— Как не заметить, ваше благо… — начал отвечать участковый, мужчина хоть и видный, давным-давно отслуживший срочную службу и потому привыкший всех вышестоящих величать «благородиями» и «превосходительствами», но недалекий и привыкший всякого рода инструкции и инструктажи пропускать мимо ушей.

— Больше повторять не буду, но если еще раз проорешь на улице «ваше благородие», будешь до пенсии регулировать движение возле вашего вокзала, — понизив голос, рассерженно выговорил участковому особист. — Ты бы еще, братец, меня «их сиятельством» на людях принялся звать…

— Слушаюсь, ваше… э-э-э-э… господин Хольм, — на ходу поправился полицейский. — Девчонка знакомая, не без того. В дом этот частенько бегает, тут же студенты живут, дело молодое, понятное.

— И как часто она сюда бегает? — настырно уточнил капитан.

— Ну, как сказать, — чуть замялся участковый. — Я возле дома-то не дежурю, но видал не раз, как по вечерам она сюда заглядывает… дом-то студенческий, видать, любовник у нее здесь, нынче у молодых-то все просто — переспали, разбежались, опять сошлись… ну, то есть, я хотел сказать, раз-два в неделю встречал её тут.

«Регулярно… раз-два в неделю… по вечерам… — будто делая пометки в мысленной записной книжке задумался на несколько секунд Хольм. — А тут, едва мы с комиссаром закончили встречу в баре, девица рванулась в этот дом — то ли к любовнику, то ли просто сообщить кому-то о моем приезде…» И капитан Особого отдела решительно поставил в своей голове жирную черную галочку напротив адреса доходного дома.

5

— Вы знаете, комиссар, а дело-то это не такое простое, как оно кажется из столицы, — признался начальнику городской полиции Рихард Хольм после трех дней суматошной беготни по улицам и переулкам, почти военной рекогносцировки возле особняка академика Пильмана и еще одного доходного дома неподалеку от университета, после двух десятков непринужденных, казалось бы, бесед с совершенно разными городскими обитателями, двух официальных допросов явных наркоманов, пойманных едва ли не со шприцем в руке участковыми надзирателями и угрожающего разговора со скупщиком краденого — единственным на весь город, которого комиссар Тарон уже несколько лет никак не мог прихватить с поличным.

— А что вы хотите? — вздохнул уставший за эти дни, наверное, больше, чем за двенадцать лет предыдущей спокойной службы в городе начальник полиции. — Издалека многое кажется не таким, как есть на самом деле.

Они сидели в кабинете комиссара, пытаясь подбить хоть какие-то связные итоги для рапорта в столицу, но то и дело срывались, углубляясь в детали, невыясненные обстоятельства и таинственные, на первый взгляд, происшествия. За окном весенний яркий день превратился в сиреневые, а затем и в густые синие сумерки, и Феликс Тарон извлек из-под стола редко используемую им весной и летом настольную лампу, чтобы разогнать сгустившуюся тьму в помещении. В кабинете посветлело, но на душе особиста и полицейского по-прежнему царил беспросветный мрак.

— Но отчитываться мне в отдел, тем не менее надо, — жестко восстановил цель их маленького совещания капитан Хольм. — Давайте еще раз попробуем…

— А чего там пробовать? — махнул рукой комиссар. — Ничегошеньки у нас не сходится. Если верить всем опрошенным, академик Пильман по приезде в город посещает только пару лабораторий университета, к биохимии отношение имеющих очень косвенное, скорее — чисто химических, обедает и частенько ужинает в одном и том же ресторане «Савой», ритуально встречается с городскими чиновниками, со мной в том числе. Дома его никто не навещает, по ночам академик в вервольфа не перекидывается и по окрестностям в поисках добычи не рыщет…

— … хотя никто, конечно же, специально не контролировал возможные ночные перемещения Пильмана, зато точно установлено, что после его прибытия обязательно появляется новая партия очень качественных наркотиков, — продолжил в тон своему собеседнику особист. — Часть из которых, кстати, распространяют среди постояльцев гостиницы Пальчевского, там же останавливается всегда наша, столичная, богема.

— Ну, насчет не контролировал… все-таки полицейские патрули по ночам приглядывают за особняком Пильманов несколько тщательнее, чем обычно, ну, в те дни, когда академик живет в городе, — поправил капитана полицейский. — Как-никак, а мировая знаменитость, но вот чтобы такой человек работал простым наркокурьером — это уж увольте, даже при «мозговом штурме» такая идея покажется слишком бредовой.

— Я думаю, так же… про наркотики, — уточнил Хольм. — Скорее всего, тут простое совпадение, ну, или кто-то просто пользуется случаем и шумихой в связи с приездом академика, а вот ночь… как мы оба поняли, Пильман постоянно контактирует с людьми при свидетелях, причем, совершенно различных, и сговор между ними фактически исключен, но ведь бывают случаи, когда он общается с кем-то и тет-а-тет?

— Если вы по поводу тех девиц, что несколько раз навещали академика… — чуть поморщился комиссар. — Понимаете, у нас, в провинции, профессиональная проституция не приветствуется. Но вот на такого рода приработок горничных, коридорных, студенток общественность смотрит сквозь пальцы, снисходительно. А академик, хоть и солидный человек, в возрасте, но вовсе не импотент, тем более, вдовец, и никаких оргий во время пребывания в городе не закатывал, да и в студенческих безобразиях, как я знаю, не участвовал…

— То есть, пригласить девушку на ночь, ну, или на пару-тройку часов — и никто не обратит особого внимания, это нормально и в рамках городской морали, верно? — кажется, ухватился за подброшенную мысль особист. — И это получается невыявленный, закрытый канал связи… с кем и зачем? Вопрос интересный, но никаких, даже иррациональных ответов на него мы сейчас не дадим.

— Даже если и дадим ответ, это нам никоим образом не прояснит — как академик ухитряется во время приезда синтезировать свой препарат, — усмехнулся полицейский.

— Кстати, о препарате, господин начальник полиции… Вы — человек местный, могли и не обратить внимания, но вот я… мне бросилось в глаза, что среди девушек в возрасте от шестнадцати до восемнадцати, то есть окончивших школу пару лет назад или бывших тогда старшеклассницами, удивительно много красавиц, — задумчиво сказал гость. — Именно в эти годы…

— Да-да, я помню, — несколько торопливо перебил Хольма комиссар. — Именно тогда академик Пильман начал свои процедуры по нехирургической кардинальной косметологии.

— Вы знакомы и с такими умными столичными словами? — удивился капитан. — Не ожидал от простого полицейского…

— Университет рядом, тут многого наслушаешься, общаясь и со студентами-буянами, и преподавателями, берущими их на поруки, — нарочито оправдался Тарон. — Для вас — дикость, а у нас в любой дешевой кафешке можно услышать рассуждения о синтезе дезоксирибонуклеиновых кислот, замене углерода в белке на кремний, ну и тому подобной чуши…

— Это и в самом деле чушь или только вы так думаете? — подозрительно с просил Хольм.

— Ох, господин капитан, — вздохнул полицейский. — Давайте все-таки писать отчет, а то уже ночь на дворе, меня дома ждут, а у нас, кроме заголовка, не родилось ни одной осмысленной строчки.

— Ну, думаю, ваша племянница отлично понимает специфику розыскной работы, пусть здесь она осуществляется и не в таких масштабах, как в столице, — заметил особист. — Значит, волноваться по поводу вашей задержки на службе не будет…

— Не стоит акцентировать внимание на родственных связях, это провинция, и тут все тянут своих поближе, так надежнее, — огрызнулся комиссар. — Что касается Эмилии, то постарался сделать все, чтобы девчонка после школы не бросилась покорять столицу… до сих пор отлично помню, что там случается с такими юными «покорительницами»… а вот волноваться она все равно будет, за последние двенадцать лет я задерживался на службе, тем более так поздно, лишь дважды.

— Я не хотел вас обидеть, господин комиссар, — сухо извинился Хольм. — Давайте и в самом деле начинать писать…

С десяток листов отличной писчей бумаги, специально принесенных племянницей начальника полиции из машбюро мэрии — полицейские обыкновенно обходились желто-серыми, расползающейся под нажимом авторучки листами, но не показывать же гостю из столицы свою провинциальную бедность и убогость — давно уже скучали на столе перед сотрудником Особого отдела. И хотя тому по-прежнему в голову лезла сплошная канцелярская дребедень, вроде «проведения оперативных мероприятий», «по результатам опросов» или «вследствие сопоставления имеющихся фактов», вкупе почему-то с сухим и торжественно-приказным: «В связи с вышеизложенным…», капитан Хольм довольно быстро набросал черновик, отметив в нем активное содействие его миссии местного полицейского управления, запросив малозначимые архивные данные и присовокупив завуалированную просьбу о помощи людьми. Сказалась и канцелярская сноровка, и опыт по написанию десятков и сотен всевозможных важных и не очень бумаг, которыми и рядовые сотрудники, и руководство не только Особого отдела, но и всего Департамента умело прикрывало собственные промахи и выпячивало мало-мальски значимые достижения.

Прочитав вслед за самим особистом составленный отчет, комиссар, с разрешения своего визави, поправил парочку малозначащих фраз, в душе признаваясь, что сам бы за такое сочинение от подчиненного поставил бы тому школьный «неуд» по содержанию, но все же завизировал бумагу и вернул её Хольму.

— Надеюсь, до почтамта вы доберетесь самостоятельно? — осведомился полицейский, закрывая кабинет после того, как оба полуночника вышли в приемную. — Какой бы мы ни были провинцией, но почта и телеграф у нас имеют круглосуточно работающий отдел, только не рвитесь через парадную дверь, пройдите левее, там служебная, её не запирают на ночь… да и такси вас уже ждет у выхода из управления, на нем же доберетесь потом до гостиницы…

Капитан коротко кивнул, напомнив, что завтра с утра планирует посетить университетские общежития — пожалуй, больше для проформы, чем в надежде узнать что-то новое для себя и для дела.

— А я займусь текучкой, — в ответ сообщил полицейский. — Знаете, как бы ни было у нас спокойно, но за три дня накопилось, думаю, порядочно бумаг, требующих моего вмешательства.

…торопливо пробираясь проходными дворами в непривычном пустынном мраке давно спящего провинциального городка комиссар Тарон все с новой и новой силой укорял сам себя: «Старый дурак! Совсем перестал ловить мышей и расслабился здесь, в покое и благополучии синекуры! Все оперативные навыки потерял, как и не было их никогда! Ну, как же я мог не заметить того, что просто бросается в глаза? И ладно бы месяц-другой назад, когда был не в курсе всей этой чудовищной истории с Пильманом, но после рассказа особиста я просто обязан был широко открыть глаза и посмотреть вокруг!!! Нет же, искал зачем-то школьные фото этой Милки, когда и так все было понятно, бродил кругами по улицам вслед за приезжим, которому наши проходные дворы и сквозные тупики в диковинку…»

В небольшом двухэтажном домике, едва ли не в седьмом поколении принадлежащем семье Таронов, который ни один, даже самый въедливый налоговый инспектор не осмелился бы назвать особняком или усадьбой, лишь на первом этаже, в угловом, кухонном окне горел слабый свет, но — комиссару повезло, Эмилия еще не ложилась спать, привычно поджидая с работы беспокойного дядюшка, изрядно припозднившегося в этот раз. То, что по вине родственника сорвался её выход в кино с одним интересным пареньком, девушку совсем не тревожило, было бы желание, а кино — никуда не денется, а вот приезд столичного особиста, нагрузившего начальника полиции какими-то таинственными делами, серьезно волновал его родственницу.

Но тем не менее, Эмилия встретила своего дядю разогретым в очередной раз легким ужином, который Феликс проглотил, кажется, не заметив, что лежало перед ним на тарелке, и дело тут не в рассеянности, девчушка еще на пороге дома поняла, что комиссар чем-то сильно взбудоражен и с трудом сдерживается, чтобы не начать расспрашивать её о чем-то прямо в прихожей. Закончив с едой, полицейский вдруг попросил у племянницы не слабенький чаек, чтобы можно было в спокойном сне провести остаток этой ночи, а чашку кофе и ликер.

— Ох, дядя Феликс, что-то ты разгулялся на ночь глядя, — назидательно заметила девчушка, копируя интонации своей матери. — Уснешь, наверное, под утро, а ведь тебя ждет еще нервотрепка с этим викингом…

— Раз уж ты сама вспомнила о нервотрепке, то, пожалуй, начнем с тебя, — отозвался комиссар, щедро подливая в чашечку кофе темного миндального напитка и с легким прищуром разглядывая присевшую напротив него племянницу.

В свете маленького бра с матовым абажуром и слабенькой лампочкой, рыжие кудряшки Эмилии светились наподобие нимба, а лицо девушки — умиротворенное и заботливое — выглядело идеалом домашней хозяйки. Но Феликс Тарон усилием воли подавил в себе заботливого дядюшку, пропустив вперед дотошного полицейского, почти не обращающего внимание на маленькие женские прелести.

— И чтобы ты хотел узнать такого, о чем не знаешь? — поинтересовалась племянница, подперев подбородок кулачком и пристально вглядываясь в комиссара. — У меня до сих пор не было от тебя тайн…

— Вот и хорошо, — не стал возражать полицейский. — Но теперь, я надеюсь, ты поделишься со мной даже не тайнами, а так — маленькими дамскими секретиками, о которых не принято говорить вслух?

— Дядя, тебя интересует мой цикл или что-то подобное у моих подруг? — нарочито закатила глазки Эмилия. — Фу, какие же все-таки эти мужчины не тактичные…

— Не тактичностью ты не отделаешься, — ласково пообещал Феликс. — Да и твои месячные меня не интересуют, я про них отлично догадываюсь лет этак с одиннадцати — твоих разумеется… А сейчас ты мне подробно, в деталях, расскажешь, что было, кто чем занимался во время ваших с Милкой Макоевой встреч со студентами…

— Про позы — тоже подробно? — состроив невинную гримаску на лице, поинтересовалась рыжая домашняя бестия. — Только про мои или ты послушаешь и про других с таким же удовольствием?..

— К черту позы! — вдруг вспылил комиссар. — Свои интимные воспоминания и достижения в технике секса оставь для порнографических мемуаров, как мадемуазель Арсан! И не вздумай сказать сейчас, что я тебя ревную… хотя и ревную, конечно, тоже. Просто слегка напряги девичью память и вспомни — кто с кем и чем занимался? О чем говорили? Что было странного, не совсем обычного, не интимного, но близкого к этому…

Неожиданный окрик всегда спокойного, ласкового и доброжелательного дяди сработал, как некий включатель памяти… Видимо, перед мысленным взором напрягшейся девчушки прошло многое из того, о чем она не хотела бы делиться даже с близким родственником, а среди этого «многого» вдруг высветилось…

— Ой, — сказала Эмилия, совсем по-детски зажимая ладошкой рот. — Ой… но я об этом совсем забыла… и даже не думала… ой… вот дела-то…

…пьяненькая, хорошо удовлетворенная сперва совсем молоденьким своим партнером Валькой, а следом — по взаимному, конечно, согласию — и его более опытным дружком Саней, накинув вместо одежды на плечи чью-то мужскую, сильно пропахшую потом рубашку, Эмка заглянула сначала на малюсенькую — одной-то едва развернуться — кухоньку, обрадовалась обнаруженной там бутылке темно-красного ликера, а может, брусничной настойки, ей сейчас было все равно, и с удовольствием сделала из горлышка два больших глотка, ощущая, как падает в пустой желудок сладкая, липковатая масса… и закружившаяся следом голова потребовала немедленно покурить, что же это за пьянка без папирос?

В поисках желаемого девчушка немедленно вернулась в ту же комнату, откуда вышла пару минут назад, но Сани здесь уже не было, а перестаравшийся со спиртным Валек лежал на соседней кровати ничком, отвернувшись к стене и тихонько посапывая, кажется, требовать что-то от него было совершенно бессмысленно… сквозь томную и ленивую волну эйфории, усиленную выпитым, с трудом, но пробилась здравая мысль — где-то здесь, в трехкомнатной квартире, снимаемой семерыми студентами на паях, должна находится и Милка, а у той в сумочке, как ни спроси, всегда найдется пачка легких дамских папирос с длинным мундштуком и причудливой, затейливой надписью поверх темно-синей крышки.

И пропавшая с глаз еще в самом начале вечера, после второго или третьего стакана вина, Макоева легко нашлась в соседней комнате… лежащей на застеленной стареньким покрывалом постели, совершенно голенькая, не очень трезвая, но, кажется, живая и здоровая… а на ней… странным чем-то они занимаются вместо перепихнина… верхом на животе Милки, лицом к ее ногам, сидел очкарик Геша, любящий, чтоб его называли Гейнцем, и зачем-то запихивал между ног девчонке поблескивающей в свете ночника маленький медицинский шприц…

— Эй, вы, извращенцы, — окликнула парочку Эмка, прислоняясь к дверной притолоке — так было надежнее. — Хватит тут изощряться со стальными предметами, развели какое-то домашнее садо-мазо… лучше дайте папироску, если не жалко…

Колдующий над лобком подруги Геша даже не вздрогнул от неожиданности, а спокойно лежащая под ним Милка откликнулась:

— Дверь-то закрывай, что тут — цирк или кино?

Пару раз сморгнув, что бы взгляд поймал фокус, Эмка прикрыла на ощупь за собой дверь и только тут сообразила, что студент не извращается, а элементарно ставит подружке укол, закачивая под кожу лобка чуть зеленоватую и, кажется, даже флюоресцирующую жидкость.

«Ты сдурела, Милка! — хотела, было, отругать Макоеву рыжая. — Дошла до наркоты по вене…» Но не успела. Скосив на Эмку выразительный взгляд, будущая барменша удивительно трезво пояснила:

— Меня Геша красоткой делает… представляешь — нос, уши, подбородок — всё в идеальных пропорциях, говорит, еще волос порыжеет, как у тебя, и отрастут вот такие буфера…

Милка руками показала над своими аккуратными грудками нечто вовсе невообразимое и хрипловато засмеялась, а Геша, закончив выдавливать жидкость из шприца, ловко перехватил его, профессионально подняв иглу вверх, а другой рукой прижал к месту укола маленькую ватку, смоченную чем-то спиртным с резким противным запахом. Только тут почему-то затаившая дыхание от увиденного, Эмка вернулась в себя и приметила мирно сидящего в углу, прямо на полу, лохматого худощавого парня. «Это же Вилля, дружок Геши, — вспомнила рыжая, мгновенно отводя взгляд от него. — Ух, ты, Милка и тут не хуже меня оказалась, небось, сразу с обоими попробовала…»

— Хочешь, уговорю, он и тебе укольчик сделает? — предложила подруга, спихивая с себя студента и легко переворачиваясь на живот. — Будем, как две кинозвезды рассекать по городу…

— Да ну, выдумала тоже… — презрительно поморщилась Эмка. — С детства уколы не переношу, давайте лучше покурим, а то я на кухне выпить нашла, а папирос нигде нету…

…замолчавшая Эмилия пристально вглядывалась в успокоенное, внезапно будто разгладившееся лицо комиссара.

— А что это было? там, в шприце? ну, скажи, дядя Феликс, что тебе — жалко, — совсем по-детски попросила племянница.

— Пойдем-ка мы сейчас спать, — спокойно и ласково предложил полицейский. — Я обещаю, что завтра все-все тебе расскажу…

6

Конечно же, комиссар искренне обещал племяннице поделиться с ней своими мыслями и догадками, странным образом связывающими школьную подругу Эмилии с академиком Пильманом и загадочным препаратом, изменяющим внешность людей. Но иногда внешние обстоятельства бывают сильнее любых обещаний.

Рано утром, вместо полноценного завтрака, Феликс Тарон экстренно выехал к городскому мэру, в доме которого, наконец-то, поймали, что называется «за руку», вороватую служанку, в свое время доставившую немало неприятностей начальнику городской полиции своей неуловимостью. Пришлось лично прибыть на место происшествия, с важным видом распоряжаться составлением протокола, опросом свидетелей и прочими нудными формальностями, которых вполне можно было избежать, не случись этого происшествия именно в доме градоначальника.

А в управлении полиции вернувшегося комиссара перехватил капитан Хольм, побродивший с утра вокруг университетских общежитий и, видимо, там загоревшийся новой идеей, требующей непременного участия городских полицейских.

— Вы знаете, комиссар, — рассуждал особист, пригласивший голодного Тарона в небольшой дешевый ресторанчик по соседству с управлением. — Мы сейчас идем следом за событиями, пытаясь понять и оценить их, но, увы, достоверной информации для правильной оценки мы не имеем и когда её получим — неизвестно.

Стараясь делать при этом умное лицо, полицейский с аппетитом уплетал салат из морепродуктов, готовясь после него отдать должное и бифштексу с картошкой, но на слова своего собеседника отреагировал адекватно — одобрительным мычанием.

— Почему бы нам не спровоцировать и самого академика, и тех людей, кто так или иначе завязан в этой истории, не заставить их действовать и тем самым выдать себя и свои намерения?

— Если я правильно понимаю, — уточнил комиссар, кивком головы разрешив официанту подавать себе горячее. — То вы уже знаете, как это надо сделать?

— Во всяком случае, думаю, что моя акция позволит взбаламутить тихое болото, в котором завелись Темные Силы, — кивнул капитан. — У меня достаточно простой план. Утром я совершенно случайно услышал, что заинтересовавшая нас барменша из гостиницы будет сегодня работать всю ночь, это у обслуживающего персонала называется «дежурством». Где-нибудь после полуночи, когда посетителей практически не будет, я попробую снять на часок кого-то из её товарок — горничную, коридорную — ну, вы понимаете, для чего. Думаю, выглядеть будет это вполне естественно — молодой мужчина, который день в городе…

Увлеченный бифштексом полицейский вновь кивнул.

— А в процессе… э-э-э-э-э… моего отдыха с девушкой вы позвоните в номер, и я распоряжусь, чтобы полиция с утра блокировала известный нам доходный дом, в котором частенько бывает наша барменша, и начала обыски в квартирах. Мне кажется, из рабочей, да и женской солидарности моя девица поделится такой информацией с сослуживицей, ну, а та — при отсутствии клиентов в баре — должна незамедлительно кинуться по нужному адресу, чтобы предупредить кого-то, о ком мы еще не знаем…

«Ты не знаешь, а я вот почему-то уверен, что в доходном доме проживает студент со странным именем Гейнц, — подумал комиссар. — Вот еще бы уточнить в университете — есть у них такой или это имечко — тоже кличка. Впрочем, при желании можно попросить личные дела всех студентов и напрячь Эмилию на опознание… правда, времени эта процедура займет преизрядно…»

— От меня вы хотите, чтобы полиция и в самом деле блокировала этот дом, — продолжил развивать идею особиста Тарон. — Но при этом Милка Макоева должна все-таки в него проникнуть и вывести нас на некого сообщника…

— Вы абсолютно правильно все поняли, — кивнул Хольм.

— …а после того, как мы, с вашей помощью, задержим обоих, вы попробуете расколоть их на «моменте истины», — завершил свою мысль комиссар.

— Пока я не вижу другого пути, чтобы хоть в чем-то опередить события, а не следовать за ними, — настороженно согласился особист, ощутив в словах полицейского определенный скепсис.

— Давайте я порассуждаю критикански? — предложил Феликс, завершая приятную борьбу с бифштексом и закуривая послеобеденную папироску.

— Рад буду услышать, — насторожился контрразведчик и — не напрасно.

— Итак, в чем «узкие» места вашего, в целом вполне жизнеспособного, плана? Ну, по крайней мере, как мне кажется… Во-первых, доведение нужной информации до объекта. Вполне возможно, что побывавшая у вас… хм… в постели девушка не станет ничего рассказывать Макоевой, или расскажет уже под утро, или перепутает адрес?

— Ну, будем надеяться, что работницы у Пальчевского все-таки дружны между собой, — печально, а что тут поделаешь, согласился с доводами полицейского капитан. — Плотно изучать их всех — полгода потратить надо, а времени совсем мало остается, академик через пару дней должен быть уже в городе…

— Но это только — во-первых. Второе «но» будет такое, что подчиненные мне полицейские — никакой не осназ и даже оперативники слабенькие, ну, негде им было набираться опыта, так что нужное плотное блокирование доходного дома вряд ли получится, в лучшем случае — незаметно отследят, как девушка войдет в подъезд, ну, а дальше…

— Предлагаете махнуть на все рукой и… — особист все-таки не сдержался, раздраженный так легко нашедшимися уязвимыми местами своего плана.

— Погодите, погодите, господин Хольм, — перебил его комиссар. — У меня есть еще третье — Милка Макоева может вообще не побежать к своему таинственному другу, посчитав, к примеру, что им нечего скрывать от властей, а? Или — передать информацию каким-то иным путем? Телефонов у студентов, конечно, нет, но можно же отбить телеграмму-экстра с доставкой в тот же час. Ну, и, как бы под занавес, у меня нет абсолютно никакой гарантии, что мои горе-воины смогут взять «горячим» образом фигурантов, тем более, второго — главного на этот момент — мы с вами не знаем. Значит, «момент истины» находится под большим-большим вопросом…

Опущенный с небес своего грандиозного плана на землю реальности и сложившихся обстоятельств капитан Особого отдела сжал зубы, даже не пытаясь скрыть от полицейского своего дурного настроения. В голове Хольма уже рождались строчки рапорта, стирающего в пыль комиссара Тарона, саботировавшего акцию Департамента Безопасности, но — вот тут столичный викинг поспешил, проявив несвойственную своим предкам, северянам, горячность.

— Но… — не давая разозленному особисту проявить обиду и столичный норов, продолжил полицейский. — Кое-что поправить можно. И — опять же по пунктам. В ночной гостинице Пальчевского, как я знаю, напитки при заказе в номера разносит сама барменша, её вы и вызовете перед телефонным звонком…

— Вызову и буду при ней звонить? — теперь уже с критикой обрушился капитан.

— Нет, вам позвонят за пару минут до прихода в номер Макоевой, — любезно пояснил комиссар. — Посажу в баре своего новенького сотрудника, его еще плохо знают в городе, он из соседнего уезда перевелся, когда барменша пойдет к вам, он с телефона в баре наберет ваш номер…

— Ну, это… это вполне, — согласился, остывая Хольм, кажется, он сгоряча возвел мысленную напраслину на своего собеседника.

— Дальше. Милка, если она, конечно, побежит предупреждать дружка, рванется в тот самый подъезд, выходящей из которого вы её видели. Ну, не через балконы же она будет среди ночи пробираться? Значит, реально блокировать надо только его, ну, еще на всякий случай понаблюдать за соседними окнами, на это у меня хватит людей, пусть и не настолько обученных и хватких, как в столице. А вот уж задержание и «момент истины» придется проводить нам с вами, ну, не могу я доверить такое дело своим бурундукам, сваляют дурака в самый ответственный момент, а потом будут хлопать глазами, мол, невиноватые мы, ваше высокоблагородие, так вышло… впрочем, я нынче тоже совсем не в той, нужной форме, так что, господин капитан, получается, что силовая часть акции и её завершение полностью ложатся на вашу совесть…

— А знаете, я вам очень благодарен, господин комиссар, — неожиданно сказал Хольм, окончательно погасивший собственную вспышку гнева в адрес полицейского. — Вы просто показали мне, как надо работать в режиме ограниченных ресурсов, я к такому не привык, в столице, не хвастаясь, все к услугам Департамента.

При всей горделивой заносчивости столичного особиста, при неком подспудном презрении к провинции в целом, Рихард Хольм, будучи человеком объективным и умным, иначе не дослужился бы до таких чинов в имперской секретной службе, очень быстро понял, что без реальной, а не словесно-бумажной помощи начальника полиции в этом городке он ничего толкового предпринять не сможет, а еще его в очередной раз царапнуло неприятное ощущение, что Тарон знает гораздо больше о неожиданном деле академика Пильмана, чем говорит об этом столичному гостю. Впрочем, при всем своем уме и объективности капитан Хольм был еще и очень гибким человеком, умеющим не замечать то, что в настоящее время никак не может помешать его делу.

— Думаю, что нам надо перебраться в ваш рабочий кабинет, — предложил контрразведчик, не дожидаясь, пока полицейский начнет изображать смущенного гения и говорить разные слова о том, что базировался на изначальном плане особиста. — Там никто не помешает продумать и расписать акцию в деталях и, желательно, по минутам, а если это невозможно, то хотя бы в пределах четверти часа.

…уже к вечеру, детально, «по полочкам», обсудив и проанализировав множество вариантов действий, предусмотрев, кажется, все мыслимые и немыслимые ситуации, изведя едва ли не полпачки писчей бумаги, вновь позаимствованной Эмилией в мэрии, начальник полиции и столичный контрразведчик остановились на достигнутом, исходя из старинной сентенции о том, что лучшее — враг хорошего. Феликс Тарон, в душе не одобряя предложенную Хольмом наивную провокацию, все-таки, в итоге, согласился, что она вполне реализуема с учетом молодежной импульсивности и неопытности подозреваемых объектов, более того, в обеспечение успеха комиссар предложил под свою ответственность задействовать не так давно вернувшегося с воинской службы и прошедшего там хорошую школу бывшего парашютиста, вот уже больше года откровенно валяющего дурака в городе, перебиваясь случайными заработками и выходным армейским пособием.

Лишь после ухода в гостиницу особиста Тарон выкроил, наконец-то, время, чтобы вкратце, говоря в основном намеками и туманными фразами, посвятить надувшуюся от обиды племянницу в суть происходящего в городе, впрочем, именно такой разговор, полный недомолвок, неясностей, жизненных ребусов и шарад всегда предпочитала сама девушка, ужасно не любившая, когда ей досконально «разжевывали» ситуацию. Но сейчас полицейский не мог сделать этого вовсе не из любви к родственнице, он, пожалуй, и сам не владел всей необходимой информацией, получая её кусочками и стараясь эти частицы встроить в плохо еще различимую, расплывчатую общую картинку.

Ближе к полуночи, когда столичный викинг, согласно оперативного плана, вовсю развлекался с гостиничной коридорной — ну, или кого он там выбрал? — начальник полиции добрался по притихшим улочкам до доходного дома, население которого и не думало, казалось, засыпать, как все добропорядочные горожане, и тщательно проверил расположение своих подчиненных вокруг нужного им подъезда и под окнами с обратной стороны. Кажется, не только на бумаге, но и в реальности все было учтено, продумано и не грозило провалом, но…

Конечно же, предусмотреть всего невозможно, и составляя свой план особист и полицейский не учли всего одну, оказавшуюся существенной, деталь — значительно увеличившуюся физическую силу девушки — обыкновенной, пусть и очень красивой, но никогда не тратившей времени на спорт и ему подобные пустяки, разве что — в детстве на утреннюю зарядку. Впрочем, до событий этой ночи и сама Милка Макоева фактически не догадывалась, что еще, кроме правильных черт лица, точеной фигурки и густых медно-рыжих волос дали ей инъекции загадочного препарата. Ну, перестала, кажется, совсем болеть, даже легкая, непременная по осени, простуда не беспокоила который уже год, ну, появилась — а может, и всегда была, она же не проверяла — великолепная растяжка, ну, после полутора смен в баре ноги теперь не гудели от усталости, да что там от усталость — после работы Милка легко могла провести несколько часов на танцах, а потом еще столько же в постели с любовником, иногда — и с не одним.

Впрочем, поначалу в ночной акции все шло, как и было задумано. Принесшая в номер Хольма шампанское и ликер Милка будто бы случайно услышала, как тот грозно, хоть и вполголоса, чтобы было не разобрать его слов в спальне отдыхающей там после бурного соития блондинке Анке, выговаривал в телефонную трубку: «…что значит — сейчас никак? Вы в полиции служите или где? За что только вам деньги платят… подымайте их с постелей, мне плевать на семейные дрязги ваших обленившихся клоунов… через час… ладно, пусть к рассвету! Но дом должен быть полностью блокирован, надеюсь, адрес вам повторять не надо?» И — повторил! Стараясь прикинуться тенью на стене, Милка выставила бутылки с подноса на маленький столик в столовой и подумала: «Это не шутки… и не игра. Звонок телефона я слышала еще, когда открывала двери, так не подгадать… значит, этот хлыщ как-то сумел выйти на Гешу… О, Темные Силы! Проклятье! И что теперь?»

Хорошо зная своего постоянного любовника и поставщика зелья для столичной богемы и редких в городке местных любителей этой отравы, девушка ни минуты не сомневалась — он сдаст не только своих поставщиков, но и всю сеть распространителей, что в городе, что в университете. А лично для нее это — задержание, суд, этап — вместо столицы и обеспеченной жизни богатенькой красавицы. Стараясь громко не стучать каблучищами — проклятье Пальчевскому, придумавшему эту униформу со шпильками! — Милка выскользнула из номера и быстро спустилась в бар. Тут, кажется, немного повезло, последний посетитель, почти целый час досасывающий свое дорогущее пиво, ушел — хорошо, хоть расплатился заранее. «Отпрашиваться нельзя, и просить о подмене — тоже, — лихорадочно соображала красотка, спрятавшись в маленькой подсобке, полной ящиков со спиртным. — Придется сбегать на халяву, вряд ли кто заметит, а если что — отошла в туалет, тем более, реально месячные только-только закончились, но об этом знает пока один Геша…» Переодеваться — терять время — Милка не стала, лишь сменила обувь, в туфлях на шпильке по ночному городу не побегаешь, а вот в прочных, давно разношенных и удобных балетках — запросто. И еще — быстро оглядевшись, девушка сняла с гвоздика в углу, за огромным холодильником, темно-серый, пропахший хлоркой и потом, длинный халат уборщицы — теперь и блузка не будет светиться в ночи второй луной, и гораздо ниже колен прикроет голые ноги, все меньше будет заметно.

С излишней, как показалось ей самой, предосторожностью девушка сперва выглянула из-за двери черного хода гостиницы, внимательно оглядела улицу, но вокруг все было тихо и спокойно. «Еще бы, — подумала Милка. — Пока меня полицейская облава не касается. Но — как быстро этот нордический хлыщ вышел на Гешу! Всего-то четвертый день в городе… или он ехал, уже зная, кому привозят товар?.. Ох, блин горелый, надо было не любовные романы, а детективы читать на досуге, все легче теперь было бы разобраться…» Девушка напрасно грешила на себя — досуга ей хватало разве что на танцы, спиртное и постельные развлечения, за прошедшие после окончания школы годы она с трудом одолела всего парочку глупеньких дамских романчиков, да и то второй, кажется, бросила на половине.

Милка осторожно, чтобы не нашуметь, прикрыла за собой дверь черного хода, ощутив, кажется, уже привычный в последние месяцы, прилив возбуждения, разливающийся по всему телу. «Вот ведь Темные Силы! Как-то оно не во время… хотя, пока Геша будет перепрятывать товар, можно и успеть побаловаться с кем-то из ребят, у них же сейчас вряд ли кто спит, а если спит, то не в одиночестве, найду, с кем по-быстрому…» — подумала девушка, устремляясь в темноту проходного двора. К доходному дому она рассчитывала добраться минут через десять.

7

Умеющая так намешать коктейли, чтобы не оставить в накладе ни себя, ни хозяина гостиницы, знающая, к каким напиткам какие закуски положено подавать по этикету, понимающая, что клиент всегда прав и может потребовать соленых огурцов к мартини и манной каши к водке, наученная опытом правильно сервировать столики, на лету угадывающая содержимое карманов посетителей и будто чувствующая, кому из разболтанных, бессовестных богемщиков можно предложить расслабиться морфином, а к кому лучше и не приближаться с таким предложением, Милка не имела ни малейшего представления о полицейской оперативной работе, технике незаметной слежки и засад, потому никого из блокирующих нужный подъезд доходного дома просто не заметила в темноте, а даже если бы и заметила пару нечетких, сливающихся со стенами фигур, приняла бы их, скорее всего, за остановившихся по малой нужде излишне выпивших студентов, не обременяющих себя условностями этикета. Потому девушка, буквально взлетев по темной и грязноватой в ночи лестнице на третий этаж, без колебаний и сомнений принялась стучать в знакомую фанерную дверь, надеясь, что Геша не успел перебраться в университетские лаборатории — искать его там среди ночи было безумием, в подвальных помещениях, среди реторт, пробирок и колб, на этажах учебных корпусов и в раскрытых настежь комнатах общежитий можно было пробродить неделю, но так и не обнаружить нужного человека, который «вот только что был здесь, но вышел куда-то…»

На стук никто долго не отзывался, но Милка буквально физически чувствовала, как в квартирке кто-то возится, то ли занимаясь любовью, то ли тренируясь со штангой и гирями, чего за своим любовником девушка никогда не замечала, и эти привычные, хорошо знакомые звуки вдруг заполнили Макоеву яростью. «Я тут срываюсь среди ночи с работы, чтобы его предупредить, подслушиваю под дверью, как какая-нибудь старая мещанка, а эта сволочь…» Наверное, волна отрицательных эмоций и сработала, как спусковой механизм. Милка отступила на шаг и с неожиданной даже для самой себя силой ударила в полотно двери ногой, целясь поближе к хлипкому, символическому замку. Эффект получился сногсшибательный — хилая двойная фанера, сорванная мощным ударом с давно требующих ремонта, ослабших петель, просто с грохотом рухнула внутрь квартиры, подымая маленькую тучку пыли с привычно грязного пола и освобождая девушке вожделенный проход. Разъяренная — натурально валькирия — Милка шагнула вперед, наблюдая, как в знакомой комнатке на не менее знакомой узкой кровати распадается композиция из трех человеческих тел, похоже было, в эту ночь Гейнц со своим соседом решили обойтись одной девчонкой на двоих.

Злосчастная, попавшая, как кур в ощип, совсем, кажется, молоденькая девчушка, как бы, не старшеклассница, змейкой скользнула на дальний угол постели, даже не пытаясь прикрыть худенькое обнаженное тело, приятель Геши, имя которого Милка так и не смогла запомнить, сколько раз ни встречала в квартире, с отвисшей от удивления челюстью и широко открытыми глазами взирал на появившуюся в ночи натуральную рыжую фурию в грязном, длинном халате уборщицы, а виновник, так сказать, торжества, сам Гейнц, подслеповато прищурившись — очки его лежали на тумбочке — метнулся к выходу из комнаты, будто стараясь загородить собой остальных участников непотребного действа.

Не церемонясь с любовником, Милка сгребла парня за загривок, чуть оттаскивая от дверного проема в сторону кухни, и буквально зашипела в ухо, безжалостно давя в себе желание заорать в полный голос:

— Кретин, развлекаешься тут с малолетками, баб тебе нормальных мало… а за тобой с утра придут… я слышала, будет досмотр всего дома… ищут явно товар, так что — хорош трахаться, надо скорее…

В этот момент на лестнице — сверху и снизу — замелькали огни сильных фонарей, послышался топот ног и негромкие, отрывистые слова: «Быстро, быстро, ребята, давай, давай…»

«Вот и всё, опоздала». Руки девушки на мгновение бессильно опустились, зачем-то расстегивая большие грубые пуговицы на халате. У входной, снесенной с петель двери квартиры уже маячили громоздкие силуэты больших и сильных мужчин с фонарями в руках, а идущий первым капитан Хольм проорал, напрягая голос:

— Всем стоять! Работает «охранка»!

На боевых операциях, тяжелых задержаниях, да и, вообще, в тех случаях, когда требовались короткие четкие слова приказов, боевики Департамента пользовались этим древним, полузабытым наименованием своей организации, и у особиста, в подражание им, невольно вырвалось это кодовое слово.

Теперь уже у Гейнца отвисла челюсть и выпучились, как при жестоком запоре, глаза. Когда ночью в твою квартиру, снеся двери, врывается любовница, застав тебя в постели с другой, а следом за ней лезут с фонарями и криками сотрудники Департамента Безопасности, с чей-то легкой руки прозванные по первым буквам своей организации «дебильниками», трудно оставаться равнодушным и находчиво приветствовать незваных гостей словами: «Прошу, господа, я давно вас ожидал…» Но вот Милку яркие лучи фонарей, крики особиста и перепуганный вид Геши будто хлестнули кнутом — девушка сделала торопливый шаг в свободное помещение — на маленькую кухоньку, в которой по теплому времени года редко когда закрывали одну из оконных створок. И едва только Хольм оказался в квартире, как рыжая валькирия безумным прыжком, головой вперед, «рыбкой», бросилась в окно… в полете уже пытаясь закрутить сальто, как она видела в каком-то старинном боевике.

А в квартире отставной парашютист Филя уже крутил руки очумевшему Гейнцу, бесцеремонно повалив паренька на пол, а парочка оперативников, втиснувшихся следом в малогабаритное, тесное помещение, наставили стволы табельных пистолетов — слава богам, хоть оружие разобрали и почистили перед акцией в кои-то веки — на очумевшего еще раньше своего сокоешника соседа по комнате и тощенькую, показавшуюся жалкой, покрытой «гусиной кожей», хорошо различимой в ярком свете фонарей, девчушку, забившуюся в угол.

Вошедший последним комиссар Тарон аккуратно перешагнул через Гейнца, потеснив сидящего на спине студента Филю, и прошел на кухоньку, к раздосадованному и слегка растерянному капитану Хольму.

— Вы представляете — в окно прыгнула, — сообщил главную на этот момент новость контрразведчик. — Даже не задумалась ни секунды, как только я её увидел — сразу и прыгнула…

— Ну, не беда, — постарался утешить контрразведчика полицейский. — Третий этаж всего, небось, кроме переломов, ничего страшного не будет…

И Феликс высунулся в окно, подсвечивая вниз, на землю, фонарем, чтобы попробовать разглядеть в худшем случае неподвижно лежащее тело девушки и растерянно суетящихся вокруг него полицейских из группы прикрытия, вопреки приказу выбравшихся из засады. Но никого не увидел.

Удивленный, даже слегка шокированный, комиссар повернулся к Хольму:

— Ничего не понимаю, — пожал он плечами, но разъяснять, что случилось, при задержанных не стал. — Спущусь, гляну на месте, а вы пока здесь управляйтесь, хорошо?

— Лады, — кивнул особист и попросил: — Распорядитесь там, чтобы к подъезду подали две машины, эту парочку, из комнаты, надо врозь доставить в управление и уже там побеседовать, здесь их невозможно изолировать друг от друга. Ну, а с этим… с этим пока поработаем на месте…

И расстроенный капитан слегка пнул в бок придавленного к полу Гейнца.

Пока комиссар спускался на улицу и окликал дежурящих в проулке водителей полицейских автомобилей, оперативники в квартире позволили злосчастной, попавшей под горячую руку спецслужб парочке накинуть на себя хоть часть одежды, предварительно тщательно обысканной, ощупанной привычными полицейскими пальцами, и повели их вниз, по дороге то и дело рявкая на любопытствующих студентов, выглядывающих изо всех дверей и пытающихся понять и как-то оценить происходящее.

А Феликс Тарон тем временем обогнул угол доходного дома и, подсвечивая себе фонариком, подошел к месту гипотетического падения Милки Макоевой из окна квартиры. Слегка помятая свежая трава, какие-то невнятные следы на плотной, слежавшейся за зиму под снегом и уже давно подсохшей земле… «Темные Силы! ничего не понять», — успел подумать комиссар, до того момента, как заговорил один из парочки подошедших к нему полицейских, дежуривших чуть поодаль, в засаде за густыми кустами еще не расцветшей сирени.

— Она прямо из окна вылетела, — убежденно, ведь увидено было собственными глазами, рассказывал участковый соседнего околотка, привлеченный к акции за внимательность и буквоедство при исполнении приказов. — Крыльями — мах! А крылья здоровенные, серые, тело-то белеется, а вот крыло почти под цвет ночи… ну, и значит, махнула крыльями и — за угол ушла на высоте… вот же, ей-ей, помоги нам Светлые Силы!..

«Ну, только Темных Сил, леших, русалок, водяных, оборотней и нетопырей нам в этой истории не хватает», — с тоской подумал комиссар, но его тут же взбодрил своим дополнением к докладу второй засадный.

— Вообще-то, на землю-то она соскочила, — тактично дослушав старшего по возрасту товарища, добавил полицейский помоложе. — В воздухе как-то так кувырнулась, крылья — не крылья, но чем-то взмахнула — точно, а уж когда на земле оказалась, то сразу на ногах. Как так — хоть убей, не пойму, господин начальник. Ну, а она — быстро так, будто не с третьего этажа слетела, а просто на месте попрыгала — шмыгнула вот, в проходной двор, оттуда выходов аж три будет. Мы, правда, попробовали за ней, но уж больно шустрая оказалась девка, да и одета — спереди, вроде как, в светлое, а спина — черная, не разглядеть…

— Точно — девка? — зачем-то поинтересовался комиссар, вдруг подумав, что в квартире мог находиться и еще кто-то, а Милка просто спряталась под кроватью, в шкафу или, чего уж теперь-то скромничать в версиях, успела в полете сменить пол.

— Я по фигуре сужу, — пожал плечами молодой. — Ноги длинные, голые, талия узкая, сиськи заметные… ежели и мужик, то шибко переодетый.

Начальник полиции покачал в недоумении головой, спрашивать опростоволосившихся подчиненных было больше не о чем, да и не так уж они опростоволосились, как может показаться с первого взгляда. Постоять возле поломавшегося после прыжка с третьего этажа человека, ну, или попробовать задержать спускающегося по веревке, в конце концов, заметить перелезающего с балкона на балкон — это одно дело, им оно, кстати, вполне по плечу, но — бороться с существом, легко преодолевающим почти трехсаженную высоту, конечно, было для простых провинциальных полицейских непосильной задачей.

— И что ж нам теперь? — поинтересовался распоряжениями начальства старший засады, излишне впечатлившийся вылетом из окна Милки.

— Идите по домам, — махнул рукой комиссар, находящийся в растрепанных чувствах. — На службу выходите к обеду, отоспитесь хотя бы, ну, и про то, что здесь было — ни гу-гу, эта акция под надзором Департамента, так что — разговоры разговаривать себе дороже будет.

— Ну, это мы понимаем… благодарствуем, значит… — пробормотал в спину уходящему Тарону полицейский, обрадованный тем, что начальство не стало мариновать его с напарником и дальше в пустынном ночном городе за кустами сирени.

«Вот куда она могла податься среди ночи в городе? — мучительно пытался понять комиссар, возвращаясь в захваченную лихим набегом квартирку. — Не в гостиничный же бар вернулась, это надо совсем ненормальной быть… Домой? Ни за что. К подругам? К каким, зачем? Да и пока проверишь их всех по школьным спискам не просто рассветет, уже обедать пора будет. А если в университет? В общаги? Тогда уж точно — полный провал, её там с батальоном штурмовиков не сыщешь и среди дня, не то, что ночью…» Впрочем, одна шальная мыслишка, связанная с недавним интимным рассказом племянницы, у Феликса Тарона мелькнула, но с её реализацией можно было не торопиться, тем более, что полицейский как раз добрался до подъезда, откуда уже убыли автомобили с грозными мигалками.

А в квартирке вовсю орудовали два специалиста по обыскам, такие же, как сам комиссар, изгнанники из столицы, получившие назначение в провинциальную синекуру за не такие уж страшные грешки, что и позволило начальнику полиции использовать их таланты в акции капитана Хольма. Лично для себя комиссар только так и обозначал не совсем удавшийся ночной налет на доходный дом.

Сам же особист, затащив с помощью отставного парашютиста Фили в маленькую комнату голого, как в день своего рождения, Гейнца, устроил студента в полусидячем положении, но со скованными за спиной руками, на одной из кроватей, бесцеремонно усевшись на соседнюю, и попробовал, по горячим следам, поймать знаменитый по всем специальным боевым наставлениям, некоторым литературным произведениям и целому ряду кинофильмов «момент истины».

Внимательно, но быстро изучив найденные при поверхностном осмотре комнаты зачетку, студенческий билет и удостоверение личности Гейнца, контрразведчик с ласковым, угрожающим нажимом задал первый вопрос потихоньку приходящему в себя пареньку:

— Что же, похоже, влип ты по самые уши… вот и подружка твоя ноги сделала очень умело и кстати, тебя кинула… теперь остается одно — каяться потихоньку, чтобы дружков своих опередить, взять на себя поменьше общих делишек…

И, мгновенно меняя тон, буквально рявкнул, резко склонившись к лицу Гейнца:

— Куда она сбежала? Где еще лежка? Когда следующая поставка? Где тайники с препаратом? Когда встречаешься с Пильманом?

— Какой Пильман? При чем тут Пильман? И что за препараты? — попытался с перепугу завопить студент, но вместо вопля получился смешной писк сорвавшимся голосом, ну, а потом Гейнц понес ахинею, сам плохо понимая, что говорит, но стараясь зачем-то потянуть время: — Откуда я знаю, куда она рванула? Она, вообще, бешеная, озабоченная всегда… прибежит, потрахается на ходу и опять куда-то рванет… я с ней в постели ни разу не был… все стоя или сидя, как будто в последний раз… у нее бешенство матки, клянусь, она тут со всем домом…

— Ладно, так и запишем, — удовлетворенно потер ладони Хольм, умело изображая радость на лице. — Пошла предупреждать остальных, по цепочке. Ты молодец, парень, хорошо своих сдаешь, бодро. И держишься на отлично. Теперь давай про адреса… да и когда академик-то с тобой увидеться обещал?

— Какой академик? — растерялся от нелепой похвалы особиста паренек. — Чего обещал? Вы, вообще, кто такие? Чего меня здесь… в наручниках…

В этот момент на пороге комнаты с вопросительным выражением лица, можно, мол, присутствовать, появился комиссар. Капитан кивнул, соглашаясь, дескать, послушай, поучаствуй, может, чего дельного придумаешь, поэтому полицейский тут же вступил в игру.

— Какая тебе разница, сынок, кто мы такие? — с откровенной ленцой в голосе ответил Тарон на последний вопрос студента. — Полиция нравов, отдел по борьбе с наркотиками, служба обеспечения секретных разработок или… Особый отдел Департамента… Никуда ты теперь от нас не денешься, пока мы не узнаем то, что нам надо. И скажи спасибо, что у господина Хольма крепкие нервы и отличная выдержка, вот я бы сразу тебе яички пассатижами зажал и спокойно послушал, как ты мне обо всем рассказывать будешь…

— Но это же… пытки, — судорожно сглотнул слюну Гейнц, совершенно не ожидавший такого к себе отношения. — Это же… запрещено, нельзя… вы что?..

— Тоже мне, запрещено, — пренебрежительно махнул рукой комиссар. — Много чего у нас запрещено, а на самом деле — есть…

— Где встречаешься с Пильманом? Куда ушла твоя девица? Кто доставляет препарат? — быстрыми вопросами вклинился в разговор контрразведчик.

— Ну, Милка-то твоя, понятно, в общагах уже, небось, — вместо Гейнца ответил полицейский. — А вот про академика — давай поподробнее, это будет твоим личным вкладом в реальную отмену пыток в государстве.

Но студент вместо нормального разговора опять сорвался в истерику, видимо, так и не придя в себя до конца. Хольм, вновь склонившись над соседней кроватью, отвесил верещащему что-то невнятное Гейнцу пару крепких пощечин, чтобы привести паренька в чувство, но вот продолжить приведение в чувства задержанного ему помешали сыскари. Один из них деликатно кашлянул у входа в комнатку, обращаясь к комиссару: «Господин начальник, тут у нас вот…» и, получив разрешающий жест, протянул Тарону плоскую, продолговатую коробочку, наполненную ампулами с морфином. Едва глянув на плохо различимую в слабом свете ночника на тумбочке маркировку стеклянных сосудов, полицейский буквально расцвел, будто получил на именины давно и вожделенно ожидаемый подарок:

— Ну, вот, твои восемь лет каторги нашлись, милый мой…

— Почему восемь? — глупо спросил Гейнц, уже пришедший в себя после крепких затрещин и твердо помнивший, что за распространение опийных препаратов без надлежащего разрешения уголовный кодекс предусматривает лишь до четырех, максимум, лет тюрьмы или колонии общего режима, и тут же спохватился: — Это не мое… это соседа… это подбросили…

— Ну, парень, ты даешь, — добродушно всхохотнул комиссар. — У нас же не столица, где таких ампул, может, десятки тысяч в день производят. Для нашего городка — это целое состояние, кто ж его будет подбрасывать, а главное — откуда столько морфина-то взять?..

Тем временем капитан Хольм безмолвно, взглядом, переговорил с завершившим обыск сыскарем: «Больше ничего?» «Существенного — нет» «Просто интересного?» «Кто знает, что вам интересно? мы в коробку сложили всякие записные книжки, бумажки с телефонами, разберетесь» — и попросил Феликса выйти из комнаты, оставив сторожить в конец запутавшегося в самом себе бедолагу-студента передавшего футляр с ампулами сыскаря.

— Здесь надо заканчивать, господин комиссар, — предложил особист, понизив голос до конспиративного шепота. — Ночной шум закончится сплетнями и слухами, а дневное мероприятие — явными свидетельствами нашей работы. Да и условия здесь для допроса — никакие… так и кажется, вот-вот из-за стенки постучат, чтобы говорили тише…

— Что поделать, звукоизоляция в этих доходных домах всегда хромала, — согласился полицейский. — Я пойду, гляну, не вернулась ли машина, а вы пока — собирайте этого героя, ну, не голышом же его потом по управлению водить?..

Коротко и нервно засмеявшись, капитан Хольм кивнул.

8

Под утро к комиссару пришла головная боль, ну, еще бы, в его-то возрасте — пусть и чуть-чуть за сорок, как он считал сам, но ведь не чуть-чуть за тридцать — при его спокойной размеренной жизни и службе суматошная ночная акция с предварительным изнуряющим планированием и какими-то очень уж скромными результатами кого хочешь доведет до мигрени. А тут, будто злорадно поджидая именно этого момента, в кабинет ввалился один из дознавателей с кипой протоколов, бухнув их на стол перед начальником полиции, словно избавившись от грехов, переложив их на чужие плечи.

— Это что? — брезгливо потрогал кончиками пальцев бумаги Тарон.

— Постановления на задержание, разрешения на обыск, протокол обыска Антонины Шульц, протоколы задержания, протоколы опросов и допросов, решение об освобождении, подписка о не выезде… — нудно перечислил дознаватель, дядька, в целом и общем, неплохой, но зануда и аккуратист, чувствующий себя не в своей тарелке, если в документе пропущена единственная точка над «i».

— Отпускаем, значит, девчонку?

— А за что её держать? — пожал плечами следователь. — За молодежный разврат пока не сажают, хотя я бы лично накинул ей пару годков, ну, по одному за каждого партнера на последней встрече. Знать она, вообще, ничего не знает, зашла к своему, вроде, мальчишке побаловаться, тут и сосед присоединился, все по доброй воле было, ну, а потом уже вы появились. Надо отпускать, тем более, никому она не сболтнет про случившееся, итак дома отпросилась на ночь к подруге, та подтвердит, да и не нужна девчонке такая реклама — мало того, что по студентам шляется, так еще и в полицию попала…

Из тоненькой папочки, которую он держал в руках после того, как выложил на стол начальника кипу бумаг, дознаватель извлек еще пару листиков и положил их сверху:

— Вот это бы прямо сразу подписать, господин комиссар…

— О чем? — через силу осведомился Феликс Тарон, морщась от головной боли и даже не пытаясь вчитаться в содержимое документа.

— Постановление на задержание второго студента, — деловито пояснил сотрудник. — Тоже вовсе не при делах оказался, но его господин Хольм велел, как положено, на сорок восемь часов без объяснения причин, говорит, чтобы не проболтался о чем-то за эти дни, мол, потом можно будет обо всем говорить, а сейчас — пусть он лучше у нас посидит, под замком.

— Сам-то, как думаешь — проболтается? — поинтересовался комиссар, подтягивая к себе поближе бумагу и ставя в верхнем правом углу свою закорюку-подпись.

— Этого свои же друзья-соседи запытают, а узнают все, что надо, — усмехнулся дознаватель. — Да и то — что ему перед товарищами скрывать? Парень, небось… не будет он девичью честь беречь умолчаниями, да и не девчонка, небось, соседей-то заинтересует, а мы.

— Пусть тогда сидит, — отправив бумагу обратно подчиненному, подтвердил решение особиста полицейский. — А со вторым что?

— С ним лично господин Хольм работает, сразу по приезде начал, никого не допускает, только перерывы себе устраивает небольшие, — пояснил следователь. — На задержание, по предварительному обыску, протокол опроса, как положено, я в общую кучку положил…

— Ты иди, я все подпишу и через дежурного передам, — попросил комиссар, чувствуя непреодолимое желание выпить какую-нибудь чудодейственную пилюлю — сколько их по телевизору рекламируют! — и завалиться спать.

— Вы бы тоже, — осмелился посоветовать подчиненный, — шли бы домой, господин комиссар, отоспались, небось, всю ночь на ногах. А мы пока тут и без вас, а если что — так ведь всегда и время потянуть можно и всякие закорючки бюрократические отыскать…

— Спасибо, — искренне удивленный такой заботой кивнул Тарон. — Я уж, было, собрался, но лучше Эмилию здесь дождусь, чего нам на дороге-то встречаться, не чужие люди…

— Тоже верно, — согласился дознаватель, покидая кабинет комиссара.

А буквально через полчаса, не только не опоздав, но и не дождавшись официального начала рабочего дня, рыжим вихрем ворвалась племянница, быстрым взглядом оценила состояние драгоценного дядюшки и тут же вместо пилюль и порошков поднесла ему небольшой бокальчик одуряюще вкусно пахнущего коньяка.

— Выпью вот и упаду, усну прямо на столе, — предупредил комиссар, но отказываться не стал, жадно, будто холодную воду в жару, проглотив напиток.

— Я тебя знаю и лишнего не налью, — успокоила родственника Эмилия. — Теперь ты хотя бы сам до дома доберешься, чтобы отоспаться по-человечески.

— Тогда я сейчас так и сделаю, подпишу вот это все и домой поеду, — сказал Тарон, ощущая, как разливается по жилам огонь коньяка и одновременно с этим испуганно отступает, прячется назойливая головная боль. — Про то, что ночью случилось, тебе сейчас любой городовой интереснее и сказочнее меня опишет. А я только одно скажу — ушла от нас Милка, как от малых детей, будто мы не городская полиция, а сборище инвалидов.

— Как же так? — округлила глаза в недоумении Эмилия.

— А вот так, — махнул рукой комиссар. — Спрыгнула с третьего этажа, как в детстве с горшка слезла, и — ушла. В общагах, небось, теперь скрывается, ну, а где еще в городе можно с гарантией укрыться?..

— Это — да, в общаге её и «дебильники» не достанут, пусть хоть всем составом из столицы к нам приедут, — с огорчением и гордостью согласилась секретарша, наблюдая как начальник полиции, просматривая хотя бы чисто внешне документы, украшает их — одну за другой — своей подписью «Утверждаю», «Согласовано», «Принято»…

— Всю эту макулатуру передашь дежурному, как я уеду, — проинструктировал племянницу комиссар. — Пусть он раздаст, кому надо.

— Да я и сама… — пискнула было Эмилия, но дядя перебил её.

— Для тебя есть особое и, без смеха, оперативное задание, — сказал он строго. — Я сейчас созвонюсь с проректором, договорюсь, чтобы тебя допустили к личным делам студентов. Не забудь прихватить с собой удостоверение, а то привыкла здесь, в управлении, что тебя все знают… эх, жаль я не настоял, чтобы ты себе официальную форму выправила, ну, да теперь уже поздно. Так вот, в личных дела найдешь все, что касается того самого Вилля, о котором ты вспомнила и мне рассказала, когда мы говорили о ваших с Милкой подвигах, помнишь?..

— Помню, — послушно кивнула девчушка, довольная, как переевшая сметаны кошка, кажется, именно сейчас начала осуществляться её мечта — реальная работа в полиции. — Только я ведь, кроме имени, ничего про него не знаю.

— Ты знаешь его внешность, — напомнил комиссар. — А в личных делах обязательно есть фотографии и не такие, как в удостоверениях — с ноготок, там должны быть трехвершковые, фас и профиль, это еще при старом режиме заведено было, казалось бы, глупость, но так и не отменили, а тут — видишь, пригодится, да еще как…

Не думаю, что ты найдешь в его досье что-то интересное, — продолжил полицейский. — Но хотя бы добудешь нам его фотокарточку и примерные координаты местонахождения. Впрочем, если и в самом деле будет что-то интересное, этакое, сногсшибательное, немедленно разбуди меня, а то до позднего вечера просплю и ничего не узнаю.

— А что там может быть такого сногсшибательного? — поинтересовалась Эмилия.

— Ну, к примеру, такой факт, что твой Вилль или его родственники, или хорошие знакомые когда-то и где-то пересекались с академиком Пильманом, — пояснил, как сумел Тарон. — Впрочем, про друзей и знакомых в анкете вряд ли что есть, но вот где он родился-жил, работал, если работал — это интересно.

— Этот Вилля такой же мой, как и Милка, — дразняще высунув язычок, демонстративно обиделась рыжая девчушка.

— И еще, — казалось. совершенно не обратив внимания на детское поведение племянницы, уточнил комиссар. — Если будешь шарить по общагам, а ты обязательно будешь там шарить, или я тебя совсем не знаю, не выслеживай специально ни Милку, ни Вилля, это сейчас ни к чему, как источники информации они ценности пока не представляют. Если сможешь найти знающих людей, поговори о привычках Вилля, его подружках. Местах, где частенько бывает, а еще лучше — куда и зачем он собирается в ближайшее время, через день, два, три… но — аккуратненько так, как бы — между делом… ну, да не буду учить, сама понимаешь… И вот еще…

Полицейский нацарапал на клочке бумаги три телефонных номера и протянул листок Эмилии.

— Запомни и верни, — строго приказал он. — Это телефоны, по которым всегда можно застать нашего столичного викинга, если, конечно, он не бегает по улицам и доходным домам в поисках не знаю чего. Он сможет своими полномочиями надавить на любого городского чиновника, а уж про университетских «твердолобых» умников из администрации и говорить не приходится, они Особого отдела боятся, как огня.

И последнее, девочка моя. Весь город знает, что ты работаешь в полиции, и весь город уверен, что только благодаря мне, и только моим секретарем. Вот и будь в глазах всех маленькой, рыжей дурочкой-секретаршей. Вот увидишь, насколько проще к тебе начнут относиться те же студенты и как легко будет добывать из них нужную нам информацию. Всё! Хватай бумаги, иди к дежурному и распорядись там, чтобы мне подали машину ко входу, кажется, действие твоего чудесного коньяка заканчивается, а мне еще надо проректору звонить…



…вылетев «рыбкой» из окна маленькой кухоньки в слегка подсвеченную внутриквартирными огнями доходного дома ночь, Милка неожиданно ощутила невероятное, какое-то метафизическое замедление времени… она летела к земле, переворачиваясь через голову, крепко придерживая руками полы распахнувшегося темного халата, а мимо, обтекая её тело, подобно струям воды, зримо, ощутимо проносились со скоростью минут миллисекунды. И все получилось, как в сказке — девушка вполне устойчиво приземлилась на ноги, даже не ощутив толком удара о землю, заметила, как трепещут раздвигаемые густые кусты сирени у противоположного дома, чуть пригнулась и, резко развернувшись, шмыгнула в сплошную темноту проходного двора, не единожды пройденного в светлое время, вполне осознавая, что именно оттуда ведут в разные стороны три прохода. Не останавливаясь ни на мгновение, Милка бросилась в один из чернеющих на фоне стен проходов, едва увернувшись от незаметно выступающего в темноте острого угла дома, стремглав пересекла проулок, еще раз попала в очередной проходной двор, свернула влево, пробежала вдоль длинного спящего дома, повернула снова, буквально — перепрыгнула через пустынную улицу и только здесь, в шелестящей тишине и темноте маленького скверика остановилась, с удивлением обнаружив, что вовсе не задыхается после бега, и сердце её стучит ровнехонько, будто прошла она легким прогулочным шагом десяток саженей. «Что за наваждение со мной сегодня? — успела подумать девушка, но тут же иные мысли захлестнули её неуправляемым потоком. — Куда теперь? Кроме общаги, деваться некуда, там можно не просто отсидеться… Темные Силы, и отлежаться чуть не с каждым мужиком — вполне себе придется… но еще и одежду сменить, в мини-юбке и этой блядской блузе только в баре прислуживать, по улице так не погуляешь… Потом — забрать деньги… хорошо, я не поддалась на все эти банковские рекламы с процентами и ставками, всё в золоте, хоть и тяжело, но своя ноша не тянет, можно забрать в любой момент, никому ничего не говоря, не их это дело, тем более, припрятано все не дома… деньги — это, конечно, важно, но… найти, кровь из носу, в общаге подлого Вилля… как в койке кувыркаться, он никогда был не против, а вот помочь… сейчас поможет, или я из него сделаю дуршлаг… гвоздиком дырочек наковыряю, как маньяк какой из кинострашилки, но пусть он мне достанет „живую воду“!.. два десятка инъекций, и через месяц из города уйдет уже другая девчонка… хотя, можно уйти и так, только пешком, безо всяких там поездов и автомобилей… подумаешь, пару-тройку дней на ногах, выдержу, зато потом… ну, и колоться можно по дороге, разве я не сумею? Самой себе? Шприцем? Нет, лучше заверну куда в деревеньку, сейчас в каждой фельдшера встретишь, поставит укол… только вот это уже будет след… лучше — самой…»

Все эти мысли пролетели, прошуршали в голове Милки за несколько секунд, и вывод из них был единственный — в общагу, а уж там решать наболевшие вопросы с одеждой, «живой водой», деньгами и уходом из города… Чуть прищурившись, будто от солнца, девушка огляделась по сторонам — дома, деревья, мостовые казались залитыми зеленоватым, странным светом, отлично освещающим их. «Опять эта непонятная дурь, — помотав головой, подумала Милка, но тут же решила: — Ничему не мешает, а кое в чем и помогает, ну, как с дверью-то вышло… не выбей я её, не заметила бы „фараонов“, так бы и взяли на квартире вместе с Гешей… ох, заложит он и меня, и Вилля, и всех, кого знает… теперь спешить надо… а то, что в темноте видеть стала — очень даже к месту… теперь мне вдоль этого дома, направо через переулок и дальше — к общагам…» Про саженный забор вокруг жилых корпусов университета девушка просто не вспомнила, да и о чем тут задумываться, если и безо всяких новых таинственных способностей своего организма она отлично знает все секретные проходы в этой ограде?..

И всего лишь через двадцать минут, проходя по пустынным темным комнатам общежития, Милка удивлялась теперь уже вполне искренне, не понимая, куда же подевались постоянно подвыпившие, вечно играющие в карты или занимающиеся любовью друг с другом, частенько не обращая внимания на пол партнера, суетливые и шумные, голодные, но всегда гостеприимные студенты? «Хотя, может, оно и к лучшему? — подумала девушка, скинув, наконец-то, свой „маскировочный“ халат и прогуливаясь из комнаты в комнату в своей гостиничной униформе. — Может, сейчас, после прыжков из окна и беготни по улицам от „фараонов“, все-таки лучше отдохнуть, чем кочевряжиться с кем-то в постели?» Впрочем, чтобы оставаться честной перед самой собой, Милка мысленно призналась, что все-таки была бы не против разделить постель с каким-нибудь активным и ласковым мальчиком прямо сейчас, кроме легкой усталости и зверского аппетита ночные приключения возбудили в ней и откровенное, сильное, половое желание. Но в этот момент, будто из-под земли родившиеся где-то далеко многочисленные голоса, легкая музыка и топот ног, отогнали прочие желания — теперь хотелось просто увидеть людей, ощутить себя одной из них…

…как оказалось, половина населения корпуса который уже день отмечало рождение второго ребенка у одной из студенток, а так как к отцовству могли быть причастны едва ли не все мальчишки общежития, включая и законного, по документам, мужа роженицы, то и праздник оказался всеобщим, веселым и затянувшимся, постепенно перемещающимся из комнаты в комнату по мере загаживания в процессе гулянки очередной из них.

Кто-то, плохо различимый в полумраке мигающих гирлянд и слабенького света из длинного пустынного коридора, моментально сунул в руку Милке бумажный стаканчик то ли с дрянным портвейном, то ли с плохонькой водкой, разбавленной соком, кто-то, прихватив девушку за талию, уже тащил её к столу, заставленному тарелками и мисками с непритязательными, наполовину съеденными закусками, кто-то радушно поделился недокуренной папиросой, бесцеремонно воткнув обслюнявленный мундштук прямо между губ Макоевой… здесь все было, как обычно, и через полчаса рыжая валькирия уже задирала повыше ножки, беззаветно принимая в себя пока еще крепкое мужское естество, чтобы через десяток минут столкнуть с себя ослабевшее, обессиленное страстью тело, подняться, кое-как оправив уже чью-то чужую, длинную юбку и отправиться за очередной дозой спиртного, еды и удовольствий… А потом её еще гоняли из комнаты в комнату, пытаясь вместе найти где-то здесь мелькавшего Вилля, пытались что-то рассказать, видно, очень интересное, увлекательное и занятное, но абсолютно недоступное девушке без хотя бы начального высшего биологического образования. Потом был долгий провал — до рассвета, видимо, обновленный организм перестал слушаться свою хозяйку и просто решил отдохнуть…

…проснулась, а сказать по совести, очнулась, будто вынырнув из глубокого омута сна, Милка в неярком, спокойном свете начинающегося дня, лежащей на голом, заляпанном какими-то подозрительными пятнами матрасе, небрежно брошенном в углу абсолютно пустой комнаты. Из одежды на ней были чьи-то черные чулки с роскошной кружевной резинкой и легкий шелковый шарфик вокруг шеи… впрочем, длинная и пестрая цыганская юбка и коротенький, узкий свитерочек, не прикрывающий даже пупка, быстро нашлись в изголовье — свернутые, они послужили импровизированной подушкой. Странно, но голова совершенно не болела, мысли были чистыми и ясными, пальцы не дрожали, и ноги, как бывало раньше после перебора постельных развлечений, не побаливали в бедрах, казалось, девушка пробудилась на удобной домашней постели через восьми часов крепкого здорового сна после окончания нудного рабочего дня и оздоровительной прогулки на свежем воздухе. Поднявшись на ноги, но даже не подумав одеться, Милка первым делом добралась до окна, с большим усилием — и это в нынешнем-то, обновленном состоянии — распахнув намертво заклеенную, видно, еще позапрошлой зимы раму. С наслаждением дыша свежим воздухом, рыжая валькирия, совершенно не раздумывая о посторонних нескромных взглядах, взобралась на запыленный подоконник, устроившись бочком, чтобы одновременно обозревать редких во время занятий прохожих на улице и контролировать возможных визитеров в комнате.

Но долго наслаждаться утренним прозрачным, как слеза, воздухом, весенним теплом, легким ветерком, ласкающим обнаженную кожу, и оказавшимся таким привлекательным одиночеством Милке не удалось. Где-то далеко внизу, на самой периферии зрения, мелькнули очень знакомые пышные рыжие кудри… девушка изогнулась, придерживаясь рукой за раму, чтобы не свалиться вниз — сейчас ей было не до проверок новых способностей по прыжкам с высоты — и успела за пару секунд разглядеть, как на узенькой дорожке, окруженной пышными зеленеющими кустами и ведущей к маленькому зданию университетской администрации, бодро выстукивает каблучками секретарша начальника городской полиции — её одноклассница, рыжая Эмилия…

9

Мало кто в университете, считая и студентов, и преподавателей, и обслуживающий персонал, знал наверняка, что Вилля — это не имя и даже не столь распространенное в среде молодых людей забавное прозвище, а подлинная фамилия немолодого по студенческим меркам человека, а назван он был то ли давно усопшими, то ли просто невзначай утерянными родителями Леонидом, в детские и отроческие годы охотно отзываясь на имя Леон. Но едва ли не с первых дней попадания в университет неожиданная забавная фамилия его превратилась фактически в «визитную карточку», единственно употребляемая друзьями, знакомыми, преподавателями для того, чтобы обозначить этого человека. А во время первого еще академического отпуска, покинув стены alma mater почти на полтора года, Вилля превратился в Сандро и еще долго-долго незаметно вздрагивал, если при нем кто-то случайно ли, специально произносил это имя. Потом было еще полдесятка сессий, и еще одна «академка», насыщенная такими приключениями, о которых Вилля предпочитал никому не рассказывать, обыкновенно выдумывая отговорки о старательских бригадах, с которыми он зарабатывал на дальнейшее обучение и безбедную жизнь. Надо заметить, что деньги у него водились всегда — и сразу после «академок», и во время учебы, но студент никогда не шиковал, закатывая многодневные пиры в общаге за свой счет, как это делали некоторые из его товарищей иной раз, то получив нежданное наследство, то подзаработав неожиданно легко и непринужденно крупную сумму. Не шикуя, не демонстрируя своих настоящих финансовых возможностей, Вилля, тем не менее, всегда и без лишних разговоров давал в долг чаще всего прозябающим с макарон на портвейн и обратно товарищам, так же охотно и легко забывая о выданных мелких суммах.

И еще он не менее щедро делился с первокурсниками и стажерами подготовительных курсов своими глубокими знаниями о привычках и склонностях преподавательского состава — очень многие девушки в университете именно благодаря его советам перед экзаменами начинали носить мини-юбки, брючки и блузки в обтяжку, совершенно иной раз позабыв о текущей моде на балахоны и распашонки, чтобы к концу сессии с уверенностью сказать знакомым или отписать родителям, мол, ничего сложного в обучении нет, да и не предвидится. С ребятами Вилля не менее охотно делился опытом общения с городской полицией, хозяевами доходных домов, в которых проживали многие студенты, утомленные непрерывными пьянками и оргиями в общежитиях, и с теми же девушками старших курсов, что также добавляло его авторитета в глазах начинающих обучение, и уже через несколько месяцев пребывания в alma mater многие из них просто не представляли университета без Вилля.

Невысокий и худощавый, неспортивный, но достаточно крепкий, чтобы в случае крайней необходимости постоять за себя, невзрачной, какой-то усредненной внешности без особых примет, он, несмотря на долгие годы пребывания в качестве студента, продолжал оставаться ровесником и тех, кто только-только поступил на стажерский факультет или первый курс, и тех, кто уже готовил выпускной диплом, наполненный реальными знаниями и даже некоторым опытом работы — занятия в университетских лабораториях оставляли серьезный след в головах и душах студентов. При этом Вилля учился средненько, чаще перебиваясь с троек на четверки, особыми талантами, кроме прилежания и знакомства едва ли не со всеми и каждым, не отличаясь.

Вопросом — откуда у совершенно простого, казалось бы, студента, не имеющего стабильного официального источника дохода, богатых родственников или покровителей, постоянно имеются деньги, а если посчитать годовой расход Вилля, то деньги не малые — никто не задавался: преподавателей и сокурсников молодого человека это не интересовало, полицейские Энска следили лишь за внешним соблюдением закона и порядка в университетской среде, да и не бросались в глаза, откровенно говоря, излишние траты «вечного студента», а чтобы взять его под плотное наблюдение Департаментом Безопасности — так много чести для такой скромной персоны, особенно, учитывая отсутствие постоянных представителей охраны государственной безопасности в городке.

Все эти годы, за исключением двух пока академических отпусков, Вилля постоянно проживал в общежитии, подобно всем здешним обитателям кочуя из комнаты в комнату, изредка ночуя у приятелей в доходных домах и студенческих гостиницах городка, иной раз даже перебираясь на пару-другую дней к мало кому известным подружкам из числа коренных жительниц Энска. А когда общество студентов и студенток, преподавателей и горожан надоедало ему, а может быть, и еще по какой неизвестной, загадочной причине, Вилля уходил в свой Бункер, как он сам называл старую заброшенную еще лет тридцать назад котельную, почему-то забытую не только университетскими администраторами, старающимися рационально использовать любое свободное помещение на подведомственной им территории, но и самыми любопытными из студентов. Может быть, сказывалась дурная слава этого места? Ведь, согласно городским легендам и местным мифам, на месте старой котельной было когда-то обширное капище, обильно лилась кровь жертвенных животных и людей, сражались в поединках ищущие правды и обиженные в судах, поговаривали, что из нескольких десятков известных документально истопников, работавших когда-то в этом месте, половина закончила свои дни в психбольницах, а остальные покончили с собой самыми разнообразными, иной раз абсолютно дикими и противоестественными способами. Как бы то ни было, но — не просто заглянуть, вдохнуть въевшийся запах угольной пыли и металлической ржавчины, запах пустоты и заброшенности, и быстренько вернуться в общагу к картам, девчонкам и вину, а жить в этом помещении несколько дней, ночевать в нем, завтракать, обедать и ужинать, читать учебники и просто спать мог без всякого вреда для себя только Вилля. Ну, во всяком случае так утверждали официальные университетские слухи, которых, как в каждом себя уважающем, старинном заведении, было полным-полно. Про звон ржавых цепей, заглушающий порой стоны и крики сражающихся, про невнятное блеяние жертвенных баранов, хрюканье и визг забиваемых у алтаря свиней, о выступающей иногда на стенах пролитой за долгие столетия крови вечный студент рассказывал в компаниях часто и умело, нагнетая порой обстановку до девичьих истерик, но вот о том, что под старой котельной он обнаружил непонятную пещеру с неожиданно отличной вентиляцией, и зимой, и летом странным образом поддерживающую небольшую отрицательную температуру, как в холодильнике, ну, или в вечной мерзлоте — хотя, откуда она могла взяться, эта вечная мерзлота во многих тысячах верст от полярного круга — Вилля предпочитал скромно помалкивать, используя свое открытие в качестве известного лишь ему тайника, в котором держал… да мало ли что может держать в личном тайнике человек, проучившийся в университете не один год и имеющий невнятные, но достаточные для безбедного существования доходы?..

Про чрезвычайное происшествие в доходном доме, где снимал на паях квартирку его недавний, но уже хорошо себя зарекомендовавший в некоторых делах приятель, Вилля узнал рано утром от тех из проживающих там студентов, кому полицейские машины, шум импровизированного штурма квартиры, долгая и суетливо-бестолковая беготня полицейских вокруг дома не помешали по графику явиться на ранние занятия у самых строгих в вопросах посещаемости преподавателей. Послушав рассуждения мало что видевших, но обо всем догадывающихся, по их словам, мальчишек и девушек, рассказавших и о перестрелке, и о лужах крови, и о задержании двух десятков то ли анархистов-инсургентов, то ли террористов из леваков, Вилля сообразил, что промелькнувшая мимолетным привидением в одной из комнат общаги этой ночью особо близкая знакомая Гейнца Милка Макоева, на которой они вместе уже несколько лет ставили интересные опыты с полученными не совсем честно через академика Пильмана препаратами по изменению внешности, оказалась здесь именно в это время не случайно. Но вот разыскивать Милку и расспрашивать её о подробностях происшествия Вилля почему-то сразу не захотел, будто кто-то — или что-то — поставило внутри его некий барьер, препятствующий активным действиям. Мало того, что все случившееся было не ко времени, так еще и тесные связи Гейнца с неприятными лично Виллю торговцами наркотиками и действующими при университете, довольно воинственными анархистами давали слишком много версий — где же, на чем погорел злосчастный любитель шальных денег, рискованных опытов над подружками и опасных связей с антигосударственными элементами? А в том, что именно Гейнц пострадал во время ночного происшествия больше всех, и теперь, наверняка, дает покаянные слезливые показания в управлении полиции, Вилля перестал сомневаться, увидев, как на узкой дорожке между университетскими корпусами, направляясь к административному зданию, появилась рыжая племянница городского полицмейстера, неплохо знакомая и ему самому Эмилия. Впрочем, отличаясь от большинства студентов редкостным здравомыслием и умением заглядывать в собственное будущее, Вилля никогда не сближался — ни интимно, ни по-человечески — с родственницей когда-то известного столичного оперативника, сосланного в энскую синекуру за чересчур усердную работу, предпочитая быть, что называется, подальше от греха. Теперь, после сопоставления различных рассказов о ночном происшествии и непродолжительного анализа имеющихся фактов, выход из создавшейся ситуации вечному студенту виделся только один — отсидеться в «бункере», может быть, даже и в той загадочной пещере под котельной, ближайшие несколько дней до приезда в город академика, а потом попытаться как-нибудь незаметно выйти с ним на связь, чтобы не упустить контроль над препаратом, ведь мало ценящий случайно, волею обстоятельств приближенных к себе людей крупповский лауреат легко мог найти замену своим нынешним сотрудникам.

В отличии от обыкновенных людей, да и большинства студентов, Виллю не надо было долго собираться, чтобы «уйти в подполье», благодаря его «взрослой», серьезной предусмотрительности и нужная одежда, и запас еды, и даже топливо для старого примуса в котельной всегда были наготове, вот только о папиросах стоило позаботиться, прежний запас подходил к концу, вечный студент намеревался подновить его в ближайшие дни, но, видно, не судьба, и всякие хозяйственные дела придется отложить на пару недель.

Если бы Вилля не поторопился вплотную заняться собственной безопасностью, вполне возможно, он заметил бы, как следом за рыжей Эмилией к «фамильному гнезду» ректора, проректоров, управляющего делами и прочей университетской администрации прошли двое совершенно незнакомых мужчин довольно необычной для здешних мест наружности. Оба были невысокими, но на этом их сходство и заканчивалось, первый — сухощавый, невзрачный, напоминающий только-только вышедшего из-за стола нотариуса легкой бледностью кожи, тонкой золотистой оправой очков, вялостью движений и чуть помятым, но вполне приличным костюмчиком цвета «фельдграу», а второй — едва ли не квадратный, но не толстый, а просто плотный, похожий на борца-тяжеловеса широченными плечами, могучей грудной клеткой и абсолютно лысой головой, с едва заметными на ней бровями и ресницами, одетый в просторный, бесформенный свитер и простенькие черные брюки из «чертовой кожи». Впрочем, оба незнакомца шли сами по себе, отнюдь не отслеживая племянницу начальника городской полиции, да и мало ли на территории университета встречается необычных людей, заглядывающих сюда по каким-то своим делам? Химия, биохимия, биология в процессе практического их изучения требовали множества реактивов, препаратов, оборудования и аппаратуры, потому и сновали время от времени от въездных ворот до административного корпуса поставщики, коммивояжеры, агенты всех мастей, на которых, впрочем, положа руку на сердце, оба незнакомца были абсолютно не похожи.

Не заметивший странных визитеров вечный студент поспешил подняться по грязной, обшарпанной лестнице одного из корпусов общежития на третий этаж, потом быстро прошел, почти пробежал по длинному пустому в ранний утренний час коридору к отдаленной комнате, в которой под подоконником устроил небольшой тайничок «от дураков» для хранения текущего запаса из десятка пачек довольно дорогих, чтобы считаться студенческими, папирос. Но здесь в придуманный предусмотрительным Виллей план ухода во временное «подполье» вмешался нежданный случай — на том самом, заветном подоконнике, повернув голову к дверям на услышанные давным-давно, гулкие в пустом и тихом коридоре шаги, сидела… Милка, одетая с распутной скромностью в черные чулки и веселенький бежево-желтый шелковый шарфик.

Не ожидавшая увидеть того, кого искала, ну, или даже для самой себя делала вид, что искала, всю ночь, девушка, тем не менее, отреагировала быстрее, чем на несколько секунд застывший в легкой растерянности на пороге Вилля.

— Ну, вот, и сама зверушка на ловца прибежала, — старательно, но неумело скрывая радость, перефразировала поговорку Милка, ловко соскакивая с подоконника, на котором она нежилась в лучах утреннего весеннего солнышка и разглядывала происходящее во внутреннем дворе университетских корпусов.

— Э-э-э-э… радость моя ненаглядная, мне, знаешь, сейчас не до тебя, — попытался обойти девушку Вилля, чтобы добраться до злополучного подоконника. — Есть срочное дельце, надо просто бежать, сломя голову, но я очень хочу с тобой поговорить, знаешь, про то, что было ночью в доме у Гейнца…

Быстрым движением Милка прихватила студента за отвороты легкой длиннополой ветровки и с неожиданной для него, совсем неженской силой остановила на месте.

— Никуда тебе не надо бежать, — уже не скрывая агрессивных намерений, угрожающе тряхнула своего невольного собеседника пока еще не умеющая контролировать свою новую силу Макоева. — А если уж побежишь, то только после того, как я получу от тебя — что хочу!

— Темные Силы, Милка! — ошарашено уставился на возбужденно торчащие соски девушки Вилля. — Может, давай все это потом? Честное слово, ну, нет у меня сейчас настроения трахаться…

— Ты идиот! — громко засмеялась девушка, резким движением сдвигая и крепко припечатывая вечного студента к стене. — Все мысли только об этом…

— А о чем у меня могут быть мысли, если ты тут в одних чулках стоишь, да и набросилась на меня, как оголодавшая волчица? — растерянно попробовал оправдаться Вилля, одновременно сделав неудачную и неуклюжую попытку освободиться от цепких пальцев Милки.

— Если девушка голая — значит, она хочет заняться любовью с первым, кто вошел в комнату? — вызывающе засмеялась рыжая валькирия, еще разок, просто для острастки, приложив паренька к стене. — А может быть, ей просто так удобнее ходить? Одежда не стесняет, создается иллюзия свободы и полной душевной раскрепощенности?

— Так ты чего хочешь-то? — сдался, наконец, Вилля, поняв, что подобру-поздорову Милка его не отпустит, а силища в девице откуда-то взялась не мерянная. — Да и убери-ка руки, раз уж ничего такого не хочешь…

— Ты дашь мне ампулы, — сквозь зубы процедила валькирия. — Сейчас и здесь, чтобы чуток измениться, совсем немного, но так, как мне нужно, а не по вашим с Гешей рецептам, но если ты не захочешь мне их дать, то…

Девушка как-то необыкновенно ловко прихватила ладонью горло студента, за доли секунды отпустив лацканы ветровки, и надавила, лишая легкие доступа воздуха, продолжая при этом смотреть в очумевшие от такой встречи и её действий глаза Вилля. Особо соображать и раздумывать было некогда, и студент, насколько позволяла рука Милки, покивал, соглашаясь, потом, отпущенный валькирией, проперхался, продышался, слегка массируя пострадавшее горло, и сказал с легкой хитринкой в голосе:

— Ты упрямая… ладно, вот только… ну, придется тебе со мной пойти… в бункер… я же препарат не в кармане ношу… Не забоишься?

— Сам-то понял, что спросил? — ухмыльнулась Милка, отступая на шаг от сдавшегося, казалось, без боя Вилля. — Чего мне в твоей котельной бояться? Это пусть первокурсники ваши по ночам в темной комнате от страха трясутся…

Она не просто была готова лезть хоть в бункер, хоть в свежевырытую могилу, она категорически не хотела отпускать от себя обладающего волшебной «живой водой» студента, так удачно нашедшегося в самое подходящее время. А понявший, что проще будет избавиться — как, можно решить потом — от девушки, конечно же, в заброшенной котельной, а заодно и узнать интересующие его подробности ночного происшествия в доме Гейнца, ощутивший необычайные перемены в хорошо знакомой Милке, вечный студент попросил:

— Мне бы только папиросы взять… тут тайничок «от дураков» под подоконником… да и ты бы, что ли, оделась, а? По улице пойдем, зачем всеобщее внимание привлекать?..

— Бери свои папиросы, заодно и меня угостишь, — разрешила, как снизошла, совсем недавно абсолютно простецкая, свойская девчонка Макоева. — Только не вздумай глупые шутки шутить, видишь, у меня настроение после этой ночи — паршивое, как с похмелья…

— А ты мне расскажешь, что в самом деле случилось? — поинтересовался Вилля, нашаривая рукой под толстой, изнутри выдолбленной доской подоконника свои запасы и одновременно наблюдая краем глаза, как быстро одевается в пеструю цыганскую юбку и узенький короткий свитерок Милка.

Поискав взглядом куда-то все-таки запропастившуюся обувь, рыжая валькирия обнаружила свои спортивные туфли под уголком матраса, на котором спала, обулась, одернула свитерок, пытаясь хоть как-то прикрыть бесстыдно обнаженный животик и только потом ответила:

— Расскажу, хотя — для тебя, думаю, ничего хорошего в этой истории не будет. Давай папироску и — пошли, что ли?

10

«…солнце еще не успело позолотить верхушки сосен, а в Стране Дураков уже во всю кипела работа», — с удовольствием зевая во весь рот, с трудом выговорила с заднего сидения автомобиля проспавшая сном младенца почти всю ночь Ника.

— У кого кипела, а у кого и не прекращалась, — проворчал, не оборачиваясь от руля, Мишель, вторую половину минувшей ночи трудившийся личным шофером своей подопечной.

А с вечера вел автомобиль от столицы по пустынной в это время года трассе, наконец-то, вышедший на финишную прямую своей миссии Купер — инопланетник из группы «Поиск», обладающий железобетонной, по местным меркам, выдержкой, спокойствием и двойной толстокожестью — духовной и физической, внешне отличающийся от большинства людей, пожалуй, только скудостью волосяного покрова — лишь жиденькие брови и редкие ресницы украшали его голову.

— Не плачься, милый, — посоветовала блондинка, пытаясь в условиях низенького салона полуспортивной машины сделать утреннюю разминку. — Я же предлагала вас подменить, каждому досталась бы треть времени за рулем…

— Если бы ты села за руль, то я устал бы еще больше, чем сейчас, — огрызнулся Мишель.

В ответ, не желая спорить ни о чем с утра пораньше, Ника уперлась каблуком в крышу автомобиля и поинтересовалась:

— Если я правильно понимаю, то городок вот-вот появится на горизонте, ну, а куда дальше?

— Тебя мы спрячем до поры, до времени в гостинице, — пояснил свои планы занимавшийся оргподготовкой выезда поверенный. — У меня есть там знакомый, который не будет всем объявлять о прибытии имперской звезды…

— Мишель, а в Антарктиде, среди пингвинов, у тебя тоже имеются знакомые? — поинтересовалась блондинка. — Кстати, надолго ты меня собираешься законопатить в номера без права свободного выхода?

— Если понадобится, то найдем друзей и у пингвинов, — отозвался иногда именуемый Серой Тенью водитель. — А ты в гостинице побудешь до обеда, ну, или — максимум — до вечера, зато отдохнешь с дороги и выспишься по-человечески…

— …а потом ты скажешь Антону, что позаботился о моей безопасности? — ехидно поинтересовалась девушка, продолжая изгибаться и тянуть теперь куда-то в стороны ноги на заднем сидении.

— А пока ты отдыхаешь, мы с Купером заглянем в местный университет, — продолжил Мишель, пропустив мимо ушей очередную колкость блондинки. — Там, кстати, у меня тоже есть связи, только уже по торговой части.

— Ты занимаешься еще и торговлей? — поинтересовался такой разноплановостью интересов юриста, бухгалтера, театрального агента и законспирированного боевика Купер.

— Межпланетной, — с важным видом пояснил поверенный, и сам тут же легко засмеялся над собой: — Реализую через знакомых нолсов рудные «хвосты» редкоземельных металлов, у нас еще долго не научатся извлекать из этих отходов нужные компоненты, уровень развития технологий не позволяет. А местный университет специализируется на химии, биохимии, им часто нужны разные реактивы… приходится наблюдать за рынком, чтобы в один прекрасный день не оказаться у разбитого корыта…

— Хотела бы я видеть то корыто, у которого ты окажешься, — фыркнула из-за мужских спин Ника. — Скорее уж ты сам разобьешь и корыто, и тех, кто на него покусится…

— Так вот, в университете мы попробуем разузнать подробности о тех, кто помогает академику Пильману в компоновке и производстве стимуляторов и метаморфных препаратов, — продолжил Мишель. — Думаю, кое-какие ниточки получим, мой приятель в тамошнем обществе чувствует себя, как рыба в воде… много знает, много видит.

— Ты думаешь за несколько часов получить исчерпывающую информацию? — вновь влезла в разговор блондинка, наконец-то, угомонившаяся и слегка притихшая после разминки.

— Почему бы и нет? — пожал плечами поверенный. — Судя по свежим слухам и сплетням, за несколько дней пребывания в городе капитан Особого отдела взбаламутил тихий омут и навел здесь такого шороху, что многим честным барышникам стало не по себе. Кто-то притих, в надежде отсидеться, пока все не уляжется, а кто-то стал принимать свои контрмеры, а это непременно должно бросаться в глаза.

— Ну, а потом, когда вы соберете и пропустите через себя нужную информацию, на авансцене появлюсь я? — уточнила Ника, как и положено приме, озабоченная своей ролью в этой игре.

— Скорее всего, тебе достанется академик Пильман, — уточнил Мишель. — Все-таки мне часто не хватает выдержки для корректных разговоров со всякими лауреатами, делегатами и депутатами, а с тобой, как представительницей прекрасной половины человечества, этот конрабандист-академик, думаю, будет посдержаннее и пооткровеннее, особенно, если ты явишься перед ним, как deus ex machina, обо всем знающая и ведающая.

— Ну, в таком случае — deesse de la voiture, — нарочито грассируя и не в меру гундося, спародировала французский блондинка. — Так будет правильнее, хоть и порядком осовремено.

За разговором автомобиль, незаметно снизив скорость, въехал на спящие еще улицы Энска, и поверенный знаменитой Ники, даже не посматривая по сторонам на вывески с адресами, уверенно повел машину куда-то вглубь города.

— Удивляюсь вашей памяти, Мишель, — подал свой голос практически молчавший в процессе разговора Купер. — Мне кажется, что вы знаете наизусть топографию всех городов вашего мира… ну, и не только топографию.

— Ваши же инопланетные придумки, — улыбнулся поверенный, постепенно начинающий привыкать к такого рода комплиментам… — Кто-то придумывает биоморфы и стимуляторы, изменяющие внешность человека и дающие ему избыточные силы, а кто-то разрабатывает методики психологического тренинга, позволяющие без помощи всякой химии лучше запоминать, быстрее бегать и дальше прыгать, точнее стрелять и не бояться свиста пуль над головой.

«А еще — быть безжалостным и кровожадным и напрочь не думать о человеческих страданиях, когда выполняешь поставленную задачу», — подумала вслед за откровением своего друга и партнера Ника, но вслух говорить ничего не стала, слишком было бы это жестко и несправедливо в отношении Мишеля, не раз помогавшего ей в трудных ситуациях и даже, чего уж греха таить, спасавшего жизнь за счет именно таких своих качеств.

Пустынные провинциальные улицы только-только просыпающегося городка автомобиль, ведомый твердой рукой поверенного, проскочил быстро, кажется, даже незаметно для большинства жителей и остановился в узком, извилистом переулке, у черного хода гостиницы Пальчевского — подъезжать с фасада означало бы оповещение всего Энска о прибытии Ники, чего хотел хотя бы на первое время избежать Мишель.

Предупрежденный еще с одной из технических остановок в пути о примерном времени прибытия гостей сам хозяин выскочил из дверей, едва автомобиль притормозил у тротуара, одновременно радуясь появлению такой гостьи и переживая за возможные инциденты вокруг и около гостиницы — столичный викинг из Особого отдела, популярная штучка из модных журналов, непонятная шумиха и сплетни из-за пропавшей прямо с рабочего места барменши — всё это сплеталось в причудливый клубок, и чем закончится эта история предположить сейчас не рискнул бы никто из горожан.

Особо тяжелого или громоздкого багажа у приехавших с собой не было, так — простые наплечные сумки с минимум необходимого, и Пальчевский, стараясь, несмотря на ранее утро, побыстрее увести гостей с улицы, проводил через служебную лестницу нежданных визитеров в один самых скромных номеров — трехкомнатный полулюкс со спальней, гостиной и столовой. К сожалению, полностью избежать свидетелей прибытия звезды в городок не удалось, да, пожалуй, и не могло удаться. Пара заспанных, едва пришедших на дневную смену, горничных, мирно дремавшая за своим столиком коридорная — все девушки необыкновенно броские, эффектные, хотя находящиеся не вполне в форме — с откровенным любопытством поглазели на дорожные черные брючки, короткую курточку и белую футболку Ники. Сопровождающие звезду мужчины особого внимания не удостоились, но тем не менее квадратная фигура и лысый череп Купера не остались незамеченными, и только Мишель, верный тактике незаметных до поры, до времени Серых Теней смог каким-то сказочным, одному ему известным способом, увернуться от трех пар глаз.

Везде и всюду оставаясь сама собой, вошедшая в номер Ника, разбрасывая куда попало снятые вещи, немедленно прошла в ванную, Купер, в последнее время попривыкший к любимой одежде блондинки — в чем мать родила — отправился подбирать курточку, футболку, брючки и, по возможности, аккуратно складывать их на гостином диванчике, а Мишель задержался у дверей, о чем-то пошептавшись с хозяином, позвенев в процессе короткого, тихого разговора какими-то ключами и монетами.

— Как ты насчет того, чтобы перекусить? — поинтересовался поверенный, выпроводив владельца гостиницы за двери и располагаясь поудобнее в одном из выполненных под старину в стиле «барокко» кресел.

— Конечно, ты уже обо всем распорядился и теперь просто ставишь меня в известность? — уточнил Купер, добравшийся, наконец, до символического нижнего белья и обуви блондинки. — Против завтрака я ничего не имею, но как со временем? Кажется, еще по дороге ты говорил о визите в университет?

— Успеем, — махнул рукой Мишель. — Здесь провинция, а значит, при официальном начале работы, допустим, часов с девяти утра все начальство подтягивается к рабочим местам не раньше десяти, ну, а высшие чиновники — мэр, его заместители, почтмейстер, начальник полиции — должны прибывать к одиннадцати, иное будет выглядеть несолидно, и люди, местные жители, не поймут того руководителя, который начинает рабочий день наравне с подчиненными.

…вода в душевой перестала шуметь почти одновременно с появлением у порога номера Пальчевского с большим, изобильно заставленным тарелочками, графинчикам, стаканами и бокалами подносом. И — так уж получилось, что к небольшому журнальному столику в гостиной они подошли одновременно — обнаженная, взлохмаченная Ника с поблескивающими на плечах и шейке нестертыми полотенцем каплями воды и взволнованный, желающий не столько угодить гостям, сколько понять их настроение и намерения Пальчевский. Понять, каким образом невольно выпавший из рук шокированного видом голенькой имперской звезды хозяина гостиницы поднос успел подхватить и поставить на столик Мишель, мог, наверное, лишь человек, видевший Серые Тени в бою, но, увы, уцелевших в таких схватках можно было пересчитать по пальцам одной руки, да и вряд ли они стали бы делиться своими впечатлениями. А потерявший дар речи Пальчевский так и продолжал стоять на полусогнутых ногах, вытянув вперед разведенные руки, до тех пор, пока деловито устроившаяся за столом блондинка, как ни в чем ни бывало, не уточнила ехидно:

— Вам сказать «отомри» или как?

Поверенный, невольно вынужденный продемонстрировать свои способности перед посторонним, сердито глянул на свою подопечную, мол, сколько раз просить об одном и том же, но хозяин все-таки ожил, неуклюже поклонился, стараясь спрятать взгляд, но при этом почему-то постоянно натыкаясь на белеющее на бордовом фоне обивки диванчика тело Ники, пятясь задом наперед, выскочил из номера.

— Ну, вот, теперь шум и реклама нам уже обеспечены, — все-таки высказал свое недовольство Мишель, деловито намазывая на куски хлеба свежайшее сливочное масло и раздавая их сотрапезникам, чтобы они уже сделали самостоятельный выбор между ветчиной, сыром, колбасой, икрой и джемом.

— А никто не просил его заходить в номер, когда я выхожу из ванной, — парировала блондинка, первым делом наливая из маленького графинчика в свой бокал коньяку. — Да и стоит ли расстраиваться? Дедок будет внукам рассказывать, что видел меня в натуральном виде живьем, а благодаря журналам и кино ничего тайного для большинства жителей Империи в моем теле уже нет.