— Не просто так бесятся, — угрюмо подтвердил второй коллега, усердно терзая настольный телефон в тщетных попытках кому-то дозвониться.
Не отвечая, только коротко кивнув в знак приветствия, Велемор подошел к своему столу, выкрадывая на него из карманов пальто сигареты, зажигалку…
В комнату ураганом ворвался маленький, взъерошенный, весь какой-то помятый, будто только-только выбравшийся из толпы дознаватель Федотовский и почти заорал, бешено вращая глазами:
— Вы слышали? Нет, правда, что ли, не слышали? Кранты!!! Связи нет. Радио ёкнулось, успели только сказать, что телевидение на профилактике и — отключились!!!
— Вот чего ты на нервы действуешь? — ласково, но угрожающе сказал Федотовскому пытающийся дозвониться куда-то сотрудник. — Без тебя тошно, не бегай тут, панику не подымай, скоро её и без тебя будет навалом…
— Ага, навалом, — тяжко вздохнув, согласился Федотовский, — а уж как навалит на всех, так опять мы крайними будем в этом дерьме…
— Кто бы говорил… — невнятно пробурчал его собеседник, памятуя об удивительной способности Федотовского выходить сухим из воды даже в самых, казалось бы, проигрышных для него ситуациях.
— Вот я сейчас думаю… — начал было молчавший до сих пор дознаватель, но договорить не успел.
Снова распахнулась дверь, на пороге появился Филин, встревоженный, но уверенный в себе, кажется, дающий своим видом понять всем остальным, что до реальной паники еще очень далеко.
— Уважаемые коллеги! Руководство наше распорядилось, во-первых, всех перевести на казарменный режим, так что звоните домой, родственникам или кому еще и сообщайте, что в ближайшие дни дома не появитесь, — проинформировал собравшихся старший дознаватель. — И, во-вторых, все вы, даже ты, Федот, переходите в оперативное, временное подчинение ко мне. Ясно?
Ошеломленные объявленным казарменным положением (\"Это ж надо придумать — на стульях в кабинете ночевать!!!\"), дознаватели не сразу и сообразили, что их спокойная и безответственная резервная жизнь закончилась.
— Макаров и Федотовский, вам первое мое распоряжение. Выяснить, что твориться в юго-западном районе, где студгородок, — Филин сделал жест, пресекающий возможные вопросы и продолжил: — Ездить никуда не надо. Садитесь за телефоны, обзванивайте местных \"ликвидаторов\", своих информаторов, можете даже по телефонному справочнику звонить, интересоваться происходящим. Через час — ко мне с четким докладом. С четким! Это что бы без \"мэ\", \"бэ\" и \"предполагаю\".
— Э-э… вопрос, — влез Федотовский, — а покурить-то можно перед началом?
— Здесь и кури, — отрезал повелительно Филин. — Вы теперь здесь не только курить и обедать будете, а жить до тех пор, пока в городе всё начавшееся безобразие не кончится. Велемор и Санин, пойдемте со мной.
— Вот как Велемор, так за телефоном сидеть не надо, — в спину выходящим коллегам пробормотал вечно недовольным всем и всеми Федотовский.
Но его никто уже не слышал, кроме оставшегося в комнате коллеги Макарова. Филин быстро шагал по коридору в свой кабинет, не обращая внимания на непривычную, неделовую суету вокруг себя. Велемор и Санин поспешали следом, предвкушая от этого визита какую-нибудь пакость. И были правы.
— Вообщем, такое дело, друзья-товарищи, — начал издалека Филин, когда все они расселись вокруг его стола. — Не для распространения, даже среди своих, а то и так уже панические настроения по коридорам бродят… Прошла серьезная кибератака на ТВ, радио и теперь — на нашу связь. Думаю, скоро отключат и все телефоны, как настольные, так и мобильные.
— Ох, ты ж, — не удержался Санин. — Это кто ж так?
— Ты будешь смеяться, но, похоже, что подполье балуется, — саркастически усмехнулся Филин. — Наше начальство встревожилось… да, ладно, мы все-таки свои, не с улицы собрались здесь, так вот, начальство наше перетрухнуло, но настойчиво уверяет себя и всех, что эта кибератака — простое хулиганство и средство для подполья еще разок, погромче, заявить о себе. Но! сейчас на окраинах люмпены и студенты начали волноваться. Донесений о прямом бунте, неподчинении, сопротивлении \"ликвидаторам\" пока нет. Но будут, почему-то мне так кажется…
— А ты не перестраховываешься? — уточнил больше для себя Велемор. — Как-то в последнее время подполье притихло. Да и с оружием у них напряг большой, насколько я знаю. Три склада за последний месяц наши нашли и ликвидировали.
— Да уж, нашли, — хмыкнул Филин. — Это тебе лучше вон, Санин расскажет, как искали и что нашли…
— Да я там и не участвовал почти, — замялся Володя Санин. — Нашли по доносу, причем — единственному, без перекрестного подтверждения. А нашли… ну, нашли чего-то там, я же не оружейник, вот только ребята из оперативников, кто склад штурмовал, сказали, что металлолом там был, старье в полуразобранном состоянии. Да и штурма никакого не было, не охранялся этот склад, даже от дураков и уголовников.
— Н-да, — критически почесал подбородок Велемор. — А криков было, будто партизанскую дивизию в лесах разоружили.
— Так вот, молодежь, — прервал их критические излияния Филин. — Похоже, что всё тут завязано, и надо ждать серьезных беспорядков.
— Порадовал, — подал реплику Санин.
— Это для вас не главная радость, — иезуитски заулыбался старший дознаватель. — Любые беспорядки нам не страшны. Не нам лично, а системе нашей, потому как, в крайнем случае, введут войска, а генералитет — это вам не наше начальство, тревожащееся, как бы кто чего лишнего не узнал, да сильно богатенькие наши не обиделись.
— Да уж, пройдут танками по городу, весь асфальт переломают, заброшенные дома расстреляют, народ передавят, кто на пути попадется, промзону спалят, что б там своих не гробить, а потом будут удивленно разводить руками, мол, как же вы хотели? армия… — прокомментировал Велемор. — А если, не приведи всевышние силы, им кто-то отчаянный пару бэтээров сожжет, то и реактивными снарядами по студгородку пройдутся…
— Ох, сколько ж народу-то потом опознавать придется, — неожиданно вздохнул о своем Санин. — Это ж из морга сутками не вылезешь, как три года назад…
— Заранее беспокоитесь — это хорошо, — одобрил коллег Филин. — Но если так оно и получится, что наши оперативники обгадятся, и контроль над городом упустят, то потом мы не найдем ни верхушку подполья, ни основных заводил среди студентов и люмпенов. Растворятся они среди пострадавших и беженцев.
— Да уж, народу из района в район будет шорохаться… — подтвердил начальственный тезис Велемор. — И пожары начнутся, и мародерствовать будут. Полгорода без документов, без соседей, без знакомых, кто бы личность подтвердил… Только уголовничков, да бывших военных по отпечаткам пальцев и определишь.
— Вот-вот, друзья, к этому-то я и веду…
Филин встал из-за стола и с удовольствием прошелся по кабинету взад-вперед, разминаясь. Коллеги посмотрели на него с легким сочувствием, понимая, что сидячая работа с документами, свидетелями, потерпевшими, задержанными — совсем не сахар, даже если сравнивать её с беготней, драками, а нередко и стрельбой оперативников.
— Предлагаю вам, — подчеркнул голосом первое слово старший дознаватель, — лично поучаствовать в беспорядках и посмотреть, кто и чем там будет заниматься.
— Ох, ты ж как, — покачал головой Санин, не в его характере было лезть в авантюры, но ведь и Филин ничего не приказывал.
Велемор промолчал, пытаясь в секунды, накоротке, просчитать все выгоды и неудобства предложения старшего товарища. Основным неудобством Велемор отметил возможность стать покойником или инвалидом, всё равно — от рук ли мятежников и мародеров или от снарядов и пуль военных. А плюсом было… да что тут особо думать, половить рыбку в такой мутной воде едва ли не мечта любого дознавателя. Ни тебе законов, ограничивающих каждый шаг, ни тебе надзирателей и начальства, а сколько компромата на людей всплывет во время бунта… Сладкая сказка. Вот потому Велемор всё усиленнее шевелил мозгами, что сказка казалась слишком сладкой, а любое \"слишком\" уже нехорошо.
А еще больше насторожило Велемора следующее действие старшего дознавателя. Филин, присев на свое место, открыл встроенный в тумбу стола личный маленький сейф и выбросил на стол аппетитно звякнувшие холщевые мешочки с монетами.
— Вот это — совсем и никому не подотчетные деньги, — пояснил он очевидное. — Будет мятеж, войдут солдаты — это еще вопрос, может, просто побесится люмпен на окраинах, побьет витрины, сожжет десяток машин и тупо разбредется по берлогам водку жрать и баб валять. Но деньги в любом случае очень и всем нужны.
— А про связь ты не подумал? — отвлек себя от расчетов Велемор.
С одной стороны вопрос звучал, как предварительное согласие, но с другой, если Велемору чем-то не понравится ответ, можно всегда повернуть вспять.
— Не нужна связь, — пояснил Филин. — У вас будет полная автономка, до конца всех этих событий, потом уже и писать и докладывать будете.
— Если будет кому, — пессимистично буркнул Санин.
— Ну, кому-то обязательно будет, — не согласился с ним старший дознаватель.
— Философия, однако… — оставил за собой последнее слово Санин.
— Хорошо, а какое прикрытие? — снова, вроде бы, согласился Велемор.
— Я выпишу вам командировочные предписания на неделю, — выдал Филин явно обдуманную заготовку. — За неделю — очень надеюсь, что раньше, — всё утрясется. Вернетесь в управление с задания, как и положено. А вот внешнее прикрытие выберете сами, уже по месту действия. Что я тут могу подсказать полностью самостоятельным и автономным?
— Аусвайсы-то какие-нибудь сможешь нам выделить? — по-прежнему держал лидерство Велемор. — Как-то прикидываться люмпенами с нашими сытыми рожами не очень хорошо будет.
— А что бы ты хотел? Только не слишком сложное, — попросил старший дознаватель. — Думаю, на серьезные бумаги у нас просто времени нет, кажется мне, что через пару часиков в городе начнется что-то посерьезнее простого отключения связи.
— Хорошие у тебя предчувствия, а главное — оптимистические, — сказал Велемор. — Ладно, пусть тогда хотя бы корочки с какой-нибудь желтой газетки будут, и лучше — внештатников, что бы, по закону подлости, на \"сослуживцев\" не нарваться…
— Такое запросто можно сделать, сам знаешь, — ответил Филин, снимая телефонную трубку и набирая нужный номер.
Пока старший дознаватель соединялся с техническим отделом и внушал разволнованным сотрудникам, что, уж где-где, а в здании службы они находятся в полнейшей безопасности, да и семьи их не пострадают, потому как в городе порядок будет наведен к концу дня, Санин спросил у Велемора:
— Ты что же, окончательно решился в омут прыгать?
— А интересно же, — прикинулся беззаботным Велемор.
— Напьемся, поблюем, на люстре покачаемся, — без тени юмора выдал давнюю прибаутку Володя.
— На люстре уж точно покачаться придется, — согласился Велемор.
— Короче, молодежь, сделаем так, — закончив разговор, обратился к ним Филин. — Сейчас зайдите к себе, соберите вещички, которые здесь бросить без присмотра жалко будет, оденьтесь и возвращайтесь ко мне; без вас, так оно лучше будет, принесут аусвайсы всякие, посмотрим вместе, заполним…
Санин, ни слова не говоря, поднялся первым, подхватил со стола мешочек с монетами, подтверждая этим, что он уже приступил к выполнению задания, и вышел из кабинета, не дожидаясь Велемора, а тот как-то нарочито засуетился, пытаясь то ли развязать доставшийся ему мешочек, что бы пересчитать деньги, то, напротив, затянуть потуже узел на горловине…
— Мне нужна будет экстренная связь, — сказал Велемор, дождавшись, когда за его коллегой закроется плотно дверь.
— Думаешь, что выйдешь на штаб подполья? — чуть язвительно спросил Филин.
— Думаю, что смогу лично для тебя сообщить что-то интересное, — ответил Велемор.
— Загадками говоришь, — пожал плечами старший дознаватель, но задумался, а через пару секунд придумал: — Фанерная машина у бывшего кинотеатра \"Салют\". Вообще-то, она не фанерная, жестяная, так что сгореть не сможет, да и на хрен никому не нужна. Закладку сделаешь любую, просто вбрось на заднее сиденье. Можешь писать нашим, внутренним шифром, надеюсь, его подпольщики не знают.
— А ты будешь писать? — пристально вгляделся в товарища Велемор.
— Буду, — не очень охотно сказал старший дознаватель. — Но — в крайнем случае.
— Хорошо, я так напишу, что только ты поймешь, — предупредил Велемор. — А вот отреагировать-то на письмо ты сможешь?
— Не выпытывай, никто мне оперативников не подчинял, — пояснил Филин. — Если только в порядке дружеской услуги, но — учти, что в нашей неразберихе на многое надеяться нельзя.
— Это я и так знаю, — чуть презрительно оттопырил нижнюю губу Велемор.
… - Надеюсь, что отчеты от вас я получу здесь же, — сказал через полтора часа, прощаясь с коллегами старший дознаватель, один из немногих иерархов среднего звена, сохранивших выдержку в самом начале мятежа. — И не позднее, чем через три дня.
\"Твоими бы устами, да мёд пить\", — задумчиво съязвил Велемор, но вслух ничего говорить не стал.
Перекресток миров-2
… - А что ж ты хочешь? — риторически спросил Пашу ротный. — Это ведь штатскому человеку против оружия страшно, даже будь оно вот таким, — ротный кивнул на трофейный пистолет-пулемет, положенный на угол стола, — а тем, кто под пулями побывал, что автомат этот? так — пукалка, маузер, только чуток странный, да и бьет очередями. А толку с него? Ну, положим, в этом зале он еще очень даже годится, а вот в поле? или на улице? тут уж ничего крепче винтовочки не придумано. Хотя, по чести-то говоря, в городе карабин сподручнее будет, с коротким стволом, только вот где ж его взять? У меня на роту даже пулемет один, да и тот — горе самоварное аглицкой работы, глаза б мои его не видели…
Мы уж восьмой год воюем… Ну, не все, конечно, а только почти полроты у меня с первых дней. Еще с германской. Не знаю, как тут у вас было, а у нас — с августа девятьсот четырнадцатого года.
Я сам-то в первый, да и во второй год на войну не попал. Буржуи буржуями при власти, а в военном-то деле у нас всегда специалисты хорошие были, всех и сразу не призывали, вот я и остался, фронту на заводе помогал. Сперва-то просто в учениках — \"подай-принеси-прибери\", потом, почти полгода токарем за станком… А потом уж подфартило, выучил меня один мастер на сварщика. Дефицитнейшая, я вам скажу, специальность получилась, везде с руками оторвут, где электричество есть. Вот у вас тут хорошо с этим делом, как я погляжу. Хоть и революция, а лампочки везде горят, никаких вопросов. У нас-то хуже было.
Вот и пришлось мне с такой дефицитной специальностью в пехоту подаваться. А что? корабли строить перестали — металла нет, угля нет, да и на море-то не воевали почти. А вот на суше…
Тогда, еще на третий-то год войны не так плохо было. И с питанием, и с боезапасом. Да и офицеров грамотных хватало, не всех выбили. А потом, за один год, да что там год, за полгода всё как обвалилось. Подвоза нет, пополнения нет, во второй эшелон не отводят на отдых. Да и в тылу оказалось не лучше. Без хлеба, а куда он девался-то вдруг и весь? без начальства, оно с чего-то вдруг решило на всё плюнуть, да тут еще студенты, да всякая шантрапа начала беспорядки устраивать, демонстрации, погромы, бомбы кидать, листовки… Так и смогли неразбериху такую сотворить, что даже стрезву не поймешь — кто за кого и против чего.
А пока они, значит, так хулиганили и безобразничали, народ тоже время зря не терял, ну, особенно те, кто в губерниях поспокойнее жили, и от фронта подальше, и от столиц, да и без этих, бунтарских всяких традиций. Начали свои Советы создавать. Рабочих, крестьянских, а потом уж и солдатских депутатов. Короче то если, власть свою делать. В войсках-то такого мало было, то есть, баламутов разных тоже хватало, но им быстро объясняли, что тут не площадь и не улица, что б митинги с демонстрациями проводить, тут воевать надо. А кто не понимал… ну, что ж, разве на войне особо разбираются, откуда пуля-то прилетела? Германцы — вот они — с полверсты, не более.
А вот во втором эшелоне — да, там диспуты всякие, митинги шли во всю. А и правда, чем еще народу развлекаться в тылу? синематографа тогда на передвижках не было, книг тоже не слали, вот и сходились мужики, говорили, рассуждали, иной раз до мордобоя.
А пока мы-то вот так жили — от атаки до атаки и от госпиталя до передовой, что-то там умники в столицах нахимичили, напридумывали, да и заставили императора отречься от престола. Зачем? А кто бы еще знал — зачем. По мне, так просто деньги народные делили, а император им в этом чем-то мешал, вот и убрали его. Отрекся-то он отрекся, да только в пользу сына своего малолетнего, а к тому брата своего младшего приставил регентом, ну, управителем, то есть до совершеннолетия цесаревича.
… Начавший понемногу соображать, что ротный — не актер и не мистификатор, а простой рабочий с механического завода, волею судьбы попавший сначала на германскую войну, потом на гражданскую, а теперь и вовсе в загадочную и трудно понимаемую ситуацию, Паша осторожно, будто боясь спугнуть рассказчика, принял из рук одного из стрелков, забравшегося в бар, пару бутылок дорогущего коньяка, и присел к столу. Анька одобрительно кивнула, а ротный и вслед за ним старшина придвинули к Паше извлеченные из вещмешков жестяные, закопченные кружки. На несколько секунд, пока Паша штопором из складного ножа извлекал из бутылок пробки и разливал ароматную жидкость, установилась тишина, и Анька с укоризной сказала:
— Ну, вот, а про меня ты не подумал…
Паша чуть смутился, сообразив, что, в самом деле, не захватил стаканов ни для Аньки, ни для себя, но его выручил ротный:
— Ты не переживай, сейчас сглотну своё и тебе кружку отдам…
— Эх, да ладно тебе, не спеши, — отмахнулась Анька. — Я и так, из горлышка выпью. Главное, что вместе с вами…
— Всегда тебе говорил, что она — наш человек, — похвалил ротному Аньку старшина, принюхиваясь к коньяку. — А у нас такой только штабные пили, да и то не всегда…
— У нас его тоже не всем наливают, — улыбнулся Паша. — Для богатых напиток…
— Теперь уже не только для богатых, — хихикнула Анька, подхватывая бутылку с остатками коньяка и залихватски чокаясь ей с кружками ротного и старшины.
Выпив налитое, те солидно крякнули и утерли губы одинаковым жестом — слева направо. Паша чуть завистливо посмотрел на Аньку, присосавшуюся к горлышку бутылки, но повторять её подвиг не стал. Стаканов в баре полно, стоит только руку протянуть, да и спешить сейчас некуда, вряд ли \"ликвидаторы\" в такой непонятной и нервозной обстановке решатся на широкомасштабные действия ночью. Может быть, главари подполья и воспользовались бы такой ситуацией для собственной пользы, но они пока только начинали анализировать обстановку, сложившуюся после дня хаоса, и самые скоропалительные выводы и решения вряд ли последуют раньше полуночи. А уж от решений до их воплощения может пройти и еще целый день. Паша хорошо знал тех, кто сейчас изображал из себя \"штаб восстания\".
— А что потом, после отречения-то было? — спросила Анька, принюхиваясь к запахам жареного мяса, распространяющимся из кухни.
— Да так кавардак и продолжился, — ответил ротный, достал и положил на стол свой портсигар, с выбитым на крышке перекрещенными серпом и молотом, закурил и продолжил исторический экскурс: — Дядя малолетнего императора, Михаил, строгий мужчина был, да и воспитан в старых традициях: честь, совесть, ответственность. А у нас уже в стране, да и не только у нас, как потом выяснилось, вместо чести-совести деньги-богатство на первый план вышли. Вот тогда и объявил председатель правительства нашего, князь Львов его звали, что не будет подчиняться новому императору и регенту. Мол, надо созывать учредительное собрание и всем миром решать, как жить дальше — с царем или без. Кто-то за князя пошел, кто-то против, кто-то сам по себе, вот только за Михаилом и императором мало народу осталось. Ну, не то, что бы совсем уж весь народ совесть потерял, но как-то уж так получилось, что не поддержали его. Ну, снял Михаил свою, ему лично подчиненную, дивизию с фронта и к столице северной двинул.
Не знаю уж кому верить, а кого и проверить, но только потом все хором говорили, что из-за этого вот снятия войск и провалился у нас германский фронт. Германцы в наступление пошли, прорвались… Оно, конечно, понятно, почему так разговорились, дивизия-то у великого князя не простая была, и по численности усиленная, и по личному составу из старослужащих больше, чем наполовину, и офицерами укомплектована по всем штатам. А германцы тем временем южные губернии от северных отрезали, ну, не то, что б совсем, а самые удобные, прямые пути оседлали, встали крепко, начали оборону строить, а не просто в окопах отсиживаться, да самогонку по деревням жрать, как до того иной раз бывало.
А в столицах-то, вместо того, что б на фронт внимание обратить, стали с Михаилом и его дивизией бороться. А как бороться, если дивизия это с первых дней на войне, а у тыловиков, кроме желания, ничего нету: ни опыта, ни войск обстрелянных, ни офицеров боевых.
Это мы уже через год после главной-то революции поняли, а некоторые — и пораньше, что без опыта, без офицеров обстрелянных и боевых — не армия, насмешка одна и балаган\".
— Когда главная-то случилась? — спросил Паша, все-таки во время рассказа дотянувшийся до стойки бара и прихвативший себе стакан.
— Интересно, что ли? — прищурился на него ротный.
— Еще бы, — ответила за Пашу Анька, — вот у нас про такое никто не расскажет. И давно уж это было, и — не так все…
— Ну, так я к этому и веду потихоньку…
Дивизия регента дошла только пригородов, там её встретили хоть и плохонькие, резервные, но все-таки войска. Ну, и вместо того, что б стрелять друг в друга — побратались. Там ведь как получилось? собрали тех, кто вот только с госпиталей выписался, тех, кто по ранению в учебных ротах служил… то ли хитрость такая была, а скорей всего — не стали сами тыловики под пули лезть, вот и бросили на княжескую дивизию таких же фронтовиков. А ведь это ж каким нелюдем надо быть, что б в своего же брата-солдата стрелять? не нашлось там таких в этот момент, хоть и много потом всякого всплыло.
Вообщем, остался регент без сил всяких воинских, а уж по гражданской линии ему и так никто подчиняться и не думал. Да и совету министров тоже уже не подчинялись, как-то незаметно, но очень весомо их место рабочие Советы заняли. Ну, и решили в масштабе всей империи, собрать свой, советский съезд в столице. Говорят, на спичках кинули — в какой, решили — в северной столице собраться.
Вот тут и случилась главная революция-то. Под шумок, пока Съезд Советов собирался, да размещался, да всякие оргвопросы решал, вылезли откуда-то социал-демократы, ну, та их часть, активная, что и купцов при императоре грабила, к забастовкам подстрекала, про других-то мало что слышно бывало, а эти-то вечно в уголовной хронике, в газетках, именовались… По мне, так они от бандитов простых только лозунгами отличались, да еще и тем, что общак партийной кассой именовали.
Они-то и подсуетились, со своими подельниками, да еще кой-кого из солдат, воевать умеющих, подстрекнули с собой и заняли в столице центральный банк, телеграф, мосты. Да и на съезде, те, кто по улицам в это время не шорохался, а изначально только словесами революционными занимался, ну, типа, с чистыми руками, возьми и выкрикни своего председателя правительства. Комиссаром его назвали почему-то, да еще народным. А он-то народ этот самый, ну, вот, меня или, скажем, старшину нашего, дай бог, если из окна по престольным праздникам видел. Ладно, ругаться на них — только время терять.
А по сути, то все эти социал-демократы против войны были, и на словах — так за братство народов и равенство все со всеми. А на деле — через пару месяцев после съезда, когда эсдеки во многих советах уже себе места выбили и командовать пытались, их главный комиссар-то прозвищу Тулин решил с германцами о мире договориться. Послал на фронт, ну не на передовую, а, понятное дело, к штабам германским своих представителей. А германцы-то уже чуть не половину южных губерний под себя подмяли, а где еще не успели, так только из-за недостатка солдат и не смогли. Вот тогда, на переговорах, а и сразу после них, все слова эсдеков про мир, да братство, да равенство в слова пустые и обратились. Подписали они с германцами, даже не с кайзером их, а с простыми генералами, что поближе к фронту нашли, бумагу о полной передаче в германскую, значит, собственность всех юго-западных губерний, где германцы на сей момент стояли. И просили до кайзера эту бумагу довести, как знак их мирных намерений.
Ну, вот у какого солдата душа вытерпит, когда его родную землю, за которую он насмерть стоял и кровь проливал, врагу отдают, да еще и без особой на то необходимости? Да и офицерам многим, считай, что всем, такое дело не понравилось. Ведь сил-то у нас, у армии, было ой как достаточно, что б германцам шею намылить. Они ж после наступления выдохлись, устали, подвоз растянули, боезапас истратили. А мы — да еще на своей земле… ну, надо было, если по-хорошему, просто перегруппировать войска, кое-кого из генералов поменять, штабных тряхнуть, что б пух и перья полетели… Вот так и получилось в итоге. И среди эсдеков совестливые люди нашлись. И не просто совестливые, а умелые и решительные, один армянчик этот, Тер-Петросян, что ли его кличут полностью, чего стоит. Хоть и абрек бывший, а — свой, из простых.
Арестовали, а кого и под горячую руку расстреляли из этих \"народных\" комиссаров, никаких правительств формировать не стали, объявили по всей стране военное положение, комендантов в губернии и уезды поставили. Так и началась настоящая революция. Все те офицеры, кто и Родину любил, и долг помнил, в войска вернулись, многие в штабы на место расстрелянных пошли. Ведь штабная работа, как её не хай из окопа, вещь чрезвычайно на войне важная, и её спецы должны делать, а не такие вот, как я — от станка.
И вот когда мы германцев-то из страны поперли на штыках, выяснилось, что вся эта говорильня о солидарности трудящихся и братстве народов — она для демагогов и студентишек хороша. Тут же, как по заказу, бывшие наши союзнички по войне, бритты и французики, свои десанты высадили. В Архангельске, на севере, в Крыму, на юге, да еще и на Кавказ рванули через Турцию и Персию. Вот и вся цена словам оказалась. Мы — против всей Европы, считай.
Да и плевать хотели на русских людей и британские рабочие, и французские. У них своих забот выше крыши, а уж когда винтовку в руки дают, да на чужие окопы гонят — тут не до дружбы и братства, уцелеть бы.
И мы вот на всякие там \"интернационализмы\", \"пролетарии всех стран\" и другую дурь забыли. Если надо хорошему человеку помочь, вот Аннушке, к примеру, или тебе…\"
— А я что же, тоже в хорошие люди попал вот, за пару часов? — улыбнулся Паша.
Анька брыкнула его ногой под столом, мол, не к месту выяснять начинаешь, но ротный ответил, спокойно и обоснованно:
— Так ведь Аннушка с кем попало водиться не будет… она для нас человек не случайный, как все те, на улице.
На лице Паши отразилось легкое удовольствие от принятия его ротным в \"свои\", но в глаза читалось жгучее любопытство и бешеная работа мысли. Паша пытался просчитать, ну, или хотя бы понять, как Анька стала для ротного не случайным человеком.
Наверное, ротный мог еще многое рассказать и о безвременной странной кончине императора, и о болтунах эсдеках, и о роли кадрового офицерства, и о том, кто же, в конце концов, взялся командовать в их удивительном мире, но тут на их столик, сдвигая на край опустошенные в ходе разговора бутылки и жестяные кружки, обрушилась массивная, огненно горячая сковорода, полная кусочков жареного мяса и картошки. Аромат от сковороды исходил одуряющий. И только тут Паша и Анька, увлеченные рассказом ротного, заметили, что похожие ароматы витают по всему залу. Стрелки не тратили даром времени, а, пользуясь моментом затишья, от души выпивали и плотно закусывали. А кое-кто уже пристроился в уголке, расставив вдоль стены стулья, и мирно похрапывал, даже не сняв сапог и пристроив винтовку в изголовье так, что в случае пробуждения по тревоге мог легко достать ее и из лежачего положения.
— А что ж это они, прям тут, — спохватилась Анька, сглотнув слюну и переводя взгляд со сковороды на спящего стрелка, — неудобно ж так спать…
— А что такого? — не понял ротный. — Тепло, сухо…
— Да тут, верняк, комнаты есть, ну, для тех, кто вдруг захочет с девочкой уединиться, — пояснила свою мысль Анька. — Там же и кровати, и умывальники, да и вообще все удобства.
— Вот откуда ты такие подробности знаешь? — чуть ревниво хмыкнул Паша.
— Бывала, вот и знаю, — дерзко ответила Анька. — Я ж не целка-невидимка из закрытого пансионата.
— Ты на Гавроша похожа, — неожиданно сказал старшина с первого взгляда не показавшийся ни интеллигентным, ни начитанным. — Был такой во Франции, хулиган, воришка мелкий, а как до дела дошло — не забоялся в бою.
— Расскажешь? — вцепилась в старшину взглядом Анька, забыв про мясо, и пояснила: — Интересно же, кем ты меня назвал…
Как выяснилось, ни она, ни Паша романов Гюго не читали. Не читал и ротный, сознавшийся, что из французов одолел только \"Бовари\", да и то от скуки, когда почти месяц царило на южном фронте затишье, во второй эшелон их не отводили из-за отсутствия смены, и ничего иного, кроме оставленного кем-то из отправленных в госпиталь офицеров романа, читать было просто нечего.
— А я к тому времени уж так к чтению пристрастился, что жить без этого не мог, — усмехнулся ротный.
— Ежели весь роман с начала до конца рассказывать, то до утра здесь просидим, — отказался от роли сказочника старшина. — А ведь еще и ребяток надо бы разместить, как ты подсказала…
Старшина поднялся из-за стола, кликнул кого-то из стрелков и вместе с ними пошел осматривать внутренние помещения в поисках вожделенных кроватей с чистыми простынями. Да и умывальники тоже не помещали бы, хотя кое-кто из роты уже успел пристроиться к кухонным и туалетным кранам.
Ротный тоже поднялся со словами: \" Погляжу, как службу несут, да и подменить дальний дозор пора бы уж…\" отошел от стола. Пользуясь неожиданно выдавшимся уединением, Паша моментально притащил из бара бутылку какого-то рома — первое, что под руку попалось — и стаканы и задал горевший все это время на языке вопрос:
— Откуда эти вольные стрелки взялись?
— Ты же сам все слышал, — пожала плечами Анька. — Похоже, самое начало прошлого века… ну, война с германцами, революции всякие.
— А ты их откуда знаешь?
— А с чего ты решил, что знаю? — наивно хлопая ресницами, переспросила Анька.
Паша тяжело вздохнул, разливая по стаканам, как следовало из этикетки, драгоценный ямайский ром, как бы даже не с самой этой Ямайки привезенный. Слов у него не находилось, что б урезонить эту взбалмошную девчонку, неизвестно каким образом познакомившуюся с неизвестно как попавшими на эту улицу стрелками прошлого века.
— Не мучайся, Паштет, — миролюбиво посоветовала Анька. — Я и сама не знаю, как так получилось. Просто сначала я им помогла, а вот теперь они ко мне, ну, то есть к нам, на помощь пришли… А здорово они \"ликвидаторов\" — то размахали? Я так и думала, что трехлинейка против их пукалок, как пушка против пистолета, только вида не подавала…
— Как ты их винтовки-то назвала? — сразу же уцепился за суть случайной оговорки Паша.
— Какие винтовки? — опять захлопала глазками Анька.
— Тяжело с тобой, — вздохнул Паша и залпом выпил ром. — А я вот всё равно стараюсь, прикрываю тебя, берегу…
— Паша, спасибо, — Анька провела рукой по гладкому черепу. — Но, вот я и правда не знаю, как к ним попала в первый раз. А что про винтовки, так они сами их так зовут, я-то и не знаю, что за три линии такие… А ты, Паш, лучше бы сходил, помог ротному с трофеями разобраться…
— Он что же — сам не поймет, что к чему? — спросил Паша, не желая уходить от столика, расставаться хоть на несколько минут с Анькой.
— Да по огнестрелу-то он сам, конечно, сообразит, но там же еще и гранатки всякие, да переговорники, ну и еще куча наворотов, а ты же у нас специалист, всё знаешь, — ласково заглянула в глаза мужчины Анька.
— Ну, ты и хитра, — вздохнул Паша, подымаясь со стула. — И хулиганка, и партизанка, да еще и лисичка… хитрая-прехитрая…
Анька весело рассмеялась вслед Паше, а тот, в самом деле, застал ротного над грудой бронежилетов, налокотников и наколенников, пистолетов-пулеметов, гранат и прочего снаряжения \"ликвидаторов\".
— Хреновенькие у них пукалки, — оглянулся на Пашу ротный, повторяя уже сказанное за столом. — Калибр хоть и покрупнее, да вот и ствол короток, и патрон слабосильный, такими только в упор бить.
— Для того и предназначены, — согласился Паша. — Что б с близкого расстояния и по максимуму пуль на единицу площади.
— И броневые эти жилеты — дрянь, — продолжил критику ротный, извлекая один из кучи и показывая пару сквозных отверстий. — А вот наколенники — да, надо будет постараться на всех моих ребят добыть. Вещь нужная, а то при городском-то бое все коленки себе расшибешь, по камням да асфальту падая. Да и на фронте пригодятся, когда по-пластунски-то ползать, с ними сподручнее будет. А тебя что же, девка твоя выгнала?
— Да не моя она, — чуть заметно смутился Паша, сам себе не желая признаваться, как он этого хочет, понимая, что единственная буйная ночь не идет в счет при обозначении \"моя\". — Присматриваю я за ней, что б не лезла совсем уж огалдело под пули. Она-то, кстати, и попросила, что б я тебе помог со снарягой этой.
— А вот это хорошо, — обрадовался ротный. — А то я гляжу вот на гранатки и в толк не возьму — для чего они? да и еще тут есть странные какие-то вещи… Так что — давай, поясняй…
Цели и задачи
Утром, едва только посерело за окнами затянутое облаками небо, ротный разбудил Аньку, прикорнувшую не раздеваясь возле Паши, на роскошном, но для спанья совсем неприспособленном диване в кабинете управляющего рестораном. Кабинетик был едва ли не самым маленьким помещением и единственным — ну, кроме \"блядских\" комнат — в котором можно было уединится. Против \"блядских\" комнат категорически возражал Паша, заявив, что там ему будет черте что сниться, и он не сможет выспаться. Аньке, к концу этого суматошного, богатейшего на события и неожиданности дня уже было все равно, где упасть и закрыть глаза, вот ротный старшина и сосватал им отдельное помещение, сообразив, что отнекиваться и стесняться они не будут. Пусть еще не называют друг друга \"мой мужчина\" и \"моя женщина\", но недалек срок, когда это так и будет. Чем-чем, а уж житейской мудростью старшина обделен не был.
— И чего? уже пора? — спросила Анька, судорожно зевая и по-детски, кулачком, протирая заспанные глаза.
— Кто рано встает, тому бог дает, — усмехнулся ротный. — Пойдем, посоветуемся.
Анька сунула ноги в стоящие на полу туфли на любимой высоченной шпильке и лихорадочно одернула задравшуюся по самое не балуйся юбчонку.
— А чего советоваться-то? — уточнила она. — Да и с кем?
— Пришел тут один, пока вы спали, — сообщил ротный, кивнув на Пашу, который демонстративно открыл глаза, но вставать не собирался, мучимый совершенно бессмысленным стыдом перед Анькой и ротным за утреннюю эрекцию. — Говорит, из штаба, погляди на него, а то мы как-то разобраться не можем, что за фрукт такой объявился.
\"Причесаться или так сойдет? — Анька задумчиво провела рукой по вздыбленным волосам. — Если причесываться, то тогда и умываться придется, а если умоюсь, то еще и завтракать потянет…\"
Отлучившись \"на секундочку\", Анька не задержала ротного надолго в узеньком служебном коридорчике и прошла следом за ним в зал ресторана.
Штабной, ну, или какой там, \"фрукт\" сидел за самым дальним от входа столиком, спиной к окну, а рядом заняли места Волька, запомнившийся со вчерашнего дня, и еще один стрелок, пока безымянный для Аньки. Подойдя поближе к ним, девушка поняла, почему ротный так назвал посланца штаба: мальчишка лет восемнадцати, не больше, был одет, ну совсем не по-боевому, в ярко-желтые, измазанные чем-то штаны, короткую сиреневую курточку, опоясанную ремнем с блестками, да и косметики на лицо переложил даже по женским меркам. \"То ли клоун из цирка сбежал, то ли голубого к нам занесло, — подумала Анька, подхватывая на ходу с барной стойки бутылку коньяка и стакан. — А я, раз завтракать передумала, хотя бы выпью натощак… говорят, вредно очень… для организма, но — полезно для мозгов, а то ведь с таким посланцем без бутылки не разобраться…\"
Присев за стол, она моментально набулькала себе коньяка и, не здороваясь, предложила посланцу:
— Греться будешь? Нет? Ну и ладно…
Зябко передернув плечами, в ресторанной зале и в самом деле было отнюдь не жарко, Анька выпила, резко помотала головой и спросила:
— Откуда ты? и чего надо?
— А ты кто тут? — ломающимся баском ответил \"фрукт из цирка\". — Со мной сначала один разговаривал, потом другой пришел, а теперь тебя привели вот.
— А ты бы не выпендривался, — ласково посоветовала Анька. — Я вот спросонья злая, тем более, тебя совсем не знаю. Кивну вот мужикам, выведут тебя на улицу, что б здесь мозги с пола не собирать и — привет…
От такой саморекомендации \"фрукт\" слегка ошалел и даже сразу не нашел, что ответить. Анька тоже держала паузу, но не для того, что бы поиздеваться над молодым человеком, а закуривая и предаваясь наслаждению от первой утренней сигареты.
По-своему поняв молчание Аньки, ротный, скромно стоящий за её спиной, спросил:
— В расход его, значит? — и тут же громко скомандовал: — Старшина!!! Выдели двоих, пусть вот этого…
— Нет! — вскрикнул \"фрукт\". — Нельзя! Я из штаба, там ждут, а вы тут… разве так… и куда же…
Кажется, только сейчас он сообразил, что хозяевами его собственной жизни здесь, в ресторанной зале, являются стрелки, их ротный и Анька, как некая атаманша, что ли. И это осознание пробило \"фрукта\" на откровенность.
— Вот, — выхватил он из запазухи конверт, — приказ там, и письмо от Бродяги, он сказал, что его знают тут, и записка про меня…
— Мандат, значит? — ротный ловко вырвал из его трясущихся рук конверт и бесцеремонно вытряхнул из него прямо на стол бумажки. — Глянь, Аннушка, чего там…
Анька мельком просмотрела документы. На одном листике и в самом деле было написано, что податель сего является связным штаба подполья, и все революционные силы и сознательные граждане должны оказывать ему помощь в выполнении им своих обязанностей. А приказ на уже кем-то сочиненном бланке \"Революционного Штаба Вооруженных Отрядов\" требовал от отряда номер восемь, имеющего дислокацию в ресторане \"Меридиан\", прибыть в этот самый штаб для охраны оного.
Самым вразумительным и длинным было письмо от Бродяги, того самого, с которым Аньке довелось пару раз побеседовать лично и который оставил у нее не самое лучшее впечатление о себе. Ни к кому конкретно не обращаясь, один из самозваных лидеров подполья писал, что в городе сложилась тяжелая обстановка. Отсутствие связи, сначала сработавшее против \"ликвидаторов\", теперь не позволяет координировать действия \"здоровых сил общества\". Связь, хотя бы телефонную, надо срочно восстановить. И еще следует опасаться довольно мощных \"ликвидаторских\" групп, которые стараются восстановить в городе порядок. Кстати, отсутствием порядка воспользовались преступные элементы; грабежи, убийства происходят повсеместно, но наиболее массово на окраинах города, где \"ликвидаторы\" не появляются, бросив законопослушных граждан на произвол судьбы. В связи с этим, кроме жизненно необходимой связи, надо еще и наладить охрану штаба, а кому же этим заняться, как не самому боеспособному отряду?
То, что стрелков сочли самыми боеспособными по результатам одной только стычки с \"ликвидаторами\" Аньке не понравилось чрезвычайно. Выходила, что все иные группы подполья от \"ликвидаторов\" просто напросто позорно сбежали, не вступая в огневой контакт, или, может быть, после короткой перестрелки. И вот теперь, нет, что бы развить успех стрелков, попробовать захватить телецентр или даже — чем черт не шутит — здание службы \"ликвидаторов\", штаб и самозваный командир-псевдобродяга требуют самое боеспособное подразделение к себе, на охрану драгоценных их жизней.
— Знаешь что, мальчик, — ласково сказала Анька, возвращая ему бумаги, — шел бы ты отсюда… обратно, в штаб. И передай Бродяге на словах, что если ему интересно, кто, как и почему здесь так воюет, то пусть приходит сам и смотрит. Да, кстати, если штаб за свои души беспокоится и считает, что с нами безопаснее, то пусть с ним приходит. А у нас есть еще дела поинтереснее, чем просто так шляться туда-сюда по городу. Верно?
Анька оглянулась на ротного. Тот, пока еще ничего не понимая, солидно кивнул, мол, верно говоришь, так и надо с этими штабными и теоретиками. Пусть сидят в своих штабах и теории развивают, а уж мы тут и сами справимся — практически.
Подошел нахмуренный, но уже совершенно проснувшийся Паша. Взглядом спросил у Аньки все ли в порядке. Она кивнула, мол, да. Паша присел за стол, неторопливо наливая в Анькин стакан коньяка для себя…
— Так я что же — так и пойду? — неуверенно уточнил \"фрукт\", видимо, по дороге сюда уже представлявший себя возвращающимся во главе колонны суровых революционных бойцов, может, и награду себе уже какую намечтал за выполнение особого задания штаба.
— Как это — пойдет? А расстрелять? — совершенно серьезно изумился ротный, и Анька едва не зааплодировала ему, настолько естественно и своевременно это было сыграно.
Еще пару минут чувствовавший, что всё обошлось и его не будут даже бить, \"фрукт\" икнул, ошалевшими в конец глазами уставившись почему-то на Пашу. Может быть, рассчитывая найти сочувствие у вновь прибывшего?
— Потом расстреляем, когда он весь штаб сюда приведет, — сказала Анька, выбрав самую змеиную свою улыбку. — А теперь — иди-иди, не до тебя нам…
На место вскочившего и прижавшегося к стенке, но не рискующего уходить без сопровождения \"фрукта\" присел ротный, спросил, старательно не замечая посыльного:
— И куда же мы дальше двинемся?
— Думаю, базу здесь надо застолбить, — солидно покашляв, ответил Паша, сообразивший, что к чему. — Отсюда и будем все операции проводить, сюда возвращаться. Место хорошее. А первым делом надо бы \"Дом Власти\" захватить…
Прислушивающийся \"фрукт\" осторожно начал отходить вдоль стенки от стола, и когда он выскочил, наконец-то, из зала ресторана, Анька коротким смешком перебила Пашу, продолжавшего громкое разглагольствование на тему дальнейших действий стрелков:
— Хорош, родной, он уже тебя не слышит, — и пояснила для ротного, — мы, конечно, штабу и Бродяге доверяем, никто из них к \"ликвидаторам\" не побежит нас сдавать, да вот только там столько народа крутиться разного, что за всех не ответишь, а своя-то рубашка всегда ближе к телу…
— Да уж, у нас так же было в первые годы, — согласился ротный, — и ведь ладно бы продавали или по идейным соображениям шпионили, а то ведь — по глупости болтали, где ни попадя обо всём, что знали… А что ж у вас вот такие-то (кивок вслед посыльному) по улицам так и ходят? не приметил я вчера такого на улицах, народ-то, хоть и странновато одет, но вполне нормально…
— Ох, Андрей Василич, и не такие ходят, — вздохнула Анька, — это уж так мир, видно, устроен — если больше выделиться нечем — наряжается, как петух. Да и молодежь у нас не такая, как ваша.
— Про молодежь — заметил, — кивнул ротный. — Вчера на улицах молодых-то и не было, считай. У нас на войне повыбило много, а ваши-то где ж отсиживаются в такое время?
— На окраинах, в студенческом городке, — вступил в разговор Паша. — Им там удобнее, живут, как хотят. И \"ликвидаторы\" не часто их навещают. Да и неинтересно молодым \"революцию делать\". Побузить, стекла побить, магазинчик со спиртным обчистить — вот тут в желающих недостатка не будет…
— Стоп. Пора и по делу, — Анька взглянула на Пашу, будто спрашивая разрешения на перехват инициативы, — из ресторана прямо сейчас уходить надо. Базу мы себе подыщем поближе к центру. Ну, и к \"Дому Власти\", соответственно, даже близко не соваться. Считаю, что надо бы телецентр потревожить, вряд ли там охрана сейчас большая, а при случае обороняться там удобно будет.
— А что, — поддержал ротный, — ты нам в свое время этим телевизором все уши прожужжала, а мы его пока так и не увидели, ну, кроме этих ящиков, которые не показывают ничего…
Ротный кивнул на небольшой плоский экран, стоящий на барной стойке. Его вчера вытащили откуда-то из подсобных помещений ресторана и попытались включить, но кроме ряби на экранах ничего не увидели, запущенный Анькой в сеть вирус до сих пор не сдался под напором телевизионных программистов. Да и был ли этот напор? Может, разбежались все давным-давно, бросив рабочие места на произвол судьбы.
Конечно, в кабинетике управляющего нашелся и флеш-проигрыватель, и записи многих фильмов, в основном из категории \"Только для взрослых\", но это был тот же синематограф на маленьком экране, а не живые картинки, передаваемые откуда-то прямо в экран. И пусть большинство стрелков с восхищением смотрели цветные, красочные и эффектные фильмы о природе и других городах, тем более, что порнуху ротный отверг категорически, не желая распалять понапрасну своих ребят, сам он страстно желал увидеть \"прямой эфир\", хотя и представлял его себе только в воображении.
Беспорядки
Бунт, мятеж, вооруженное восстание народа, как его не называй, если не происходит под мудрым и здравомыслящим руководством профессиональных военных, то обязательно вырождается в погромы, мародерство и бардак в самое кратчайшее время, пока лихие и не очень революционеры в штабах и ячейках спорят о прописных истинах, не в силах принять нужного, иной раз кровавого, но единственно верного решения.
…Они шли по улице, опьяненные собственной безнаказанностью, одурманенные чувством вседозволенности, ошеломленные собственной, неожиданно свалившейся на них, значимостью. Среди толпы полуподростков от шестнадцати до двадцати не выделялось сколько-нибудь явных, ведущих за собой лидеров, но все они шли, будто скованные между собой, с единой целью: отвести душу за все те ограничения, что годами налагало на них общество, старшие по возрасту, родители, и которые они считали несправедливыми по отношению к себе, любимым и единственным.
Почему ж это нельзя пить пиво и вино на улицах и мочиться на стены домов? Почему нельзя размалевывать эти стены веселыми и смешными надписями? Кто это установил, что одни слова — цензурные, а другие — нет? И почему это молодые должны получать на работе гораздо меньше старых пердунов, которые только и умеют, что учить жизни, делать замечания и доносить начальству? Ведь им, молодым, надо гораздо больше и сразу всяких удовольствий в жизни.
Устилая за собой мостовую осколками оконного стекла, битыми бутылками и смятыми банками из-под пива и всяких слабоалкогольных коктейльчиков, разодранными пакетами и пластиковыми упаковками дурацкой разовой еды, называть которую именами собственными язык не поворачивается, они шли, горланя во всю мощь легких непонятные им самим лозунги, хрипя плохо различимые песенки о свободе и удовольствиях, раскидывая по сторонам всё, что попадалось под руку.
Кто-то первым пнул подвернувшийся по дороге автомобиль, и вот уже десяток-другой расшалившихся мальчишек били в нем стекла, вырывали дверцы, мочились в салон. \"А давай перевернем!\", и через пару десятков секунд изуродованная машина лежала вверх колесами, как грустный памятник ушедшим дальше по улице люмпенам.
А кто-то из последних, проходивших мимо поверженного автомобиля, догадался чиркнуть зажигалкой и бросить в салон кусок вонюче и дымно горящего пластика…
Провожая толпу взглядом, из маленькой, незаметной подворотни вышел высокий худой мужчина в возрасте далеко за сорок, в длинном черном пальто с измазанными грязью полами, в черной, маленькой кепочке. Спутник его, ниже почти на голову, но шире в плечах и мощнее в груди, недовольно морщась, поинтересовался:
— И вот этот сброд у нас будет революционерами считаться? Хорошо хоть простые обыватели по домам заперлись, а то тут недолго и до крови…
— Кровь уже была, — меланхолично сказал высокий. — Знаешь же, вчера кто-то расстрелял группу \"ликвидаторов\" почти в самом центре.
— Кто-то? — хмыкнул собеседник. — Неужели ж ты не знаешь — кто?
— Вот и не знаю, — раздраженно ответил высокий. — У нас нет и не было никогда такого количество боевиков в одной группе… да и боевиков таких нет, что б за несколько минут уничтожить подготовленный специально к разгону беспорядков сводный отряд.
— Штаб туда кого-то посылал с утра, ты в курсе?
— Как же не в курсе, если с этим посыльным письмо мое ушло, — казалось, что при упоминании штаба высокий разнервничался еще больше. — Толку пока от этого штаба — ноль.
— А кому же ты писал, если не знаешь, что там за группа объявилась? — решил выяснить ситуацию до конца его собеседник.
— Писал наобум, — еще раздраженнее ответил высокий, видно было, что неподконтрольная ситуация его не просто раздражает, а уже бесит. — В тех краях где-то Комод должен быть, может быть, до него письмо дойдет…
— В тех краях и Вирус бродит, за которым Паша присматривает? — вопросительно округлил глаза собеседник.
— Связи нет, никто ничего не знает, но руководить пытаются все, — в сердцах махнул рукой высокий. — Штаб все ж таки, какой-никакой…
— Должен же кто-то что-то решать… и объявлять об этих решениях, — меланхолично заметил собеседник.
— Н-да… и потом отвечать за всё сотворенное и натворенное, — согласился высокий.
— Так что в штабе узнали о вчерашнем бое у ресторана… э-э-э, как его там называли? — упорно возвращался к разговору собеседник.
— Возле \"Меридиана\" был бой, — скорчив кислую физиономию, подсказал высокий, — вот только в штабе ничего не узнали. Послали их гонца куда подальше. И не просто послали, а с музыкой. Бедный парень с мокрыми штанами вернулся. И сказки какие-то рассказывает. Мол, в ресторане неизвестные военные с ружьями начала века. Но дисциплина у них — на высоте. Его сразу задержали и расстрелять пообещали за проникновение на их территорию. А вот верховодит у них какая-то атаманша. Девица-малолетка, в короткой юбке. Этот гонец лучше всего юбку запомнил, кретин.
— Вот, а говоришь, что ничего не знаешь, — чуть укоризненно сказал собеседник. — Вот только насчет атаманши — это вряд ли. Вирус, конечно, девица боевая и задорная, но… никто её не знает, не зря же такое чумовое прикрытие ей организовали. А раз не знает, то и не пойдет за ней. Значит, или не она, или у нее свой отряд где-то припасен был. Причем, в таких закромах, что даже мы об этом не знали, не то что \"ликвидаторы\".
— Верить-не верить — твое дело, — не стал протестовать высокий. — Она-не она, чей отряд, откуда взялся…только ведь, как ни крути, а там, в ресторане, сила. И мы её не контролируем. Хуже, чем не контролируем. Нас оттуда просто послали открытым текстом. Мол, штаб весь дурака валяет, а если хочет делом заниматься, то пусть приходит к ним, под ружье…
— А что не так про штаб? Кстати, контроль — палка о двух концах… — начал было собеседник.
Его перебил дружный топот сотен ног, бегущих по улице с той стороны, куда ушла нестройная колонна молодежи, опрокинувшей и поджегшей автомобиль. Те, кто минут десять назад шли победителями и хозяевами жизни, теперь бежали со всех ног с единственной мыслью: скрыться, спрятаться, забиться в щель и отсидеться до лучших времен. Первыми бежали самые легкие на ногу и, естественно, самые догадливые, кто с напугавшим их не столкнулся лицом к лицу, но во время сообразил, что пора уносить пока еще целые ноги. Они вихрем проскочили мимо двух мужчин, поспешно отступивших к спасительной своей подворотне. Там высокий и его собеседник задержались, движимые скорее любопытством, чем необходимостью. Увидав, как к подворотне, тяжело дыша, хромая и плюясь кровью, подбегает очередная партия перепуганных люмпенов, высокий спросил:
— Вася-Кот, а нельзя ли кого из этих бегунов спросить, что там случилось?
Откликнувшийся на такое странное прозвище спутник высокого коротко кивнул и резво выскочил на улицу. Прямо ему в руки попался один из мальчишек, щуплый, с нездоровым, землистым цветом лица, старательно баюкающий на бегу поврежденную руку. Вася-Кот резко прихватил его за куртку и легко, будто подраненного цыпленка, поволок в подворотню, не обращая внимания на звериное, болезненное поскуливание мальчишки и шарахнувшихся дальше по улице его попутчиков по бегу наперегонки.
— Чего вы… я ничего не сделал, просто шел себе… к другу… он тут живет… в соседнем… — едва передохнув, мальчишка начал причитать и размазывать слезы и сопли по лицу здоровой рукой, стараясь разжалобить захвативших его взрослых людей.
— Слышь, Бродяга, — уже без философствований и этикета обратился к высокому Вася-Кот, — а ведь это он в машину-то нассал, когда туда шли. У меня глаз набитый…
— Не я! не я! не я!!! — вдруг истерично завопил мальчишка. — Нельзя! Прав таких нету! нельзя! нельзя…
Вася-Кот, брезгливо поморщившись, грубо тряхнул его за плечи, стараясь заставить замолкнуть и опять подхватить одной рукой другую, и рявкнул прямо в лицо:
— Гав! Испугался? Говори быстро, что там, впереди случилось! Жить будешь! И отпустим! — и после маленькой паузы тихо-тихо добавил: — может быть…
— Откуда я-то знаю? — плаксиво сказал мальчишка, сообразив, что бить прямо тут или сдавать \"ликвидаторам\" его не будут. — Там кто-то из наших ювелирку нашел… ну и мы вроде бы туда, только я вот, честное слово, даже и заглянуть внутрь не успел, а тут они как наскочили…
— Кто наскочил? откуда? — без нажима, но строго, будто школьный учитель, разбирающийся с разбитым в туалете стеклом, спросил высокий.
— Ну, откуда ж я-то знаю? — опять едва не заголосил парнишка. — Наскочили — и всё тут. Рвакле, дружку моему, сразу арматуриной по голове, он там упал и сейчас лежит, наверное, и нас всех сразу — дубинками какими-то, арматурой… а одного даже цепь была, такая, как в кино показывают…
— Вот черт, Бродяга, похоже, это просто уголовники их шуганули, — разочарованно протянул Вася-Кот, выпуская парнишку из своих цепких лап.
Тот, окончательно уверившись, что попался не \"ликвидаторам\", да и вообще не представителям власти, решил пока не убегать, с любопытством присматриваясь к высокому и его спутнику.
— Пойдем, посмотрим, — предложил высокий, двинувшись из подворотни и совсем не обращая внимания на мальчишку.
— Шальную пулю хочешь словить? — ехидно заметил Вася-Кот.
— Нету у них пуль, — влез в разговор пришедший в себя и обнаглевший от безнаказанности мальчишка. — Даже ножей нету, а то б всех наших порезали, арматурины у них, дубинки…
— Вот видишь, — усмехнулся высокий, — получается, что бояться нечего.
— Твое дело хозяйское, — проворчал Вася-Кот и, оглянувшись, спросил мальчишку: — И чего ж вы врассыпную от них кинулись? вас же почти сотня была, если не больше…
— Ну, да, сотня, — откликнулся парень. — Мы ж не драться шли, а так это… ну, как бы побузить, может, митинг где какой встретим, поорать, пива выпить. А драться с этими… на фиг надо… там же волки…
Уже не обращая внимания на его слова, высокий со своим спутником быстро зашагали по пустынной улице, покрытой мусором и кое-где кровавыми пятнами, следами совсем недавно могучих и свободных люмпенов с окраины. А мальчишка, подумав и почесав лохматый затылок здоровой рукой, медленно затрусил по улице в противоположном направлении. Любопытство любопытством, но второй раз попадать под арматуру и дубинки бандитов ему не хотелось.
А вот Бродяга и Вася-Кот — опоздали. Возле разгромленного ювелирного магазина, располагавшегося на первом этаже жилого дома, никого не было, кроме трех бездыханных тел. Орала-звенела на всю улицу сработавшая сигнализация, мигала красная лампочка тревоги, легкий ветерок шевелили клочки одежды и рваные пакеты, которыми был усеян тротуар. Раскидывая их пинками, Вася-Кот подбежал к лежащим, быстро осмотрел их и, вернувшись к высокому, доложил:
— Черепно-мозговая, а у второго, похоже, шея сломана, с третьим — не понял что, но тоже не дышит.
— А шустро братцы-бандиты с ювелиркой-то расправились, — высокий кивнул на усыпанный стеклом пол в зале магазина и множество брошенных за ненадобностью футляров из-под украшений.
— Опыт, — усмехнулся Вася-Кот. — Это тебе не лозунги придумывать и тактику революционной борьбы отрабатывать…
— Смеешься? — поднял брови высокий, но продолжить дискуссию не успел.
Из-за угла, из маленького кривенького и узкого переулка вдруг зачастили гулкие, раскатистые и какие-то особенно слышимые в тишине замершего города выстрелы. Вася-Кот, среагировав мгновенно, толкнул высокого к магазину, убирая с открытого места.
— А это уже серьезно, — проговорил высокий. — Думаешь, это бандиты на \"ликвидаторов\" напоролись?
— Если и напоролись, то не на \"ликвидаторов\", — возразил Вася-Кот, доставая из-за пояса показавшийся огромным в его небольших руках, армейского образца пистолет. — Звук выстрелов не тот. Не пистолеты, не автоматы их. Совсем ни на что не похоже…
— Совсем-совсем? — иронично уточнил высокий.
— Ну, если я скажу, что так вот палили из снайперских винтовок, то ты мне поверишь?
— Могу и поверить, — неожиданно согласился высокий.
— Так вот, на снайперки этот звук тоже не похож, — ехидно резюмировал Вася-Кот, слегка выглядывая из-за небольшого выступа, за который крепилась стальная рама большой магазинной витрины.
Высокий задумчиво почесал затылок, сдвинув на лоб кепочку. Выходило, что вернувшийся в штаб утренний гонец не так уж и неправ? Появилась в городе непонятная, третья сила? Тогда почему бы не допустить, что и командует ими разбитная девица, с подачи штаба устроившая Варфоломеевскую ночь, вернее, утро, электронным коммуникациям города. Вот только место и время для размышлений высокий выбрал не самое удачное.
Зашуршали по асфальту подошвы, загремели каблуки, и из переулочка к разбитой витрине ювелирного магазина быстрым шагом вывели троих, с разбитыми в кровь лицами, в сильно разодранной одежде, с бессильно повисшими руками, но внимательный взгляд Васи-Кота зацепил среди лохмотьев одного из конвоируемых блеск толстой золотой цепочки. Да и на пальцах другого, которыми тот пытался зажать сильно кровоточащую рану на лбу, отливались жирным желтым цветом перстни.
А вот пятерка бойцов, прикладами длинных винтовок гнавшая избитых бандитов, выглядела, как с исторического, живописного полотна. Высокие сапоги, серо-зеленые, длинные шинели, помятые и грязноватые, выглядевшие совсем не декоративными, с маленькими, непонятными погончиками, сдвинутые на лоб картузы с непонятной овальной кокардой, туго набитые, но совсем небольшие заплечные мешки. И — усталые, но довольные лица делающих нужную, пусть и не всегда любимую, работу людей.
Бросив взгляд на замерших у стены высокого и его спутника, мгновенно спрятавшего пистолет под куртку, стрелки подпихнули вплотную к витрине избитых бандитов и сами выстроились напротив короткой, но привычной шеренгой.
— Вы чего решили-то тут… — попробовал заговорить один из бандитов, но тут же умолк, перебитый негромкой, но внятной командой: \"Штыки… примкнуть!\"
Сверкнули непонятно откуда появившиеся узкие трехгранные лезвия, украсив собой стволы винтовок.
\"На ру-ку!\"
Приклад к правому бедру, левой, вытянутой рукой за цевье.
\"Коли!\"
Шаг вперед, удар в застывшего в шоке бандита, резкий проворот штыка в ране, шаг назад, приклад к бедру.
Старший в этом небольшом подразделении скомандовал спокойно:
— Штыки протереть, оружие осмотреть, можно и покурить…
А сам направился к остолбеневшим, шокированным, наверное, не меньше бандитов, Бродяге и Васе-Коту.
— Вы бы, граждане, шли домой, — посоветовал он, останавливаясь рядом и доставая из кармана шинели пачку обыкновенных, современных сигарет и разовую зажигалку. — Видите, дела-то какие творятся?
— А эти-то… — смог только кивнуть на заколотых бандитов высокий.
— Мародеры, — развел руками старший. — Говорят, с пацанами тут сцепились с какими-то, ну, да ладно бы драка, да еще по идейным мотивам. А эти в магазин полезли, добро выносить, пока хозяев нет. А потом — прямо на нас и рванули со всей скорости. Вот, кто уцелел, сюда и привели, приговор исполнить.
— А штыками-то зачем? — поинтересовался Вася-Кот, быстрее высокого адаптировавшийся к происшествию.
— Ну, а чего ж на гниль всякую патроны-то губить? — как-то по-крестьянски рассудительно сказал старший. — Да и маловато у вас тут патронов-то наших, пригодятся в другом деле.
И никогда не бывавший в деревне, разве что выезжавший в пригородный лес по грибы в далекие юношеские годы, не видевший живьем крестьянского труда Бродяга неожиданно для самого себя представил, как старший, в изгвазданных глиной сапогах, помятом рабочем пиджачке и старинной застиранной косоворотке сидит сбоку на телеге, свесив ноги, и скручивает из газетной бумаги самокрутку.
— Так что, идите, граждане, домой, — повторил старший, половчее перехватывая винтовку и выпуская дым изо рта. — В такое время дома спокойнее…
Уже пришедшие в себя Бродяга и Вася-Кот переглянулись, вспомнив об одном и том же, и Вася-Кот, осторожненько так, будто бутылку нелегальной водки из-под полы показывая потенциальному покупателю за спиной \"ликвидаторского\" патруля, спросил:
— А вот командиром-то у вас кто? говорят, баба какая-то или девка…
— Командиром у нас Андрей Васильевич Крылов, — сурово глянул на разговорившегося Васю-Кота старший, — давно уж, как он командует, восьмой год пошел. А вы прощевайте, граждане, пора нам…
Старший подошел к своим стрелкам, уже обтеревшим от крови штыки и успешно приканчиваюшим сигаретки, национализированные в ресторане \"Меридиан\". Команд на построение и движение он не отдавал, но стрелки сами дружно затоптали окурки, закинули на плечи свои длинные винтовки и коротенькой колонной, не в ногу, отправились туда, откуда и появились.
— Да, Вася-Кот, — провожая бойцов взглядом, сказал Бродяга. — Наши-то боевички не чета этим солдатам. С ними-то, пожалуй, и \"ликвидаторы\" не сравнятся.
— Уже попробовали сравниться, — сделал правильный вывод Вася-Кот. — Вот только — откуда такие в нашем городе взялись, прям, как из исторического фильма… костюмированного…
На улицах