницу, не принимала гостей и тем более не пыталась снова выйти замуж. Анне суждена была долгая жизнь и много испытаний: две войны, революция, бедность… «Во время оккупации, – пишет Юлия Андреева, – она отдала свои последние драгоценности, обменяв их на хлеб и крупу. Когда же немцы оставили Феодосию, художник Николай Самокиш нашёл всеми забытую вдову, наверное, самого доброго и щедрого художника и забрал её в свой дом в Симферополе».

- Господи спаси и помилуй его душу! - был ответ. Старая добрая Мэйбл. Я выпустил полный рот сукровицы через бортик каталки, и кто-то охнул: ОООООххххххоооох.

Несмотря даже на то, что я работал, ни гроша за душой у меня не было, поэтому - назад в благотворительную палату. Скорая набилась под завязку. Внутри у них стояли какие-то полки, и все расселись повсюду вокруг.

В 1946 году, в возрасте 88 лет, Анна скончалась и была похоронена рядом с мужем – вблизи церкви Святого Саргиса в Феодосии, церкви, стены которой помнили их венчание. Памятник Айвазовскому из цельного куска мрамора украшает надпись на армянском языке: «Родившись смертным, оставил о себе бессмертную память», – а на арке, воздвигнутой перед саркофагом, есть скромная табличка с именем и годами жизни Анны.

- Полный сбор, - сказал водитель, - поехали. - Плохая поездка вышла. Нас раскачивало и кренило. Я из последних сил удерживал в себе кровь, поскольку не хотел все завонять и испачкать.

А фортуна продолжает приглядывать за Иваном Константиновичем и после смерти. Его картины высоко ценятся на аукционах, их на протяжении многих лет подделывают и пытаются украсть – Елена Скоробогачева, автор монографии о художнике, рассказывает, что из музеев СССР, а позднее России и бывших союзных республик, полотна Айвазовского воровали едва ли не в первую очередь – и чуть ли не пачками. Его биографы относились к нему с таким трепетом, что и не снилось другим художникам. Да что там, фортуна присматривала даже за внуками и правнуками мастера! Наследники приумножили славу Айвазовского, пусть и под другими фамилиями. Среди них были художники (керамист и живописец Михаил Латри, друг Максимилиана Волошина и сестёр Цветаевых, а также маринист Алексей Ганзен), артисты, поэты, а младший сын любимицы Жанны, Константин Арцеулов, стал легендарным русским лётчиком и художником-иллюстратором, обучавшимся у Добужинского и Бакста[53].

- Ох, - слышал я голос какой-то негритянки, - не могу поверить, что со мной такое случилось, просто не могу поверить, ох Господи помоги!

Господь становится довольно популярным в таких местах.

Известная

Меня определили в темный подвал, кто-то дал мне что-то в стакане - и все дела.

Иван Крамской – Неизвестная

Время от времени я блевал кровью в подкладное судно. Нас внизу было четверо или пятеро. Один из мужиков был пьян - и безумен, - но казался посильнее прочих. Он слез со своей койки и стал бродить, спотыкаясь о других, переворачивая мебель:

- Че че такое, я вава рабочий, я джуба, я блядь джумма джубба васта, я рабочий.


Самая известная работа выдающегося русского живописца Ивана Крамского носит название «Неизвестная». Что за дама свысока разглядывает нас, сидя в двухместной коляске вот уж сто с лишним лет, – так никому и не ведомо. Жена художника, или его взрослая дочь, или таинственная куртизанка, или морганатическая супруга императора Александра II?.. Может, это вообще иллюстрация к «Анне Карениной»? Версий хватает, истина отсутствует. Ещё секунда, и красавица отведёт от нас взгляд и коляска скроется из виду.
Мастерство художника и таинственная прелесть его модели подарили портрету из Третьяковки долгую жизнь, но имя её – такая же тайна, какой была при жизни Крамского. Разве что… Есть у меня одна версия касательно личности загадочной дамы, но давайте обо всём по порядку.


- Я схватил кувшин для воды, чтоб заехать ему промеж рогов. Но ко мне он так и не подошел. Наконец, свалился в угол и отъехал. Я провел в подвале всю ночь до середины следующего дня. Потом меня перевели наверх. Палата была переполнена.

Не жена

Меня поместили в самый темный угол.

Скрытничать Крамской не любил, редко утаивал планы от друзей и семьи, был общителен, энергичен и очень любил жену Софью Николаевну, с которой сделал немало портретов. Но Софье Николаевне на момент создания «Неизвестной» было уже 43 года, что по тем временам считалось солидным возрастом, а дама в коляске отменно свежа и хороша, притом что назвать её красавицей в полном смысле слова всё-таки нельзя. Мешают тому не только чуточку грубоватые черты модели, но в первую очередь точно схваченное настроение, переданное художником, выражение лица, а главное – напряжённый взгляд. При внимательном ответном взгляде зрителю откроется главное: неизвестная плачет. В глазах её стоят слёзы, а вздёрнутый подбородок и слегка поджатые губы – не способ ли это скрыть свои чувства, одиночество, горе? Пожалуй, правы те, кто считает «Неизвестную» прежде всего драматической работой, а не написанным ради заработка портретом «кокотки в коляске» (по выражению критика Владимира Васильевича Стасова).

- Оох, в этом темном углу помрет, - сказала одна медсестра.

У портрета есть точная датировка – 1883 год. Есть и сведения о том, что Павел Михайлович Третьяков – постоянный заказчик Крамского, его многолетний корреспондент (без малого 18-летняя переписка Крамского с Третьяковым составляет грандиозный том, а по части увлекательности не уступает хорошему роману) и, можно сказать, друг, не оценил по достоинству «Неизвестную» и не спешил приобретать её для своей «галлереи». В коллекцию картина поступила только в 1925 году от Народного комиссариата иностранных дел (ранее «Неизвестная» находилась в собрании П.И. и В.А. Харитоненко).