— Ладно. Пожалуйста. — Он делает глубокий вдох и держит его пару секунд. — Ладно. Согласно расчетам, без ремонта и в условиях шторма, настолько редкого, что он обрушивается на эту страну лишь раз в столетие, существует пятидесятипроцентная вероятность, что здание, скажем… выдержит напряжение.

Джина качает головой:

— Нет.

— Что — нет?

— Не так это должно звучать. По-другому. Уж раз начали откровенничать, давайте до конца.

Едва заметным жестом она напоминает ему про наличие оружия.

Нортон закатывает глаза и резко выдыхает:

— Хорошо, давайте. В определенных экстремальных погодных условиях это здание под названием Ричмонд-Плаза имеет пятидесятипроцентную вероятность обрушения. Теперь довольна?

— Пятидесятипроцентную?

— Согласно этим расчетам — да.

— И, учитывая потенциальные людские потери и ущерб близлежащей собственности, вы считаете это допустимым уровнем риска?

— Абсолютно. Я совершенно не обеспокоен. — Он переводит дух. — Потому что я не признаю вводных, с которыми он работал. Я не верю, что подобные условия у нас возможны. Но мои соображения не имели бы никакого значения, если бы отчет увидел свет. Восприятие — это все.

— Восприятие?

— Разумеется. Эффектная реплика. Пятидесятипроцентная вероятность обрушения. Думаете, кто-нибудь стал бы разбираться дальше?

Джина прижимается затылком к стеклу:

— И это оправдывает убийства? Сроки сдачи, налоговые льготы, гребаный пиар?

Нортон вскидывает руки в раздражении или отчаянии.

— Опять ты с этим бредом! — восклицает он. — Я никого не убивал. За кого ты меня принимаешь? — Он оборачивается к Вогану. — Джимми, послушай…

— Уймись, Пэдди. Мне неинтересно.

— Что?

— Все… я даже не представлял, что такое возможно. Я просто… — Он смотрит на часы. — Я просто хочу успеть на следующий чертов самолет и улететь отсюда.

— А как же…

Воган угрожающе приподнимает руку.

Нортон останавливается. Его отчаяние практически осязаемо.

Пока мужчины молча смотрят друг на друга, Джина что-то проверяет в телефоне. Потом переводит взгляд на Вогана. Указывает на него пистолетом:

— Уходите.

— Что?

— Уходите. Давайте. Пейте лекарства. Бегите на самолет.

Воган уходит. Через пять минут у Джины звонит мобильный.

— Алло?

— Джина? Вы в порядке? — Приятный акцент, мягкий голос, моментально успокаивающая интонация. Кто бы это ни был, он изрядно натренировался тонкому искусству переговоров об освобождении заложников. — Послушайте, может быть, мы…

— Я же сказала. Я буду говорить с Джеки Мерриганом. Лично.

— Да, Джина, мы его искали, и он направляется сюда. Но может быть, чтобы не терять времени…

Она дает отбой.

Нортон нетерпеливо вздыхает.

Она смотрит на него:

— Что такое?

— Ты очень глупая девчонка, ты знаешь это?

— Я не девчонка, Пэдди. А кто тут глупый, мы еще посмотрим.

Поскольку она сидит на корточках за грудой перегородок, обзора у нее никакого. А у Нортона обзор отличный, вот он и пялится по сторонам. В какой-то момент она замечает, что он пытается кому-то дать знак или что-то показать.

— Поворачивайтесь к окну, — командует Джина. — Сейчас же.

Он выполняет.

— Там целая, блин, армия собралась, — докладывает Нортон. — В бронежилетах, с пулеметами и укреплениями.

— Я поняла, но у меня тоже кое-что есть. — Она тыкает пистолет прямо в него. — Один раз я его уже использовала. Использую и второй. Не сомневайтесь.

Нортон молчит. Через некоторое время он интересуется, можно ли ему достать кое-что из кармана.

— Что?

— Таблетки.

— И вы туда же? Валяйте.

Он достает пачку, возится, глотает две, а может, три таблетки.

— От чего они?

— Тебе какое дело?

Она вздыхает:

— Вы правы. Никакого.

И набирает что-то на мобильном.

— Знаешь, Джина, — вдруг произносит Нортон, — я тебе могу одно сказать: для тебя это добром не кончится. — Он откашливается. — Если раньше тебе и доверяли, то теперь можешь забыть об этом. Тебя никто не будет слушать. И если ты думаешь, что отчет — твой козырь, ты ошибаешься. Сейчас они все залягут на дно: Лазар, Баладур, Воган, подрядчики — все. А на первый план выйдут пиарщики-манипуляторы. Если бы отчет пришел от Ноэля, он имел бы вес. Это был его проект. К нему им пришлось бы прислушаться. А теперь все. Теперь его никто не поддержит.

Она поднимает на него глаза:

— И что, никто не признает того, что вы сами признали несколько минут назад?

— Разумеется, нет. Никто и не обязан. Все соответствует нормам и правилам. Доводы, приводимые в отчете, можно стереть в пыль за считаные секунды. Так они и сделают. Потому что никому не захочется, чтобы его ассоциировали с такой историей.

Она пожимает плечами и возвращается к своему мобильнику.

— СМИ тоже не воспримут это серьезно, — продолжает Нортон. — Во-первых, они элементарно не поймут. А если ты продолжишь упорствовать в том, что я имею отношение к смерти Ноэля, то даже ойкнуть не успеешь, как я уже пришлепну тебя запретительным судебным приказом. — Он качает головой. — Уж поверь мне. Я прольюсь на тебя вселенским потопом. Ты завязнешь в судебных тяжбах на долгие годы. — Он усмехается. — Хотя какая тебе разница? Ты все равно будешь уже в тюрьме.

Джина не обращает на него внимания.

За спиной раздается слабый, но с каждой секундой усиливающийся гул вертолета.

— Понимаешь, главной фигурой во всем этом станешь ты. Не какой-то там идиотический отчет. Их заинтересует, — он кивает на вертолет, — только чокнутая бабенка, прострелившая ногу бедному невинному ублюдку и взявшая двух заложников. Ты станешь пищей для таблоидов надолго. Они растянут удовольствие на несколько недель. — Он опять усмехается. — Как я уже говорил, все дело в восприятии.

— Господи, Пэдди! — восклицает Джина, не отрываясь от мобильника. — Ты когда-нибудь заткнешься?

Через пятнадцать минут у Джины снова звонит телефон.

— Да?

— Джина, это Джеки Мерриган.

— Где вы?

— Я здесь, у лифта. Хочешь, чтобы я подошел?

— Да, только один.

Опираясь затылком о стекло, она с удовольствием распрямляется и встает. Из-за края перегородок ей видно: к ним медленно приближается Джеки Мерриган. Спецназовцы везде, их море.

Она оглядывается к окну, смотрит, что там внизу. Движение вообще остановилось. По краю мощеной площадки выстроились пожарные машины и полицейские фургоны. Есть еще парочка больших грузовиков — наверное, передвижные студии. Набережная в оба направления перегорожена. За ограждениями собралась приличная толпа.

Вертолет на позиции — отслеживает ситуацию. Периодически подлетает к зданию и кружит прямо над ним. Гул в эти моменты становится просто оглушающим.

Она разворачивается.

Нортон в паре футов от нее — смотрит в пустоту.

Мерриган останавливается перед кучей перегородок:

— Здравствуй, Джина.

Она кивает.

Вроде он. Да. Высокий, сутулый, седой. На нем теплое пальто. Что у него с руками, непонятно. Но ведь он был близким другом Ноэля. Не будет, наверное, вынимать пушку и стрелять.

— Спасибо, что приехали.

Нортон оборачивается. Мерриган переводит на него взгляд:

— Как вы?

— А как вы думаете? С этой психованной сучкой…

Джина поднимает руку:

— Заткнись!

— Успокойся, Джина, — произносит Мерриган. — Давайте все успокоимся, договорились?

И только теперь Джина замечает. Мерриган нервничает. Да и кто бы не нервничал в его положении? Ситуация, прямо скажем, щекотливая и явно для него непривычная. Потом, ведь он ее толком не знает…

— Ладно, послушайте, — спешно произносит она. — Не буду тянуть. Просто… вы можете предоставить мне некоторые гарантии?

Он кивает.

— Во-первых, я заметила камеры видеонаблюдения. У входа. Одна из них смотрит на площадку перед входом. Не знаю, работают ли они, но если работают, то на записи вы увидите, что сначала напали на меня. Мой выстрел был ответом на нападение. В любом случае тому есть свидетели: у забора стояло несколько строителей, если я не ошибаюсь.

— Хорошо, конечно. Проверим.

— Во-вторых, я хочу, чтобы вы занялись дорасследованием смерти Ноэля. Обстоятельствами. Проверили его мобильный. Куда он поехал от Катерины. Проверили тормоза на его машине.

В лице Мерригана мелькает тень сомнения.

— Хорошо, Джина. Я… я постараюсь.

— В-третьих…

Она поднимает пистолет. Мерриган вздрагивает.

— Вот это, — произносит она, — заранее сообщаю, о’кей? — не мое.

Мерриган переводит дух:

— Я и не предполагал, что он твой.

— Понятно. Но руку даю на отсечение, вы не можете предположить, чей он.

Он качает головой.

— Он принадлежал Мартину Фитцпатрику.

Мерриган удивлен:

— Тому самому Мартину Фитцпатрику?

Она кивает и опускает руку:

— Я не на сто процентов уверена, но подозреваю, что из этого пистолета он стрелял в Марка Гриффина.

— Что?!

Мерриган замирает. И только сейчас его отпускает. Только сейчас его внимание переключается. У него это на лице написано.

Он начинает связывать события.

— Перед тем, — продолжает она, — как меня арестуют, я хочу донести до вас: это очень запутанная ситуация. Пообещайте, что меня выслушают.

— Обещаю.

— О, за это можешь не переживать, — встревает Нортон, — у тебя будет масса возможностей эффектно выступить, если это то, чего ты жаждешь.

Она переводит взгляд на него:

— А чего жаждешь ты?

— Я? А что я, котик? Это же не я с пистолетом разгуливаю.

— Да, но…

Она задерживает взгляд на нем, затем переводит на Мерригана:

— И последнее, хорошо? Мне нужно послать мейл. — Она показывает ему телефон. — Можно?

Он кивает.

— Мейл с вложением, — продолжает она. — Я посылаю его в Ар-ти-и, в «Скай-ньюз». И еще… на «Ю-Тьюб».

Она нажимает кнопку и ждет.

— Отлично. Ушел.

— Что это было? — спрашивает Нортон и смотрит на телефон так, будто сейчас спалит его.

— О, это совсем короткий ролик, всего на десять-двенадцать секунд. Но по-моему, ты выступил вполне эффектно.

Она поднимает телефон высоко, чтобы обоим мужчинам было видно. На экране Нортон. Он снят с нижней точки. Сначала слышен голос Джины. Звук дребезжит.

«Раз начали откровенничать, давайте до конца».

После паузы идет голос Нортона.

«Хорошо, давайте. В определенных экстремальных погодных условиях это здание под названием Ричмонд-Плаза имеет пятидесятипроцентную вероятность обрушения. Теперь довольна?»

Мерриган в шоке.

«Пятидесятипроцентную?»

«Согласно этим расчетам — да».

— О боже!..

«И, учитывая потенциальные людские потери и ущерб близлежащей собственности, вы считаете это допустимым уровнем риска?»

«Абсолютно. Я совершенно не обеспокоен».

Джина захлопывает телефон и опускает руку.

Нортон кидается на нее:

— Дьявол, да я тебя…

Рука Мерригана уже выброшена вперед. Он отстраняет Нортона:

— Полегче.

Секунду-две Нортон сопротивляется, потом отступает и качает головой. Он разворачивается и отходит.

Джина смотрит на Мерригана. Ну вот, немного полегчало. И в то же время — себе-то она может в этом признаться — она действительно ощущает легкое безумие, приятную эйфорию психического расстройства. Мышцы свело. Мысли расползаются. Как будто она три недели прожила на задержке дыхания.

Она отдает Мерригану пистолет.

За считаные секунды полицейские наводняют помещение и берут его под полный контроль.

Джина прислоняется затылком к стеклу и медленно выдыхает.



В то же самое время за несколько миль от Ричмонд-Плазы в отдельной палате реанимационного отделения больницы «Сент-Фелим» выдыхает и Марк Гриффин. И тоже очень медленно.

Шестнадцать вдохов-выдохов в минуту — это сейчас его средний показатель.

Тридцатиоднолетняя жертва недавней бандитской разборки по-прежнему не приходит в сознание, но состояние его стабилизировалось. Он подключен к аппарату искусственного дыхания. Прочие машины, расставленные вокруг кровати, отслеживают сердцебиение и кровяное давление. Еду ему вводят внутривенно. К полоске на шее прикреплены еще три капельницы: одна — для обезболивания, вторая — для поддержания уровня жидкости в организме, а третья — для ввода успокоительных. Чтобы он не нарушил эту идиллию резким случайным движением.

Как только его привезли в среду вечером, ему сразу же сделали рентген, который показал проникающее ранение от пули со срезанной головкой, покоящейся теперь в его брюшной полости. Его тут же помчали в операционную на диагностический разрез. Там выяснилось, что у него серьезно повреждены печень и селезенка. Затем врачи занялись остановкой внутреннего кровотечения и стабилизацией кровяного давления.

С тех пор ему сделали две операции: по восстановлению функции жизненно важных органов и по закрытию входного отверстия. И хотя доктора по-прежнему не исключают возможности инфекции вплоть до воспаления легких, к этому моменту основные жизненные показатели демонстрируют заметное улучшение.

Тетя Лилли просидела у постели Марка почти весь вчерашний день и пару часов сегодня утром. Но это обернулось для нее таким изматывающим стрессом, что один из докторов осмотрел женщину и заявил, что лучше-ка ей идти домой. Лечь в свою кровать, пока он не положил ее в одну из больничных.

После ланча дежурная медсестра позвонила Лилли и заверила ее, что ситуация не изменилась и состояние Марка стабильно.

Эта медсестра, ветеран реанимации с десятилетним стажем, давно оценила стабилизирующее влияние слова «стабильно».

Да и вообще, лучше так — без посетителей. Они мешают. Здесь вам не что-то. Здесь — реанимация.

Она глядит на Марка и не впервые задается вопросом, осознает ли он ее присутствие. Его веки то и дело подрагивают, но не поднимаются. Такого нет. Поэтому нет и уверенности.

Одна из вечных загадок ее работы.

Но она все равно разговаривает с ним.

— Привет, — начинает она, — вот и снова я, Хелен. Как у вас дела? — Она улыбается. — Сейчас я измерю вам температуру, если вы не против.

В коридоре на скамейке перед комнатой сидит круглосуточный дежурный охранник. Эта деталь может показаться скучной, но не такая уж она и маловажная.

Медсестра выходит из палаты и улыбается охраннику — он улыбается в ответ. Потом она уходит — он смотрит ей вслед.

Через некоторое время он вставляет в ухо наушник. Настраивает карманный радиоприемник на «Ньюз-ток». Хочет послушать новости в начале часа.

Глубокомысленно разглядывает пол.

Убойные новости, разящие его в самое сердце.

Он окидывает взглядом дремотный больничный покой и закатывает глаза.

Из выпуска следует, что пока он торчит здесь, там — в какой-то новой высотке где-то на набережной, прямо сейчас, прямо в эту минуту — разворачивается настоящий, полномасштабный кризис с заложниками…

5

Не проходит и суток после так называемого кризиса, как мир уже облетел видеоролик с умопомрачительным признанием некоего ирландского девелопера. Видео было заснято во время этого самого кризиса на камеру мобильника. Ролик смотрят на компьютерах, мобильных телефонах, в теленовостях. Событие воспринимается как очередное доказательство прогресса, пришедшего с цифровыми технологиями в сферу создания, формирования и подачи современного новостного контента. За пределами Ирландии история вызывает такой же ажиотаж, как, например, крушение поезда. Мультипликаторы и юмористы вообще не способны устоять перед ее чарами. Но в Дублине, конечно, не до смеха. Поскольку в глазах общественности и вопреки многочисленным заверениям в обратном эта сияющая сорокавосьмиэтажная стеклянная байда, цитируя слова одного придурка, «просто ждет подходящего момента, чтобы рухнуть».

Поэтому стоит ли удивляться, что события развиваются стремительно. В субботу днем башню и окружающие территории эвакуируют и оцепляют. Проводят экстренные совещания с разными инженерными компаниями. Обсуждают характер и стоимость ремонта. Составляют графики, по которым работы должны начаться без промедления.

Далее — в воскресенье утром — в газетах, блогах и на радио начинается бесконечный разбор происшествия с культурологической и социологической точек зрения. История становится символом всего, что в стране не так, площадкой для чванливых поисков национальной идентичности, сосудом народного гнева, вызванного ощущением тотального бесправия и отсутствия гражданских свобод.

В дневных новостях ожидающий утверждения в должности новый тишек Ларри Болджер заявляет, что, несмотря на полученные им лично заверения, будто непосредственной угрозы здание не представляет, он видит в случившемся проявление чудовищной халатности.

Лицо, замешанное в данном инциденте, должно понести ответственность, резюмирует Болджер.

И конечно, именно на это «лицо» обрушивается основная волна внимания СМИ. Откуда он взялся? Какие еще здания построил? Где живет? Сколько у него денег?

Джине, напротив, достаются лишь крошки с барского стола. «Кризис с заложниками» длился меньше часа, поэтому, по сути, история не успела раскрыться. Только ее начали освещать, как она уже закончилась. И переросла в историю с видеороликом.

С точки зрения закона у Джины тоже все лучше, чем можно было ожидать. В воскресенье вечером она узнает, что оба, Пэдди Нортон и Фил Маньон, сняли свои обвинения. Маньон, чье ранение оказалось не столь серьезным — пуля лишь царапнула голень, — уже покинул страну с Джеймсом Воганом и Рэем Салливаном. В итоге в понедельник утром Джине предъявляют только незаконное владение оружием.

И отпускают под залог.

Она выходит из здания суда под конвоем Ивон и Мишель и умудряется уйти, не замеченная ни единым журналистом. Три сестры заходят в бар отеля, и Джина прилагает все усилия, чтобы как можно яснее объяснить им суть случившегося. Но это не так-то просто. Ивон с Мишель настроены скептически. Мало того, им стыдно. Это похоже на время, когда она была подростком, а им было уже за двадцать.

Только теперь все по-другому.

Теперь все вообще не так.

Когда примерно через час Джина выходит из гостиницы — уставшая, в расстроенных чувствах, — у нее звонит мобильный. Джеки Мерриган. Где она? Можно ли с ней встретиться? Поговорить? Она отвечает, что сначала ей нужно домой, потому что она уже четыре дня не переодевалась, но потом да, давайте встретимся.

Попозже? Около часа?

Они договариваются на два.



Примерно в это же время в одном из правительственных зданий Ларри Болджер готовится к партийному совещанию, на котором, согласно ожиданиям, коллеги изберут его новым лидером. Это будет автоматически квалифицироваться как назначение на должность премьер-министра. Тишека. Тогда он отправится в Арас-Уйхтеран[74] в Феникс-парке и получит от президента должностную печать.

Он сидит за столом в своем лучшем костюме и чувствует себя как перед первым причастием. Взволнованно в предвкушении многих радостей и в то же время настороженно и даже немного смиренно.

С каким удовольствием он бы сейчас выпил!

Секретарь звонит по внутреннему телефону и сообщает, что на первой линии Пэдди Нортон. Болджер колеблется, но потом говорит, что примет звонок. На сей раз. Он не отвечает на звонки Нортона, начиная с пятницы.

Нужно же с ним когда-то поговорить.

Он поднимает трубку:

— Пэдди?

— Лицо, замешанное в данном инциденте? Лицо, замешанное, мать твою, в данном инциденте? Вот кем я стал?

Болджер закатывает глаза:

— Позволь, Пэдди, а чего ты ждал?

— Чего я ждал? Какой-никакой лояльности, вот чего…

— Ну перестань, давай будем реалистами. Ты видишь, что творится? Какими все задаются вопросами? Ни один общественный деятель в здравом рассудке не стал бы…

— А что означает «должно понести ответственность»?

Болджер секунду задерживает взгляд на папке, лежащей на столе. Потом отвечает:

— По-моему, Пэдди, все очевидно. Разве нет? Эта история породила недетскую истерию и озлобленность. Даже если все это полная чушь, через год у нас выборы. Людям нужны решительные меры. Мы не сможем просто сидеть сложа руки.

— И в качестве одной из этих мер ты решил преподнести им на блюде мою голову, так я понимаю?

— Не я. — Болджер усмехается. — По-моему, ты сам этого добился.

Наступает пауза.

— Пошел ты, Ларри!

Болджер молчит.

— Предатель — вот ты кто. Двуличный ублюдок.

— Как скажешь.

— Да если бы не… Господи, где б ты сейчас был?

— Несомненно. — Болджер откашливается. — Послушай, мне пора. У меня совещание, и, между прочим, довольно важное.

— Что ж, не общайся, не отвечай на мои звонки, отсеки меня, веди себя по-мудацки. Не важно. Только я ведь могу разрушить тебя, Ларри. У меня же на тебя финансовое досье имеется. Накопилось за долгие годы. Займы, долги и прочее. И это только на закуску. — Он останавливается. — Могу и разрушу.

Болджер крутится в кресле.

— Знаешь что, Пэдди? — говорит он. — А мне насрать. Делай что хочешь. Я меньше чем через час стану в этой стране главным, а этого у меня уже никто не отнимет. Мое имя войдет в список премьер-министров, а оттуда в учебники истории. Поэтому что бы там ни случилось после… скандалы, расследования, трибуналы… — Он пожимает плечами. — Мне насрать. В наши дни это уже стало в некотором роде в порядке вещей. Чем больше власти, тем больше скандалов. — Он делает паузу. — Так что… как хочешь. Увидимся, Пэдди. — Он кладет трубку. — Министр?

Он поднимает глаза. Секретарь стоит в дверях, указывает на часы.

— М-да.

Болджер встает из-за стола. Немного встряхивается: приводит в форму костюм. Поправляет галстук. Откашливается.

— Спасибо, — произносит он. — Я иду.

И направляется к двери.



Часом позже в реанимационной палате больницы «Сент-Фелим» открывает глаза Марк Гриффин.

В голове пустота, которая сохраняется еще несколько секунд.

Потом… кровать.

«Я в кровати».

Он концентрируется.

В больнице… а это медсестра.

Она в изножье кровати, сосредоточенно заполняет медкарту.

Он смотрит на нее. Она поднимает глаза и вздрагивает.

— Ух ты! — восклицает она. — Марк!

Потом прикрепляет карту к краю кровати и подходит к нему сбоку.

Он следит за ней взглядом.

Она низко склоняется и светит ему в глаза маленьким фонариком. Сначала в левый, потом в правый. Отходит.

— Я Хелен, — сообщает она. — Меня зовут Хелен. Как вы себя чувствуете?

Он слегка кивает, потом хмурится.

Он растерян.

— Вы под воздействием успокоительного, — произносит она, считывая его замешательство. — Все движения будут медленными. Некоторое время. Не беспокойтесь. Это нормально.

Он приоткрывает рот, хочет что-то сказать, но из губ не вылетает ни звука.

Снова кивает, все так же растерянно.

— Сейчас понедельник, — рассказывает Хелен, — середина дня. Вы здесь уже пятый день.

Голова опять пустеет.

Пятый день? Он правильно расслышал? Ладно. Как скажете.

И тут до него доходит.

Пятый день?

Как будто дали по башке бейсбольной битой. Видимо, паника моментально отражается на его лице.

— Знаете что? — произносит сестра. — Я сейчас… я позову кого-нибудь из специалистов. Надо бы им вас осмотреть.

Он провожает ее взглядом, а затем таращится на дверь. Пятый день?

То есть… узенькая дорожка, склад и все, что раньше… случилось четыре дня назад?

О боже!

А что же произошло с тех пор?

Он озирается, пытается разобраться. Борется с наркотическим одурением. Рядом с кроватью — машины. Они жужжат и пикают. В стене — телевизор.

Окон нет.

Что же произошло?

Он замирает от страха. Снова пялится на дверь.

Что происходит сейчас?



— Девочка… тебе просто повезло.

Джина прикусывает губу, сдерживается. Она умирает от усталости. Она практически не спала с тех пор, как проснулась в пятницу утром в квартире Софи. На выходных в полицейском отделении она честно пыталась несколько раз прилечь и закрыть глаза, но ни разу не проваливалась ниже порога сознания.

— Что-то я этого не чувствую, — после заминки произносит она.

Мерриган поднимает чашку с кофе и подносит ее ко рту.

— Поверь мне, — произносит он, — тебе могли бы предъявить намного больше, чем незаконное хранение оружия.

Он отхлебывает кофе, дует и делает еще глоток.

— Я знаю, — говорит она. — Знаю. Просто думаю, что удача тут ни при чем.

— В каком смысле?

Она оглядывается. Они сидят в «Ниэриз» на Четем-стрит за столиком в конце зала. В заведении практически пусто. По центру барной стойки два упитанных гражданина среднего возраста нянчатся со своими пинтами и разговаривают. То и дело от их беседы отскакивает словечко или фраза и проносятся по комнате «сокращение директора», «салатная заправка», «гигабайты».

— Ну, — спокойно произносит Джина, — начнем с того, что это он должен предстать перед судом. Не я.

— Он и предстанет, причем неоднократно.

— Но не за то.

— Джина, послушай. — Он ставит чашку на стол и откидывается на спинку. — Ты уничтожила его репутацию. Сделала посмешищем. Разрушила его карьеру. Ему больше не возвести ни единого здания, В прямом смысле слова. Но все остальное… Электронные письма, что ты нам показала. Звонки. Его связь с Мартином Фитцпатриком. То, что сказал Терри Стэк. Это все побочные обстоятельства.

— А как же…

— О кроссовере Ноэля можешь забыть. Пустой номер. Нет улик.

Она внимательно смотрит на него:

— А вы сами как думаете?

Он громко вздыхает:

— В свое время я расследовал немало убийств. И научился относиться к ним спокойно. Нет улик, проехали. В этом вопросе нельзя основываться на личных ощущениях. Нельзя, если, кроме них, у тебя нет ничего. Нельзя, если нет даже уверенности, что убийство вообще имело место.

Она кивает. Теперь она смотрит на низкий столик, стоящий между ними, и на спонтанный натюрморт, образовавшийся из кофейника, ее чашки с нетронутым кофе, его чашки, молочника и сахарницы. Через несколько секунд — не стоит забывать, в каком она изможденном состоянии, — натюрморт приобретает вычурно-фантасмагорические черты и начинает походить на шахматную доску с фигурами.