– Здо́рово! – восхитился Олейников и вытащил из кармана пачку денег.

– Убери, – остановил его Арсен. – Ляле спасибо скажи. Говорит, для хорошего дела нужно…

Олейников посмотрел на Лялю. Она улыбнулась.

– Спасибо, – сказал Петр.

– Ты – добрый человек, – положила руку на плечо Олейникову Ляля, – и делаешь доброе дело… Пусть тебе повезет. Прощай!

И она, чмокнув Олейникова в щеку, засмущалась и убежала в дом.

– Спасибо и тебе, – пожал руку Арсену Олейников. – Если получится, машину тебе верну.

– Не надо, – махнул рукой Арсен. – Хозяин – плохой человек. Недостойный такого коня. Ты потом, если тебе самому не нужно будет, отдай машину какому-нибудь хорошему человеку. Бывайте!

Олейников и Цибуля сели в «Волгу». Мотор взревел, машина тронулась, Олейников на мгновение обернулся и увидел, как в окошке цыганского дома мелькнуло грустное лицо Ляли.

* * *

Раздался свисток паровоза, по вагонам прокатилась лязгающая волна, и поезд тронулся. Стоявший на перроне волжанского вокзала человек в клетчатой кепке и сером плаще незаметно для окружающих щелкнул зажатым в руке секундомером и вскочил на подножку вагона.

Громыхая на стрелках, поезд неспешно выбрался из города и, набрав скорость, устремился к видневшемуся вдали длинному железнодорожному мосту через Волгу.

Поглядывая в окно, в пустом тамбуре курил человек в кепке. Когда поезд выехал на мост, он достал из кармана секундомер и внимательно вгляделся в циферблат. Как только вагон поравнялся с центральной опорой моста, человек в кепке щелкнул секундомером, остановив бег его стрелок.

* * *

Секундная стрелка больших настенных часов в бункере управления космодрома Канаверал замерла на отметке «12».

– Пуск! – раздался голос из громкоговорителя.

Вернер фон Браун прильнул к перископу, вглядываясь, как клубы дыма окутывают дрожащую на стартовом столе ракету «Редстоун».

– Есть отрыв! – сообщил голос из динамика.

– Пошла птичка! – довольно воскликнул Шепард, хлопая по плечам Гленна и Гриссома.

Присутствующие в бункере сотрудники НАСА зааплодировали.

– Я ничего не вижу… – неожиданно прошептал фон Браун.

– Что? Что там? – взволнованно переспросил Шепард.

– Я ничего не вижу! – вскричал Браун. – Ракета на месте! Ракета стоит на месте!

– Что-о?!

Браун отстранился от перископа и обессиленно опустился на стул.

– Ракета осталась на месте, – разочарованно выдохнул он. – Взлетел только спасательный модуль…

* * *

– У американцев не ладится с испытаниями, – докладывал Царев Хрущеву в его кабинете. – Они до сих пор так и не запустили своих обезьян в космос.

– Кстати, – оживился Хрущев, – как там поживают после полета наши Белка и Стрелка?

– Хорошо, Никита Сергеевич. Стрелка вот даже скоро ощенится…

– Да ну? Может, мне одного щеночка взять? Для охоты… Чего думаешь? – толкнул он сидевшего рядом Романского.

– Можно и для охоты… – улыбнулся Романский. – А можно, например, одного щенка в Америку Джону Кеннеди отправить. Вы же спрашивали, что ему подарить в связи с победой на президентских выборах? Вот вам и подарок!

Хрущев расхохотался.

– Ну что, – отсмеявшись, сказал он, – пора и человека в космос запускать. Насколько я помню, в постановлении ЦК срок декабрь месяц указан. А пятое – День Конституции. Очень удачно все получается!

– Никита Сергеевич… – замялся Царев.

– Что «Никита Сергеевич»?

– Собачек-то мы уже почти десять лет запускаем, и то из двадцати полетов – половина неудачных. А тут человек…

– А что, человек хуже собаки, что ли? – нахмурился Хрущев.

– Никита Сергеевич! – вмешался Романский. – Конечно, успех полета Белки и Стрелки подтверждает правильность выбранного пути, но техника – штука сложная, да и последняя авария на Байконуре доказывает, что торопиться нельзя.

– Не понимаю, что вы предлагаете? – раздраженно спросил Хрущев.

– Провести в декабре еще один-два пробных пуска с собаками на борту, – сказал Царев, – добиться надежной работы всех систем, а запуск человека отложить на пару месяцев.

Хрущев нервно забарабанил пальцами по столу.

– А если американцы все-таки запустят человека раньше? – насупившись, спросил он.

– Не запустят, – уверенно ответил Романский. – Они просто не готовы технически.

Хрущев посмотрел на Романского, потом на Царева – тот кивнул, затем снова перевел взгляд на Романского. На губах Хрущева снова мелькнула улыбка.

– Ну да, помню-помню, – ехидно сказал он, – как в том анекдоте: «А ведь хрен прикажешь!»

* * *

– З-значит, от-тложили?.. – унылым эхом отразился от стен одноместной палаты Волжанской горбольницы вздох Онегина.

– Отложили, Вась Василич… – кивнул Брагин и, поправив наброшенный на плечи белый халат, аккуратно присел на край койки, стараясь не задеть подвешенную в гипсе ногу Онегина. – Опять собачек готовим. На первое декабря.

– Н-ну, м-может, оно и к лучшему…

– Как нога-то, пап? – спросила Катя, ставя в вазу на подоконнике принесенные цветы.

– Д-да, н-нормально н-нога… – ответил ей Онегин и улыбнулся Брагину: – З-здоровый т-ты бугай, Сережа! Завалил м-меня – аж к-кости затрещали. Н-но жизнь… с-спас. А н-нога – что? Она з-заживет…

– Папуль, – сказала Катя, ставя на прикроватную тумбочку детский рисунок – ракета, взлетающая в небо, – это тебе Петька нарисовал… чтобы ты поскорей поправлялся.

– С-спасибо, – залюбовался Онегин рисунком, потом повернулся к Брагину и попросил: – С-сереж, отк-крой ящик… т-там к-конверт…

Брагин выдвинул ящик тумбочки и достал запечатанный конверт.

– Это д-для внучика, д-для П-петеньки… – улыбнулся Онегин. – Т-только не отк-крывай сейчас… Д-дома отк-кроешь, в-вместе с П-петенькой…

* * *

Брагин с Катей вышли из больницы. В вечернем, тронутом морозцем воздухе бесшумно парили хлопья первого снега.

Брагин подошел к машине, смахнул рукой снежинки с лобового стекла и распахнул перед Катей пассажирскую дверь.

Катя села. Брагин отдал ей конверт, полученный от Онегина, обошел машину и уже протянул руку, чтобы открыть водительскую дверь, как вдруг за его спиной раздался голос:

– Погоди, Серег… Поговорить надо…

Брагин обернулся.

Перед ним стоял Олейников, чуть в стороне из-за руля серебристо-синей «Волги» выглядывал Цибуля.

– Привет тебе от Томаса… – тихо сказал Олейников.

Лицо Брагина стало серым. Он молчал, глядя Олейникову прямо в глаза. Из окна машины выглянула встревоженная Катя.

– А если я сейчас сбегу?.. – наконец выдавил из себя Брагин.

– Нет, Серега, не сбежишь, – покачал головой Олейников и посмотрел на Катю.

– Не сбегу, – согласился Брагин, поймав взгляд Олейникова.

– Может, в гости пригласишь? – предложил Олейников. – А то неудобно как-то посреди улицы…

* * *

– Как ты узнал? – спросил у Олейникова Брагин, когда они остались одни на кухне в его квартире.

– Цыганка нагадала… – сказал Олейников, закуривая. – Опознала тебя на фотографии передовиков соцпроизводства. Вместо Либермана.

– Не понял…

– Да ладно, Серега, это не важно. Считай, что совокупность обстоятельств и логических рассуждений привела меня к этому выводу.

Брагин помолчал немного, потом, потянувшись к стоявшему в шкафчике графину с водкой, спросил:

– Выпьем?

– Не, Серег, не сейчас. Ты мне лучше про Томаса расскажи…

Брагин задумался.

– Сигарету дай, – попросил он.

Олейников протянул ему пачку. Брагин достал сигарету, размял ее пальцами и, сломав пару спичек, прикурил.

– Он официантом работает… – сделав затяжку, сказал он, – в вагоне-ресторане. Катается по всей стране туда-сюда, не вызывая подозрений. А нас тогда с Либерманом на завод в Днепровск отправили… в очередную командировку. Ну, и сидим мы в вагоне-ресторане, выпили уже крепко, а Либерман мне про свою больную тетку рассказывает…

* * *

– Вась Василич позвонил кому-то, попросил, – говорит мне Либерман, – тетушку мою в Кремлевку положили…

– И что? – спрашиваю я.

– Да ничего! Очередь на пересадку почки на три года вперед. И этот, наглый такой, врач-администратор мне прямым текстом: хотите, мол, процесс ускорить – двадцать тысяч рублей. Откуда у меня такие деньги? Я тетке говорю: давай твою квартиру продадим, а она: нет. Вот умру – все тебе достанется. Не могу же я, мол, тебя без наследства оставить.

– Я тебя понимаю, – говорю, наливая еще по рюмке, – у меня самого с сыном…

– Знаю, – кивает Либерман.

Мы чокнулись, выпили. Я ему предлагаю:

– Иван Иваныч, возьми у меня денег.

– Да ты что, Сереж! – замахал он руками.

Ну а меня понесло. Денег-то у меня немерено было – лет пять как цех мой подпольный уже работал.

– Ты думаешь, у меня нет? Нет?! – раскричался я.

Полез в карман, вытащил пачку рублей, стал махать у него перед носом.

– Вот! Смотри! – ору я. – Мы всех их купим! Всех подонков этих! Им на чужое горе наплевать. Знаешь, знаешь, что они моему сыну сказали? Неоперабельный. Только за рубежом! Даже лекарств здесь таких нет, чтоб хоть немного лучше стало… Сколько ему так осталось? Год? Два? Я просил, умолял: пустите за границу. Нельзя! «У вас секретная работа. Интересы Родины превыше всего». А на хрена мне такая Родина, если я сына своего спасти не могу?!

Он стал меня за руку хватать, деньги мне назад в карман засовывать.

– Серега, спрячь, – шепчет. – Спрячь быстро!

Тут подошел к нам этот официант, который потом Томасом и оказался… Спрашивает:

– Товарищи что-то еще будут заказывать?

* * *

– А глаза у него сочувственные такие, прямо как у тебя сейчас… – посмотрел Брагин на Олейникова. – Он ведь весь наш разговор слышал, пачку денег у меня видел. Понял, что зацепить может, сука!

Брагин затушил сигарету и продолжил:

– Потом он меня в Волжанске нашел. Предложил лекарства импортные достать…

– Это те, что Либерман тебе из Москвы привозил?

– А ты откуда знаешь? – удивился Брагин.

– В купе его заглянул, пока он спал… Так что дальше?

– Сказал он мне, что дядя у него в США живет. Может и с лекарствами помочь, и с операцией. Только, говорит, деньги большие нужны – сто тысяч долларов. Вот тогда я обрадовался, что не зря всю эту историю с подпольным цехом заварил…

– Давно куртяшки шьешь-то?

– Лет пять. Обиделся я. Не утвердили тогда меня замом Онегина, другого человечка вместо меня пропихнули…

– Я помню, ты рассказывал.

– Ну да… А мне эти лишние три тысячи рублей зарплаты совсем не лишними тогда бы были. Как раз Петька болеть стал… Ну я и решил – хрен с вами. Я свои деньги сам заработаю.

– Заработал? – ухмыльнулся Олейников.

– За пять лет – семь миллионов без малого. Хватило бы и на операцию, и так пожить.

– Так… или там… пожить? – переспросил Олейников.

– Что ты имеешь в виду – «там»?

Олейников по очереди выложил на стол четыре американских паспорта.

– Твой паспорт, Катин, Пети и… Стеллы.

Брагин побледнел:

– Откуда? Откуда у тебя это?

– Оттуда же, что и это… – сказал Олейников, доставая из кармана фотографию, которая висела на стене в квартире Стеллы. – Я поначалу лишь себя на этой фотке разглядел – так прям аж обалдел. А потом смотрю – мы с тобой обнимаемся…

– Да… – вздохнул Брагин, – июнь сорок четвертого, кажется… перед испытательным полетом. Она просила мою фотографию… молодого. Я ей эту дал.

– Она – кто? – спросил Олейников.

– Она… – замялся Брагин и закурил новую сигарету. – Короче, история такая…

* * *

Пару лет назад раздается звонок в дверь. Я на кухне был, Катя Петьке уколы делала. Ну, я дверь открываю – на пороге стоит она… с чемоданчиком в руках.

– Здравствуйте, – говорит, – я – Стелла.

– Здрасьте, – отвечаю я удивленно.

– Простите, а Брагин Сергей Алексеевич здесь живет?

– Здесь, – киваю я.

– Это вы?

– Да…

Тут у нее на глаза наворачиваются слезы.

– Дело в том, – говорит она, – что мама умерла… А я вот школу окончила…

Я не понимаю, головой кручу:

– Какая мама? Какую школу? Вы кто?

Она мне, всхлипывая:

– Помните Нину? Нину Антоновну? Июль сорок первого… Вас тогда ранило… Медсанчасть… Нина Антоновна – медсестра, она – моя мама… А я… – ваша дочь.

Я стою обескураженный, а тут Катя кричит из комнаты:

– Сережа, кто там?

Я на мгновение растерялся, потом в ответ:

– Это… это из ЖЭКа. Просят машину переставить.

И шепотом Стелле:

– Спускайтесь вниз! Ждите меня у подъезда!

* * *

– Короче, – продолжил свой рассказ на кухне Брагин, – помог я ей с квартирой. В Днепровске. Я там часто бываю… бывал то есть, встречался с ней часто. Ты ее видел?

Олейников кивнул.

– Скажи спасибо дяде Коле, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Если б не его утонченный слух, Стелла была бы уже мертва.

– Что с ней?! – вскочил Брагин. – Томас?! Он же обещал ее не трогать!

– Сядь, сядь, не волнуйся. С ней все в порядке. Теперь все в порядке, – успокоил его Олейников. – Лучше скажи, когда он тебя завербовал?

– Да буквально за месяц, как ты появился. Вот сука! – стукнул кулаком по столу Брагин. – Пообещал вывезти всю семью в Америку, гражданство дать, Петьку прооперировать…

– Не обманул он твоих надежд… – произнес Олейников, листая американские паспорта. – Ну а ты его?.. Много сдал?

Брагин закусил губу.

– Да я только про сроки запусков… Мы так договорились. А потом он про мост железнодорожный стал спрашивать, по которому продукцию с завода вывозят…

Олейников вспомнил, как на первой встрече с Плужниковым в кабинете на Лубянке тот разложил перед ним пачку аэрофотоснимков…

* * *

– Первого мая над Уралом был сбит американский самолет-разведчик У-2, – говорит Плужников. – Маршрут его полета и сделанные им эти снимки подтверждают, что…

– Это же мой родной Волжанск! – перебивает его Олейников. – Вот Волга, вот коса – мы там в детстве купались, вот мост железнодорожный, а вот и наш авиазавод!

– Да, Петр Алексеевич, это именно тот авиационный завод, где до встречи с Кубиным вы служили летчиком-испытателем. Только теперь этот завод выпускает не самолеты, а космические ракеты…

* * *

– Мост… – задумчиво повторил Олейников. – Что-то больно сильно их этот мост интересует… И Пауэрс его фотографировал, и Томас у тебя интересовался… Это ведь единственный путь, по которому готовые блоки ракет доставляются с завода на Байконур?

– Есть другие железнодорожные ветки, – пояснил Брагин, – но там по габаритам не проходит.

– То есть единственный. И если его взорвать, то ни одна ракета на космодром не попадет, – сделал вывод Олейников. – Ловко!

– Но мост очень надежно охраняется, к нему не подобраться, – возразил Брагин. – Даже на катерах патрулируется.

– Вот и я не понимаю, как Томас рассчитывает туда взрывчатку заложить… Когда у тебя следующая встреча с ним?

– Обычно он объявление на столбе вешал, – объяснил Брагин. – Писал: «Пропала собака» или типа того. В объявлении было зашифровано место и время встречи. А в последний раз сказал мне, что скоро уедет надолго, и если у меня будет какая-нибудь новая информация, то 29-го он будет на вокзале, как раз его смена… в девять утра поезд на Москву. Чтоб я подошел к вагону-ресторану.

– Сказал, уедет надолго? – удивился Олейников. – Подожди, 29-е – это ж завтра!

– Ну.

Олейников задумался.

– Какую последнюю информацию ты ему передал? – спросил он Брагина.

– Про постановление ЦК, что в декабре планируется запуск человека…

– То есть он про перенос полета космонавта ничего не знает?

– Выходит, что так…

Олейников встал и нервно заходил по кухне.

– Получается, Томас думает, что он – в абсолютном цейтноте, а это значит – готов к самым решительным действиям, – заключил он.

Олейников достал из шкафчика графин с водкой, пару рюмок, разлил и пододвинул одну Брагину.

– Помнишь, ты как-то сказал, что с двумя сердцами легче б жилось? – взял в руки свою рюмку Петр. – Только вот сердце у нас одно и на два не делится. И Родина у нас тоже одна. Я вот злился на Родину… Столько сделал ради нее, а она… Но только я понял, что Родина – это не те мрази, которые убили Кубина, мне срок впаяли, Катю на допросы таскали и сына твоего за границу не пустили лечиться… А это – чистое и светлое, любимое и любящее… То, что дано тебе истинной радостью свыше, и то, что нельзя продать и предать. Это то море любви, что питает наши сердца и учит их любить по-настоящему…

Петр звякнул рюмкой о стоящую на столе рюмку Брагина и залпом выпил:

– А вот теперь пойдем спать. А то завтра рано вставать…

* * *

Цибуля встал пораньше, и, когда Олейников с Брагиным вышли из подъезда, серебристо-синяя «Волга» уже была прогрета.

Они сели в машину, Цибуля нажал на газ, и «Волга», прохрустев шинами по свежевыпавшему снегу, выехала из двора на проспект.

– Не суетись, – инструктировал Олейников Брагина. – Отдашь ему бумажку, и все. Про мост на словах скажи, что есть еще резервный путь в обход. Мол, там, где раньше по габаритам не проходило, чего-то там сделали и теперь проходит. Так мы, по крайней мере, от всяких фейерверков подстрахуемся. Еще раз главное – веди себя как обычно, не нервничай…

– Мы будем рядом, – встрял Цибуля.

– Дядя Коль, на дорогу смотри! – осадил его Олейников и, повернувшись к Брагину, продолжил: – По твоему описанию Томас не похож ни на одного курсанта «Дабл ЭФ». По крайней мере, я никого похожего не припомню. Так что главное – мне его в лицо увидеть. Подойдешь к нему, поговоришь и сразу уходи. Не рискуй!

– Петр, я все сделаю как надо, – перебил его Брагин. – Поверь…

Олейников посмотрел Брагину в глаза. Кивнул.

«Волга» свернула к вокзалу.

– Петр… – тихо сказал Брагин, – ты это… прости меня. Я Катю очень люблю…

– Я знаю, – вздохнул Олейников.

– У меня к тебе одна просьба будет…

– Да.

– Меня ведь потом расстреляют…

– Я не знаю… – неуверенно ответил Олейников. – Будет суд. Я сделаю все, что смогу…

– Я знаю – меня расстреляют, – твердо сказал Брагин. – А ты… позаботься о Петруше…

«Волга» остановилась у центрального входа вокзала.

– Мы пошли, дядя Коль, – сказал Олейников Цибуле, открывая дверцу. – А ты сиди тихо. Что бы ни случилось, из машины ни шагу. Если что – дави по газам. Понял?

– А че непонятного? – грустно сказал Цибуля. – Может, и я с вами? Для подстраховки?

– Дядя Коля… – нахмурился Олейников.

– Ну я и говорю, – тут же согласился Цибуля, – че непонятного? Сижу здесь, из машины ни шагу. Все ясно. Согласно анамнезу.

* * *

Поезд готовился к отправлению. По перрону сквозь толпу снующих пассажиров шел Брагин, чуть позади – Олейников.

У рабочего тамбура вагона-ресторана Брагин заметил стоявшего к нему спиной человека в клетчатой кепке и сером плаще. Брагин на секунду замедлил шаг, оглянулся на Олейникова, – тот едва заметно кивнул, – и решительно направился в сторону Томаса.

* * *

Цибуля в машине читал газету. Точнее говоря, вспомнив пару шпионских кинофильмов, делал вид, что читает, а сам посматривал по сторонам, – но все равно раздавшийся стук в окно был для него полной неожиданностью. Цибуля вздрогнул.

– Здравия желаю, товарищ водитель! Младший лейтенант Гусько, – представился стучавший в окно милиционер. – Будьте добры, машину переставьте в другое место. Здесь только для высадки пассажиров…

«Гусько… Гусько… – мелькнуло в голове у Цибули. – Где-то я уже слышал эту фамилию…»

Милиционер улыбнулся… и тут Цибуля вспомнил!

* * *

Его «Москвич» приближается к выезду из города.

На верхнем багажнике под брезентом прячется Олейников.

«Москвич» тормозят на посту ГАИ.

– Добрый вечер, товарищ водитель! Младший лейтенант Гусько, – козыряет Цибуле милиционер. – Ваши документы, пожалуйста.

Цибуля предъявляет права и технический паспорт.

– Ну, счастливого пути! – желает ему младший лейтенант.

Пронзительно пищит зуммер телефона. Гусько идет к аппарату, снимает трубку.

Цибуля жмет на газ и видит в зеркало заднего вида, как меняется лицо младшего лейтенанта, как он выхватывает из кобуры пистолет, как, бросаясь в погоню, он кричит остальным милиционерам:

– За мной! Быстро в машину!

* * *

– Товарищ водитель! Вы меня слышите? – спросил Гусько, вглядываясь в лицо Цибули.

– Да-да, – засуетился Цибуля, заводя мотор, – сейчас переставлю.

Милиционер козырнул, отошел от машины, потом обернулся и еще раз внимательно посмотрел в лицо Цибуле.

Цибуля проехал немного вперед и припарковал «Волгу» у дальнего крыла вокзала. Вышел из машины, обошел ее кругом, постучал ногой по скатам, огляделся. Его взгляд упал на высокое окно в торце вокзала – сквозь стекло он увидел младшего лейтенанта Гусько, который держал у уха телефонную трубку и, посматривая в сторону Цибули, что-то разгоряченно говорил в нее.

Цибуля быстро сел в машину. «Узнал… – тревожная мысль пронеслась в его голове, – он меня тоже узнал…» Пальцы Цибули забарабанили по рулю. Он посмотрел в окно – Гусько закончил разговор и куда-то исчез. Цибуля занервничал еще больше. Ему страшно не хотелось нарушать приказ Олейникова «сидеть в машине», но ситуация складывалась неординарная. Если их с Олейниковым фотографии были расклеены на вокзале в Днепровске, то уж здесь, в Волжанске, и подавно каждый милиционер… Значит, искать будут не только одного Цибулю, но и Петра… И Гусько уже наверняка вызвал подкрепление…

Цибуля вытащил из кармана пузырек с настойкой, глотнул и решительно вышел из машины…

* * *

Брагин подошел к вагону-ресторану и поздоровался с человеком в клетчатой кепке.

– Есть новости? – спросил Томас.

– Вот, – сказал Брагин, протягивая ему бумажку. – Запуск космонавта откладывается, здесь вся информация. И про мост я выяснил – теперь есть еще резервный путь, по которому можно вывозить продукцию с завода. Там раньше по габаритам не проходило, а теперь расширили…

– Вот как! – усмехнулся Томас. – Что ж… информация ценная. А вот и достойная награда…

Томас достал бумажник, вытащил из него… почтовую марку «Пропавшая дева» и протянул Брагину.

Брагин трепетно взял ее в руки.

Не дойдя до вагона-ресторана пару вагонов, за Брагиным и человеком в кепке наблюдал Олейников. Ему никак не удавалось разглядеть лицо Томаса, он решил подойти чуть ближе и сделал несколько шагов вперед, как вдруг позади него раздался крик Цибули:

– Петр! Беги! Здесь засада!

Олейников обернулся. По платформе к нему бежал Цибуля, а немного позади него, расталкивая пассажиров, мчались Зорин, Грошев, Юров и чекисты-близнецы с пистолетами в руках.

– Беги, Петя! – орал Цибуля, отчаянно размахивая руками.

На его крик обернулся и Томас. Его глаза встретились с глазами Олейникова. И тут Олейников вспомнил…

* * *

1947 год. Спортзал разведшколы ЦРУ «Дабл ЭФ».

Одетые в кимоно курсанты разведшколы, среди которых Олейников, слушают инструктора по джиу-джитсу.

– Основой джиу-джитсу, – говорит по-русски инструктор, поправляя черный пояс на своем кимоно, – является стиль боевого искусства времен императорской династии Чоу. И вы можете называть меня Чоу. Мистер Чоу. Я научу вас убивать – быстро и бесшумно.

Чоу выдергивает по одному курсанту из строя и демонстрирует головокружительные приемы.

– Оружием для вас станет все, что есть под рукой! – продолжает Чоу, хватая со стола карандаш и обозначая удар в ухо одному из курсантов. – Пятнадцать лет я постигал в Китае эту науку, чтобы вас, дебилы, научить за несколько месяцев!

Чоу хватает другого курсанта и проводит мощный бросок.

– Для такого экзотического имени у вас прекрасный русский язык… – встревает Олейников. – И если, как вы обещаете, мы постигнем эту науку всего за несколько месяцев, а вам потребовалось пятнадцать лет, то кто из нас дебил?

Чоу подбегает к Олейникову и неожиданно проводит болевой прием. Олейников падает, Чоу склоняется над ним:

– Запомни, дебил: меня зовут мистер Чоу!

* * *

«Мистер Чоу!» – узнал в Томасе Олейников инструктора.

– Сергей, беги! – крикнул он Брагину и рванул в их сторону.

Томас среагировал мгновенно – резко оперся на каблук, раздался щелчок, из носка его ботинка выскочило тонкое лезвие. Нога Томаса описала в воздухе высокую дугу, и стальное лезвие вонзилось в шею не успевшего среагировать Брагина. Кровь ударила струей, Брагин схватился руками за горло и рухнул на асфальт.

Паровоз свистнул, и поезд тронулся. Через мгновение Томас уже был в тамбуре вагона-ресторана.

Олейников подбежал к Брагину.

– Догони его… он хочет взорвать мост… – прохрипел тот.

Сзади на Олейникова налетел Цибуля.

– Живой?! – прокричал он, склоняясь над Брагиным.

– Пока – да! – кивнул Олейников и, обернувшись на топот приближавшихся чекистов, дернул Цибулю за рукав: – Давай за мной! Нельзя терять ни секунды!

Олейников с Цибулей бросились к набиравшему ход поезду и успели запрыгнуть на подножку предпоследнего вагона. Бежавшему впереди всех чекистов Зорину удалось вскочить в последний вагон.

Толпа пассажиров обступила лежавшего в кровавой луже Брагина. Чей-то ботинок разорвал и втоптал в кровь маленькую бумажку, выпавшую из его руки, – марку «Пропавшая дева»…

* * *

Перепрыгивая через чемоданы и мешки пассажиров, Олейников с Цибулей пробежали несколько вагонов. За ними по пятам мчался Зорин.

Столкнувшись в одном из вагонов с проводником, Олейников сорвал с его ремня связку ключей и, прошмыгнув с Цибулей в тамбур следующего вагона, запер за собой дверь. Зорин оказался отрезан. Заметив его искаженное злобой лицо в маленьком окошке тамбурной двери, Олейников подмигнул ему, и они с Цибулей бросились бежать дальше по вагонам.

Ворвавшись в вагон-ресторан, они увидели Томаса, который с небольшим рюкзачком в руках забегал в дальний от них тамбур.

Сметая все на своем пути, оттолкнув повара и буфетчицу, Олейников с Цибулей вбежали в тамбур, – но… Томаса в тамбуре не было, дверь на улицу была распахнута. Схватившись за поручень, Олейников высунулся наружу, – по заснеженному откосу бежал спрыгнувший с поезда Томас. Олейников глянул вперед, – поезд приближался к мосту через Волгу.

– Жди меня здесь, дядя Коля! – сказал Олейников, готовясь к прыжку.

– Петруха! – схватил его за рукав Цибуля. – Мы когда через вагон-ресторан бежали, там что-то тикало!

– Тикало? Ты слышал сквозь грохот? – не поверил Олейников.

– Точно тикало! Согласно анамнезу!

– Бомба… – сказал Олейников, – часовая бомба! Все просто – он засек время движения поезда до моста и поставил таймер, чтобы она взорвалась точно на мосту! Значит так, дядя Коля, слушай меня внимательно: я пойду поищу, что там тикает… а ты сейчас прыгнешь! Прыгай назад, но лицом вперед, голову прикрой руками…

– Нет, Петруша… – перебил его Цибуля, – так мы Томаса твоего упустим… Ты давай дуй за ним, а я здесь разберусь.