— Да мы… это… в школе еще, — растерялся Пан, — ну, «Бунт машин» советского графа…
— Тьфу, как можно было забыть, — засмеялся над собой Мишин. — Да хоть бы и помнил, вряд ли догадался бы слово это сказать… Рукопожатие тебе, Пан, перед строем с занесением в личное дело. Ну, а если серьезно, ты здорово, очень здорово! сейчас мне помог, хоть и несознательно. Ладно, пойдем руки мыть и — на обед, а то я уж тут проголодался из себя зверя изображать…
… Усадив Пана за «офицерский» столик в дальнем углу банкетного зала, где официантов изображали те же солидные дядьки в возрасте за сорок, что утром орудовали на раздаче для рядовых и сержантов, капитан, не задумываясь, заказал для обоих борщ со сметаной, отбивные с гречкой и компот. Но покушать по-человечески они не успели.
Первым в столовую влетел абсолютно расхристанный, взъерошенный и бледный солдатик с патрульной повязкой на рукаве. Он выскочил почти на середину зала и несколько секунд пытался о чем-то сказать, взволнованно открывая и закрывая рот. Но его опередил вошедший следом старший сержант Успенский, как всегда ладно одетый, аккуратно причесанный, распространяющий вокруг, ощутимую чуть ли не физически, уверенность в себе, силу и благожелательное спокойствие.
— Товарищи офицеры! — гаркнул он. — По гарнизону объявлена боевая тревога. По коду «Сирень». Всем предписано немедленно занять места согласно боевого расписания.
В возникшей суматохе Успенский протолкался мимо идущих ему навстречу офицеров и старшин к столику капитана Мишина и Пана.
— Настя передала, Пал Сергеич, что какие-то махновцы прорвались к городу, — сказал он, даже не присаживаясь. — Их где-то полк или поменьше побольше, с техникой. Идут почти точно на расположение батальона.
— Вот и покушали, — вздохнул капитан, откладывая в сторону ложку. — Ждите меня в машине, вы ведь свою-то так в батальон еще и не отогнали?
* * *
Пан никогда не думал, каким будет его первый бой. Оказалось, совсем похожим на обычную учебно-боевую тренировку. Ну, кроме самого начала, конечно, когда они с капитаном Мишиным с сержантом Успенским влетели на «козлике» в расположение батальона.
Бросив машину возле штабной палатки, они разделились, капитан, как и положено, ушел к комбату, а бойцы поспешили к казарме, в оружейку.
— Ваши уже на место побежали, — встретил их старшина Хват, занявший привычное при тревоге место рядом с оружием. — Хватайте свои причиндалы, догоняйте…
— Волчок взвод повел? — спросил Успенский.
— А кто ж еще, ты ведь у нас официально откомандированный, — ответил Хват.
— Тогда, раз меня все равно нету официально, подкинь нам на двоих десяток гранатометов… — попросил Успенский.
— А пушку выделить не надо ли? — язвительно поинтересовался старшина, но гранатометы из дальнего угла оружейки вытащил и по пяток зарядов к ним тоже.
В это время Пан, повесив на плечо свою токаревскую самозарядку в снайперском исполнении, набивал карманы патронами, одновременно стараясь набрать побольше винтовочных и пистолетных к «семену».
— Жадный какой, — посетовал старшина, наблюдая за Паном. — Возьми-ка лучше гранатную сумку, туда и заряды уложишь, и патронов побольше поместится, чем в карманах-то…
Через пару минут, отягощенные гранатными сумками, касками, противогазами, обвешанные винтовками и гранатометами, бойцы выскочили из казармы.
— Теперь поднажмем, — сказал Успенский, устремляясь к взрезанному по тревоге проходу в проволочном ограждении территории.
И поднажали.
Третий взвод четвертой роты занимал по оборонительному расписанию самый дальний край развалин, за шоссе, и был последним на правом крае батальонного расположения. Потому и бежать пришлось долго. Сначала — сломя голову, почти не глядя под ноги, до начала пригородных руин, потом — внимательными, короткими перебежками, прячась за бетонными обломками стен, остовами бывших зданий. Вот тут Пан порадовался, что Волчок гонял его на тренировки именно в эти места. Ориентироваться среди знакомых развалин было легко, и уже через десяток минут он хлопнулся на живот неподалеку от лежки замещающего Успенского сержанта Волкова.
— Успели-таки, — проворчал сержант, оглядываясь на шум, — я думал, там, в городе, и отсидитесь…
— Сам Мишин с нами прилетел птицей, — позволил себе выдать «военную тайну» Пан. — Тебе вот, Вещий, велел гранатомет передать с зарядами, он сам на свою лежку пошел.
— За подарочек спасибо, — отозвался Волчок. — Давай, дуй на свое место и следи внимательнее, что б в обход кто не сунулся.
— Есть.
Пан подхватил полегчавшую сумку с патронами и через пару минут уже пристраивался у остатков кирпичной стены, вглядываясь в происходящее на переднем крае. Как снайпер, Пан располагался позади линии импровизированных окопов, точнее, лёжек среди развалин, занятых бойцами третьего взвода. Сразу за развалинами открывался обширный пустырь, заросший каким-то чертополохом, высохшим, но продолжающим намертво стоять, возвышаясь над землей тонкими прутиками. На едва видимом простым глазом краю пустыря едва заметно что-то шевелилось, перемещалось, слышались глухие взревывания двигателей, пощелкивали сухие винтовочные выстрелы.
Выставив в том направлении ствол своей снайперки, Пан приник к окуляру прицела.
На дальнем от него краю пустыря, постепенно опускающегося в пологой, длинный овраг, шевелились чуть приметные бронемашины знакомой по учебным таблицам формы. «Бредли» их кажется, называют», — вспомнил Пан. Среди бронемашин сидели на коленях и лежали десятки солдат в узнаваемой, но пока еще непривычной Пану форме противника. Все они находились далеко за зоной действия штурмгеверов, и хоть токаревская винтовка позволяла добить на такое расстояние, Пан решил не спешить. Тревожащий огонь в задачу снайперов никогда не входил, ну, без особого на то приказа, а открывать свою основную лежку до начала боя было бы неразумно.
Не торопясь распихивая принесенные в сумке патроны налево и направо от себя, Пан продолжал посматривать через оптику в сторону пустыря, с удивлением примечая, как это все похоже на тренировочные бои, раз-два в неделю устраиваемые в учебке, когда одна половина курсантов изображала из себя атакующую сторону, а другая «держала» оборону.
От ближних к Пану стрелковых ячеек доносились негромкие голоса солдат, тоже обустраивающихся поудобнее на битом камне и среди торчащей отовсюду металлической арматуры. Ребята легонько, беззлобно переругивались, подшучивали друг над другом, помогая расположиться товарищам понезаметнее со стороны.
Неожиданно чуть позади раздались легкие, скачущие шаги, и возле Пана, схватившегося за пистолет, появился взводный, старший сержант Успенский.
— Неплохо ты освоился, — сказал он, присаживаясь на корточки и оглядывая лежку бойца. — Запасные позиции далеко?
— Вон, там и там… ну и позади еще парочка, — показал рукой Пан, на развалины, среди которых вряд ли можно было с первого взгляда найти подготовленные запасливым новичком запасные лежки.
— Молодец, — скупо похвалил Успенский. — Учти, перед тобой ребята обстрелянные, а вот левее — новички, поглядывай туда почаще. Ну, и не трусь. В таких укрытиях воевать одно удовольствие.
— Да я и не трушу, — сказал Пан.
— Знаю, — согласился с ним старший сержант. — Все равно мандраж пробирает, первый бой или двадцать пятый… Ладно, пошел на свое место.
Пан хотел было помахать рукой вслед передвигающемуся короткими перебежками Успенскому, но потом передумал. Все равно тот не видит.
Просто так полеживать и посматривать на дальний край пустыря пришлось недолго. Минут через десять пятерка броневиков выкатила с края оврага и двинулась, постреливая, в направлении шоссе, подставляя Пану свои левые борта. Следом за броневиками двинулась и пехота, грамотно, короткими перебежками, распавшись на боевые двойки. «А их-то почти как нас учили», — подумал Пан, не сообразив, что тактика наступательного и оборонительного, на уровне взвода и роты, боя в любой стране мира практически одинакова и узнаваемость её зависит только от выучки и слаженности личного состава.
Батальонные штурмгеверы помалкивали, лишь изредка вступали в дело ручные пулеметы, не позволяющие противнику быстро и легко пересечь пустырь, но, когда броневики, быстро преодолев пустырь, приблизились на расстояние гранатометного выстрела, из трех-четырех укрытий в их сторону потянулись дымные следы от выпущенных зарядов. Броневички попытались сманеврировать, но для двух машин расстояние оказалось слишком мало, и гранаты разорвались ударившись практически в лоб. Одна машина почему-то загорелась ярким, коптящим пламенем, из ее люков начали выбрасываться на землю солдаты, вторая просто остановилась, прекратив стрелять…
Двигающиеся за броневиками солдаты ускорились. Пан приложился к оптике, выбирая себе первую боевую цель… «Офицеры, унтер-офицеры, пулеметчики и минометчики, и только уже потом, когда больше совсем делать нечего будет, рядовой состав», — как заезженная пластинка, звучал у него в голове голос инструктора. Позади второй разреженной цепочки перебегающих с места на место солдат, так же часто припадая к земле и изредка вскидываясь над пустырем, что бы оглядеться, двигался рослый, упитанный мужчина в простом полевом мундире со странной расцветкой камуфляжа и бронзовой «шпалой» на пристегнутом к плечу полевом погончике.
Пан, сопровождая движения цели через прицел, дождался, когда офицер приподнимется перед очередным броском вперед, задержал дыхание и плавно выбрал спуск…
Тут же, не выясняя результатов своего выстрела, снайпер откатился в сторону от лежки и замер, уткнувшись носом в щебенку. Полежав так с полминуты и сообразив, что за беспорядочной стрельбой, ведущейся с обеих сторон, никто не заметил его выстрела, Пан осторожно, на четвереньках, сместился на вторую лежку, и только оттуда посмотрел в сторону бывшей цели.
Офицер лежал, уткнувшись головой заросли бурьяна, и не шевелился. Но — теперь уже другой, с похожей, но более светлой полоской на погончике, о чем-то кричал солдатам. Второй офицер располагался гораздо дальше, почти у самого шоссе, и Пан приготовился потратить на него больше патронов.
Почему-то все это слишком напоминало учебу, даже посвистывающие в стороне шальные пули. И было совсем не страшно, хоть и неприятно думать о том, что кому-то ты несешь смерть, а кто-то несет её тебе Но думать о таких вещах уже было некогда, надо было делать то, чему его учили долгих полгода на «материке» и такие короткие две недели здесь…
Наверное, хорошо учили, потому как и вторую цель Пан одолел с первого же выстрела. И опять никто на это не обратил внимания, — вокруг офицера то и дело спотыкались и падали раненные и убитые солдаты, попавшие под огонь батальонных штурмгеверов.
Уцелевшие после первого гранатометного залпа броневики теперь уже старались держаться подальше и маневрировать поэнергичнее, что бы избежать очередной гранаты, а пехота, поддерживаемая их пулеметным огнем, все приближалась и приближалась к позициям батальона. И Пан пытался понять, почему же комбат не выпускает на пустырь бронетехнику, почему не работают крупнокалиберные пулеметы, как вдруг, краем глаза заметил, что справа от него, из развалин выскакивают рослые чужие солдаты, вооруженные длинными винтовками совсем незнакомого образца…
Пан успел выпустить в сторону развалин дымную, красную ракету, привлекая внимание своих товарищей и командиров на атаку с фланга, а потом просто начал стрелять, стараясь задержать продвижение вражеских солдат к своей позиции. Почти не целясь, выпуская пулю за пулей, лихорадочно перезаряжая винтовку и думая, успеет ли он выпустить полную обойму до тех пор, пока они добегут до него. Но тут же, в унисон его выстрелам, раздались хлесткие, бойкие очереди штурмгеверов из передних ячеек. Бойцы заметили атакующих с фланга…
Нападавшие залегли, беспорядочно и отчаянно отстреливаясь. О продолжении атаки они уже и не думали, очень уж кусачим оказался слаженный огонь штурмгеверов. А через пару минут возле лежки Пана с размаху приземлился на живот сам Успенский. Следом за ним вокруг Пана попадали с разбега еще четверо солдат.
— Что тут у тебя? — спокойно, будто подошел чтобы вместе покурить, спросил старший сержант.
— Вылезли оттуда в самый разгар, — сказал Пан, покрепче вцепляясь в винтовку, что бы незаметно было, как дрожат у него руки.
— Много?
— Когда выбегали, человек двадцать-тридцать было, — припомнил Пан. — Ну, а пока подошли ближе…
— Понятно, — Успенский кивнул. — Во время ты, молодец.
И просигналил жестом пришедшим с ним ребятам, что б оттянулись правее, прикрывая взводный и ротный тыл.
— Держись тут, скоро все кончится, — попросил Успенский, вскакивая и быстрым броском скрываясь за обломком стены.
Старший сержант знал, о чем говорил. Не успел он и ста метров отбежать от лежки снайпера, как из овражка за пустырем поднялась вторая, хоть и малочисленная, но компактная волна атакующих. И тут же уцелевшие броневики повернули к центру обороны, к шоссе, плотная группа второй волны устремилась туда же, а вражеские солдаты на флангах просто залегли, изредка постреливая по укрытиям бойцов штурмового батальона.
А потом Пан, засмотревшись на атакующих, прозевал момент, как взревела двигателями сосредоточенная слева, на фланге, вся бронетехника батальона, как медленно, угрожающе и неотвратимо, поползли на пустырь, непрерывно стреляя, бронетранспортеры и броневики. И тут же, по единому сигналу, заревели крупнокалиберные пулеметы, и заухали разрывы мин среди атакующих…
От шума, грохота выстрелов, криков раненных и умирающих вражеских солдат на несколько минут заложило уши, а когда Пан смог уже нормально соображать, видеть и слышать, оказалось, что бой окончен. Чадно горели уцелевшие после первой атаки броневички, затихли выстрелы с обеих сторон, и только громкий, усиленный динамиками, голос капитана Мишина зло выговаривал какие-то иностранные слова.
«Прекратить огонь! Всем уцелевшим встать с поднятыми руками и собраться на шоссе. Тем, кто не может подняться, отбросить подальше от себя оружие и держать на виду руки. Исполнившим эти требования будет сохранена жизнь».
И враги по одному, по двое, а потом и целыми группами, начали подыматься с земли. С опаской, ожидая подвоха, потом все смелее и смелее выходили они на шоссе с положенными на затылок ладонями…
… Когда капитан Мишин добрался до правого фланга, Пан успел собрать все разложенные перед боем по земле патроны, ссыпать их в гранатную сумку, помахать рукой уходящим бойцам из передовых ячеек, мол, догоню, идите без меня, и теперь перочинным ножом вырезал на ложе «токаревки» вторую зарубку. Закончив с ней, задумался, стоит ли вырезать еще две, за убитого мародера и мотоциклиста, потом решил, что это будет не совсем честно. Ведь он убил их не в бою, а мотоциклиста и вовсе из пистолета. «Просто надо держать в уме общий счет, а уж винтовке отдать только её», — подумал Пан.
— Ага, Пан! — обрадовался капитан Мишин, и снайпер заметил что, судя по комбинезону, капитан не отсиживался в штабе а успел поползать по развалинам во время боя. — Цел? Все нормально?
Пан кивнул, забыв встать и поприветствовать начальство, но и капитан Мишин не был строгим поборником выполнения устава в боевой, а особенно — послебоевой обстановке.
— Тут, ребята сказали, воины с какими-то необычными винтовками были? — спросил капитан.
— Вот там, что осталось, лежит, — кивнул на развалины Пан. — А вам винтовки нужны?
— Да посмотреть-то надо обязательно, что там такого нового или, может, наоборот, очень старого, — сказал Мишин.
Пан аккуратно отложил снайперку и достал из кобуры «семена».
— Пойдемте, Пал Сергеич, поглядим…
… - Ты сколько сегодня зарубок сделал, Пан? — спросил капитан, уже подобравший чужую винтовку и теперь просто осматривающий трупы солдат.
— Две, товарищ капитан, — ответил Пан и пояснил: — Еще когда первая волна пошла, двух офицеров, вроде бы, положил…
— Вроде бы, офицеров или, вроде бы, положил? — уточнил Мишин.
— Вроде бы, офицеров, — отозвался Пан. — Я в их значках пока еще не очень, до этого только на картинках видел…
— Ну, можешь еще три зарубки резать, — сказал Мишин. — Вот за этого, этого и вот того, что ближе всех к тебе подобрался…
— Да я по этим-то, и не целясь почти, палил, — смущенно сказал Пан. — Тут любой бы попал, а зарубки, вроде, только за снайперскую стрельбу полагаются…
— Руби-руби, не привередничай, — как бы разрешил капитан. — Эти-то точно твои, я дырки от токаревской от других отличу. А то что любой бы попал, тут ты прав. Но попал-то ты, вот и «заруби» их на винтовке.
— Хорошо, дома уже сделаю, в казарме, — улыбнулся Пан.
— Вот и ладно, а пока, подцепи-ка с собой еще одно их ружьишко…
Пан оглянулся, капитан уже повесил на каждое плечо по винтовке, одну закрепил на груди, перекинув ремень через шею, и теперь просил, что б и Пан взял с собой чужой ствол.
— Зачем вам столько? — удивился снайпер, выполняя просьбу особиста.
— Как это — зачем? Я у них таких винтовок пока не встречал, похоже, новенькое что-то, значит, в штаб армии обязательно затребуют, — начал перечислять Мишин. — По нашей, особистской линии — отдельно, комбату тоже надо бы оставить, пусть посмотрит, с чем дело иметь придется. Вот так я сам без экземплярчика и останусь, как тот сапожник без сапог.
Они уже не таясь, как было перед боем, двинулись в расположение батальона, по пути прихватив пановскую сумку с остатками боезапаса.
— А кто это был-то, Пал Сергеич? — спросил Пан, когда они пересекали шоссе, на котором уже сидели, потеснее прижавшись друг другу сотен пять пленных, в основном, в грязных гимнастерках, уставшие, с испуганными, тревожными глазами.
— Да остатки какой-то части недобитые, — сказал Мишин. — Похоже, сумели после нашего прорыва собраться с силами, решили, что раз город не штурмовали, то и войск там должно быть немного, вот и попробовали прорваться…
— Глупо ж в городе прятаться, — сказал Пан.
— Ну, это смотря как посмотреть, — не согласился особист. — Если бы местные пособили, да все тихо, без особого шума прошло, то где ж еще прятаться, как не среди людей? А может, они вообще прятаться и не думали, а город обратно в свои руки взять хотели?
— Одним полком — целый город? — недоверчиво покачал головой Пан. — Лихие у них командиры…
— Лихие, не лихие, а бывало на Западе, что и меньшими силами атаковали… Вот только здесь такой номер не прошел.
Так, переговариваясь, они потихоньку добрели до штаба батальона, который жужжал, как улей. Из палатки то и дело выбегали офицеры и старшины, кто-то громко кричал, его перебивали, на несколько секунд устанавливалась тишина и опять заводился горячий разговор.
— Спасибо, Пан, — принимая от снайпера чужую винтовку, сказал Мишин. — Я сюда, а ты пока отдыхай. Завтра с утра, если срочных дел не объявится, опять будем с мулаткой работать…
— Есть, — козырнул Пан, с удивлением подумавший, что за час с небольшим боя забыл и про утренний спектакль у капитана, и про свои недавние ночные приключения…
* * *
Вернувшийся в комендатуру уже ближе к полуночи, уставший, но в бодром, приподнятом настроении, капитан Мишин заглянул к себе в кабинет, в расчете просто выполнить формальность перед отходом ко сну, но к удивлению своему застал в приемной Настю, перебирающую какие-то бумаги.
— Как там, товарищ капитан? — спросила она, намекая на судьбу своего батальона.
— Отбились, да еще пятьсот с лишком пленных взяли, — ответил капитан. — Потери в пределах нормы, двадцать семь человек, но, как на грех, все из новичков. Тяжелых раненых нет. Так что, можешь спать спокойно. И чего ты так засиделась? Ведь давно уже обо всем знала…
— «Не корысти ради…», — вспомнила Настя строчку из популярного перед войной сатирического романа. — Вам срочная телефонограмма и шифровка. Из Москвы.
— Вот не было печали, — отозвался капитан, — давай, что ли…
Настя протянула ему два листа бумаги и специальный бланк от радистов, в котором капитан отметил время личного получения шифровки и вернул его Насте.
Расположившись в кабинете за рабочим, широким столом, Мишин сперва прочитал телефонограмму, записанную аккуратным почерком Насти. Содержание было странным, но к странностям руководства за время своей работы капитан привык.
«Немедленно по получении настоящей телефонограммы, обеспечить взятие проб крови у всех задержанных на объекте «Бордель» во время вчерашней операции. Под личную ответственность обеспечить сохранность проб крови до прибытия из Москвы личного представителя Генерального комиссара госбезопасности. Срок прибытия будет вам сообщен дополнительно». Далее шли: гриф совсекретно, обязательные входящие-исходящие, фамилии передавшего и получившей, дата-время и введенный недавно индекс подотчетности. Еще не привыкший к этому буквенно-цифровому шифру, Мишин погремел ключами сейфа и достал листок с расшифровкой. О-го-го! телефонограмма эта шла прямиком из приемной того самого Генерального комиссара, который еще и зампредседателя Совета Министров, и зампредседателя Государственного Комитета Обороны, и зампредседателя Верховного Совета. Первый человек в стране, потому как действительно первого уже и человеком-то назвать язык не поворачивается, одно слово — Хозяин, а этот при нем первый человек.
«Ой-ёй-ёй, — почесал в затылке Мишин. — К чему бы такая честь? не иначе — быть беде, как там у Грибоедова-то было — «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь…»
Вот с чего именно этот первый человек проявил такой интерес к непонятной до сих пор «Мартышке», капитан Мишин не сообразить не мог. Кажется, после разговоров с Паном и Успенским, во время звонка в Москву, он не высказал ничего, кроме странности этого случая и желания поработать над ним. Выходит, такими странностями уже давно на самом верху интересуются, иначе не было бы такой молниеносной и конкретной реакции?
«Ладно, отложим, вернее, дадим распоряжения и отложим», — капитан снял телефонную трубку и позвонил в госпиталь. Дежурная бригада заканчивала работу, новая еще не приступила, но была уже на месте. Добравшись до нового дежурного хирурга, капитан затребовал, что бы через пятнадцать, максимум, двадцать минут у него в кабинете были пробы крови всех задержанных по литерам от А8 до Б3. Намек врача, что проще и спокойнее это все будет сделать с утра, Мишин не понял, а врачу прямым текстом высказал, что к утру кто-то из военного врача может превратиться в деревенского фельдшера в костромской глубинке.
— Вообщем, так, повторять не буду, но через десять! да, уже через десять минут у меня на столе должно быть по две пробы от каждого задержанного! Одна для анализов, вторая — контрольная! — уже на повышенных тонах закончил разговор Мишин. — Охрана предупреждена! Выполнять!
Тут же капитан перезвонил начальнику охраны задержанных, старому не годами, а стажем на этом поприще, лейтенанту Воробьеву.
— Вот какое дело, Воробей, сейчас придет к тебе врач, один или с фельдшером, брать кровь у задержанных, — рассказал Мишин. — Присмотри, что б, во-первых, у всех взяли по две пробы. Зачем это нужно, кому — у тебя один ответ: так начальство велело. Во-вторых, будь настороже, не обещаю, но могут твои подопечные какой-нибудь фортель выкинуть, так что действуй с ними, как с особо опасными категории ССП («склонен к сопротивлению и побегу»).
— Понял, Пал Сергеич, — ответил Воробьев, зная, что понапрасну Мишин пугать не будет, но и перестраховаться капитан любит, что б в случае чего не оказаться крайним из-за невыполнения простой формальности. — Попьем с них кровушку, как по медицине положено, без эксцессов.
— Надеюсь, — буркнул капитан, возвращая трубку на место.
Теперь предстояла долгая и муторная расшифровка радиограммы, которая была «закрыта» личным, для особых случаев, шифром капитана, знали который только он и отправитель. Впрочем, нужно все-таки сначала дождаться крови от этих задержанных, что бы уж после этого отпустить Настю и запереться в одиночестве в кабинете, без помех расшифровать и прочитать что-то чрезвычайно деликатное, раз его даже не пустили в общем порядке, через шифровальный, десятки раз проверенный отдел.
… Грохот металлической двери уже давно не раздражал ни надсмотрщика, ни главного тюремщика гарнизона. Он был привычек, как для иных людей привычен звон чайной ложечки о края стакана, или легкий скрип несмазанных петлей на форточке, открываемой и закрываемой десятки раз на дню. Вот только врач, молодой и немного еще бестолковый по молодости Владлен Ильич Самсонов, после института получивший, как отличный хирург, сразу две маленькие звездочки на погоны и направление в действующую армию, только он морщился, кривился, качал укоризненно головой. Ну, еще бы, в диковинку ему и тесные, почти без освещения камеры, и помятые, с потухшим взглядом люди, и параши, пованивающие порой так, что глаза щипало.
— Как же здесь работать? темнота-то какая! — возмущался он, косясь на блеклые синеватые лампочки над входом, горящие, согласно инструкции, по ночам.
— А мы сейчас фонарь сообразим, — отвечал Воробьев.
И тут же возле нар с лежащим по ночному времени задержанным появлялся третий надзиратель, с фонарем. Доктор опять качал головой, но шприцом орудовал ловко, чувствовалось, что руку набил давно, еще во время учебы, когда подрабатывал в больницах медбратом, и потом, проходя стажировку, на которой старшие и по стажу, и по должности врачи беспощадно эксплуатировали младших черновыми и рутинными работами.
По наитию ли, или просто для собственного разнообразия, Воробьев после посещения мужской части задержанных в борделе, женскую половину начал с «особой» персоны, мулатки, за которой Мишин велел особо приглядывать с самого начала, а после первого же допроса, перед шальной атакой на город каких-то местных недобитых партизан, так и вообще распорядился содержать в строгой «форме номер два».
Вошедший под бесконечный скрип двери в маленькую, два на два, камеру вслед за надзирателем, доктор ошарашено оглянулся на Воробьева, продолжавшего стоять в дверях, потому как внутри места почти уже и не было.
— Кто же такое позволил? — у Владлена Ильича от возмущения даже слов-то не нашлось, кроме таких, обыденных и тривиально-интеллигентских.
Мулатка в уже несвежей коротенькой юбочке и блузке облегающей её торс стояла возле стены в позе распятого Христа. Лодыжки её обхватывали толстые кольца ножных кандалов, намертво прикрепленных к стене, руки навису поддерживались наручниками, так же вмурованными в серый бетон.
— Это же форменное издевательство над человеком! — продолжил было лейтенант медицинской службы.
— Вы, доктор, свое дело делайте, а я буду свое делать, — проворчал недовольно Воробьев.
— Я обязательно доложу вашему начальству, я до коменданта города дойду, — изливал душу Самсонов, сам не понимая, зачем ввязался в эту словесную перепалку, но, начав, теперь уже удержаться не смог.
Воробьев промолчал, не желая портить отношения с врачом, может, еще и самому пригодится, но тут доктор сделал из ряда вон выходящую вещь. Обратился прямо к узнице со словами:
— Девушка, как вы себя чувствуете? Вам плохо? Я могу вам помочь…
Лейтенант не успел закончить речь, как показавшийся на первый взгляд сухим стручком Воробьев с неожиданной силой, одним движением, вытащил его в коридор, с лязгом прихлопнув дверь. Прислонив опешившего доктора к стене, главный тюремщик внятно, как ребенку или больному сказал:
— Я тебя предупреждал. С задержанными не говорить. На их вопросы не отвечать. С надзирателями при задержанных не общаться. Теперь я вынужден вместе с тобой пойти к капитану государственной безопасности Мишину, что бы он принял решение. Оставить тебя здесь, — Воробьев кивнул на дверь камеры, — или сразу ликвидировать.
Ошалевший от предполагаемой кары за такие невинные слова доктор почувствовал, как у него подгибаются колени. Но — не зря же говорят, что ответственности без вины не бывает. В самом деле, нарушил доктор инструкцию главного тюремщика, а стало быть, в глубине души чувствовал себя виноватым. Вот потому и перепугался не на шутку.
— А теперь — работайте, доктор, — любезнейшим тоном окончил Воробьев, вновь заставив врача передернуться, теперь уже от скрипа открываемой двери.
В этот раз, то ли с перепуга, то ли еще по какой причине, Владлен Ильич долго не мог добраться до вены несчастной мулатки, а когда, испробовав аж две иглы, все-таки сумел проколоть её необычайно прочную кожу, то из вены в шприц потекла непонятная сине-голубая жидкость. Совершенно сбитый с толку доктор с большим трудом смог добыть из равнодушно взирающей куда-то мимо него девушки полкубика синей крови.
Внимательно наблюдающий за действиями врача Воробьев внятно хмыкнул и сказал куда-то в коридор:
— Понятно, так и доложим.
Но настаивать на заборе полных двух кубиков, как это было с предыдущими задержанными, не стал, а жестом предложил врачу двигаться дальше…
… Ровно через двадцать одну минуту с момента его звонка в госпиталь, на пороге кабинета капитана Мишина появился врач, но почему-то не один, а в сопровождении Воробьева. И вид у обоих был несколько потрясенный, что по доктору читалось легко, а вот растерянность старшего лейтенанта госбезопасности мог понять только опытный оперативник.
— А ты-то что пришел, Иваныч? — для разрядки поинтересовался Мишин, пока доктор выставлял на стол нумерованные пробирки с пробами.
— Сам увидишь, поймешь, — коротко, но совсем невежливо ответил Воробьев.
«Вот дела какие, — огорчился капитан. — Одни проблемы с этим борделем, да с мулаткой. И как меня угораздило ввязаться…»
— Это всё, — нервно сказал доктор, доставая из саквояжа вслед за последней пробиркой список задержанных с пометками у кого какая по номеру проба взята, — это всё хранится не более шести часов до анализа, потом надо будет повторить.
Самсонов гулко сглотнул слюну, в этот момент капитан и обратил внимание на пробирочку с бледной сине-голубой жидкостью. Он взял её в руки, встряхнул. Жидкость цвет не поменяла. Мишин вопросительно посмотрел на старого тюремщика.
— При мне набирал, — кивнул тот. — Остальные — тоже, правда, с этой, которая у нас по второй форме висит, сначала разговаривать пытался…
— Зачем? — не понял Мишин.
— Пожалел, я так думаю, — пожал плечами Воробьев.
— Так обращаться с женщиной… — дрожащим, но решительным голосом начал Самсонов.
Мишин покачал головой и показал ему пробирку с синей жидкостью.
— Пусть не женщиной, — запнулся врач, — но с человеком… или не человеком…
— Как она? — уже не обращая внимания на доктора, спросил Мишин у тюремщика.
— Так же, как и в первое время, — пожал тот плечами, — спокойно. И забор крови прошел тихо, без сопротивления и разговоров с её стороны.
— С другими какие-то недоразумения были?
— Номера шестой и девятый отказались добровольно кровь сдать, — ответил Воробьев. — Пришлось фиксировать, но кровь у них нормальная, в смысле, красная. Да и девка одна, номер двенадцать, орала, что боится. В самом деле чуть сознания не лишилась. Но и это — в норме.
— Садитесь, оба, — приказал Мишин, указывая на стулья у маленького столика, но кормить-поить гостей он не собирался, а достал из сейфа пару бланков строгой отчетности и выложил их перед врачом и тюремщиком. — Заполняйте.
— Ой-ёй-ёй… — только и проговорил Воробьев, увидев форму расписки о неразглашении. — А я такую один раз только и подписывал, да и давно это было…
— А что тут писать? — убитым голосом спросил совершенно растерявшийся доктор.
— Все, что требуется, — пояснил Мишин, — я, такой-то такой-то, дальше там текст впечатан уже, читаете, подписываете, ставите дату и время.
Воробьев, не читая, быстро заполнил бланк, расписался, уточнив у капитана текущее время, и отдал свой лист под недоуменным взглядом доктора.
— Я таких бумаг уже столько наподписывал, что при желании на три высших меры накрутить можно, если я даже во сне вспоминать про них буду, — сказал Воробьев. — А тебе это в диковинку, вот и читай внимательно, там лишнего не написано. Всякое лыко в строку…
Доктор читал утомительно долго, постоянно возвращаясь к уже прочитанному, тяжко вздыхая, наконец-то, взял перо, вписал свою фамилию, расписался и жалко улыбнулся, протягивая лист Мишину.
Капитан тоже вздохнул, ну, вот не было у него сейчас никакого желания проводить профилактическую работу с еще не привыкшим к армейским порядкам врачом, человеком, судя по всему, хорошим, но упорно не понимающим, что не все люди такие же хорошие и желают друг другу добра.
— Идите, — стараясь не смотреть на него, выговорил Мишин. — И постарайтесь выполнить те условия, что только что подписали. Если будет интересоваться кто-то к кому и зачем вас вызывали, то сошлетесь на меня, капитан Мишин просил попользовать его от головной боли. Всё, идите, служите…
Не верящий в том, что его путешествие в «застенки» так благополучно завершилось, Самсонов тенью выскользнул из кабинета, а капитан, проверив следом за ним дверь и заперев её на ключ, спросил Воробьева:
— Иваныч, мы ведь с тобой уже старые волки, скажи, что ж это все значит? Какая тут загадка?
— Про загадки это ты сам думай, у тебя работа такая — оперативная, — отказался размышлять Воробьев. — Но только она — не человек. Люди так себя не ведут.
— Вот только и слышу «не человек», «не человек»… — раздраженно высказался Мишин. — А кто ж тогда? ведьма? упырь? или вообще животное какое?
— Тебе разбираться, ну, если доверят, конечно, — снова ушел в сторону Воробьев.
— Понимаю, что мне, и только если доверят, — согласился капитан. — Ладно, спасибо тебе, что сам с доктором этим пришел.
— Так ведь надо было, — развел руками Воробьев.
После ухода главного тюремщика комендатуры, капитан Мишин вновь запер дверь на ключ, предварительно выгнав засидевшуюся в приемной Настю, и разложил на рабочем столе листок шифрограммы, плотно исписанный цифрами, личный шифровальный блокнот и чистый лист, на который ему предстояло перенести расшифрованные слова.
* * *
— Вставайте, товарищ старший сержант! Вставайте…
Сквозь сон пробивался чей-то ноющий голос. Пан не выдержал и открыл глаза. Над соседней койкой, в которой спал Успенский, навис промасленный черный, как сама ночь, комбинезон, и плачущим голосом приговаривал:
— Ну, товарищ старший сержант…
— Что тебе, воин? — ответил, наконец-то, проснувшийся Успенский.
— Вас там… это… ну, наш старшина… очень просит, в смысле — зовет…
Говорил новичок из техвзвода неразборчиво, старательно приглушая голос, что бы не разбудить соседей Успенского, но Пан уже сидел на своей койке и вслушивался в его слова.
— Там у вас второе пришествие Христа? — язвительно поинтересовался Успенский. — Или цистерну с водкой нашли?
— Ну, это… почти да… но не в том плане… просто товарищ старшина не велел говорить, сказал — сюрприз, — сбивчиво отвечал механик.
— Какой же это сюрприз, если я уже все слышал и знаю? — легонько подтолкнул его ногой под зад Пан.
После вчерашнего вечернего боя, успокоив подрагивающие руки и выпив за ужином сто пятьдесят граммов водки из батальонных запасов, снайпер чувствовал себя великолепно, хоть и успел проспать всего три часа.
— Пан, я тебя с собой не возьму, — категорически заявил Успенский, одеваясь. — К тебе всякие приключения и неприятности липнут, как мухи на говно…
— Так это ж не я на них липну, — нарочито обиделся Пан, — а они на меня…
— Вот и разобрались, кто из вас мухи, а кто говно, — хохотнул негромко Успенский. — Ладно, раз уж поднялся ты сам по себе, значит, судьба у меня такая…
Пан собирался недолго, на всякий случай прихватил с собой, как обычно, «семена» и вместе с Успенским вышел из казармы старинным солдатским способом: через окно, что бы не тревожить дневального и не ставить при случае парня в нелепое положение, когда и соврать — грех, и товарища выдать — нельзя.
Осторожно пробираясь вдоль стены казармы, они не обратили внимания на красоты осенней, безоблачной ночи, на яркие, крупные звезды, отлично видимые с земли без помех постороннего освещения. Не до того было двум солдатам и старшему сержанту. В огромном ангаре позади казармы их уже ждали. И не только запахи солярки, бензинового перегара, сожженного пороха и грязных портянок. У самой дальней от входа стены уютно, приглашающе переливался синий камуфляжный огонек, а сразу за ним в отгороженной от основного зала небольшой комнатке для отдыхающих смен, за импровизированным столом уже давно шли посиделки.
Старшина Дед с неблагозвучной фамилией, изрядно выпивший, но на ногах стоящий твердо и все вокруг понимающий и примечающий, с чувством обнял пока еще трезвого Успенского, поздоровался с Паном и пригласил своих «лучших друзей» присоединиться к общему празднику.
— По какому поводу банкет? — спросил Успенский, подымая над столом выделенную ему кружку, наполовину заполненную теплой, согревшейся уже водкой.
— Так за победу, — высказался старшина.
— За победу мы пьем всегда, а банкет-то по какому поводу? — настаивал Успенский, ощущая подвох в этом неожиданном приглашении.
— Ну, как же без повода? — возмутился Дед. — Вот только ты сначала выпей, а потом уже будет тебе и повод…
— Тогда — за победу, — Успенский вылит в рот согревшуюся в помещении водку, едва не поперхнулся, но сдержался и мужественно проглотил казенный напиток.
Тут же ему в руку подсунули кусок хлеба с салом, а в другую — огурец, и старший сержант аппетитно захрустел, старательно зажевывая неприятный привкус во рту. Пану повезло больше потому, что за ним никто особо не присматривал, и он исхитрился выпить только половину налитой дозы.
— Вот, а теперь, Вещий, сюрприз! — провозгласил Дед. — Только для тебя!!! Запускай, ребята!
Из соседнего закутка, где все это время шла какая-то непонятная, но тихая возня, к столу вылетела, как после хорошего пинка под зад… негритянка. Молоденькая, губастая, с неожиданно крепкими грудками, тонкой талией и широкими бедрами. Из всех её прелестей, увиденных ошалевшими Успенским и Паном, только бедра и были слегка задрапированы тонкой тряпочкой, больше похожей на сшитые вместе две портянки. Негритяночка была уже изрядно пьяна и, похоже, потискана механиками до прихода Успенского, но все-таки тому стало приятно, что Дед вспомнил о его как-то на ходу высказанной мечте — поиметь негритянку. «Раз уж до Африки мы не добрались, то хоть тут такую найти…» — сказал тогда Успенский. И вот, на этом празднике в честь небольшой, но — победы, черненькая девочка все-таки нашлась.
— Ох, ты ж, Дед! — удивленно покачал головой Успенский, но не удержался и спросил: — Вы что ж её, выкрали где или как?
— Да зачем красть, тоже мне, сокровище! — возмутился старшина. — Сама пришла, показывает вот так… фак-фак, мол, давай, за мани-мани… А у нас-то этих маней — хоть жопой ешь… все равно бестолку валяются…
— Ага, а резинки старший сержант Успенский из города таскает, — пробурчал Пан, но по счастью его комментарий не услышали.
— …И тут меня осенило, — продолжал рассказывать Дед. — Ведь у моего ж друга мечта есть, ну, пусть и не всеобщий мир во всем мире, до него еще дожить надо, а вот черненькую девку попробовать… мы её, конечно, напоили, накормили, но так — слегка, что б не вырубилась, как бревно… и за тобой послали…
Расплывшийся в улыбке Дед за руку подтащил поближе к Успенскому негритянку и принялся вертеть её перед старшим сержантом, как работорговец, нахваливающий свой товар где-нибудь на невольничьем рынке лет сто назад. А Успенского немного развезло от теплой, да со сна выпитой, водки, и он с удовольствием осматривал и ощупывал девчонку. Впрочем, Пан заметил, что ей такое отношение даже нравится. «Вот ведь люди, — подумал неприязненно снайпер, — за деньги всё над собой делать позволяют, да еще и улыбаются…»
— Ну, значит, мне надо бы еще сто граммов выпить и пробу с сюрприза снимать… — сказал Успенский, распалившийся вертлявой попкой негритянки.
— А где у вас тут пробу-то снимают? — спросил Пан, подымаясь с места.
Дед небрежно махнул в сторону закутка, из которого и появилась экзотическая проститутка. На всякий случай зажав в ладони рукоятку «семена», Пан вошел в отгороженное от основной комнаты помещение. Там царил наскоро сколоченный топчан, накрытый старым, потертым, в масляных разводах, матрасом, валялись бушлаты и комбинезоны, давно пришедшие в негодность, но еще не пущенные рачительным Дедом на ветошь.
Сам понимая, что ведет себя по-дурацки, Пан осторожно простучал дальнюю стенку ангара, она была целой и легким гулом отзывалась на удары. «Как это называется, когда за всяким кустом опасность чудится? — подумал Пан, возвращаясь к столу. — Шизофрения что ли?»
— … ты моего Пана не тронь, — говорил Успенский старшине. — Он, можно сказать, на мое место в роте пришел. И не только по снайперскому делу… сегодня — два офицера да трое морских ихних пехотинцев — за ним… Во как. А я помню, в своем первом бою только об одном молился — уцелеть бы…
— Так ты когда молился-то, — перебивал его Дед, — когда с германцами только-только сцепились и думали, что вот-вот и — хана…
— Да тут не в том разница, — говорил уже не слушая никого Успенский, — я вот сегодня Пану взводный фланг доверил, пустой — за ним уже никого и не было… он не подвел… А прозевай он — на полвзвода бы похоронки писать пришлось…
— Там это… — перебил Пан Успенского, тронув того за плечо. — «Барышни легли и просют»… а то, видишь, ребятам-то то же охота побаловаться…
Конечно, в то, что негритянку еще никто не тронул до прихода Успенского с Паном, верилось с трудом, но вот новичкам, скорее всего не досталось черного тела, и они-то как раз и облизывались, поглядывая на вожделенную проститутку.
— Ага! понял, — сориентировался Успенский. — Сейчас дело будет…
Чуток пошатываясь, он поднялся из-за стола, прихватил за руку тихонько повизгивающую от предвкушения девицу и повел её в только что обследованный Паном закуток. За столом установилась относительная тишина. Как и положено в таких случаях, все внимательно вслушивались в происходящее за тонкой фанеркой дверкой. А оттуда доносилось невнятное бормотание, шорохи одежды, а потом — удивленный то ли вскрик, то ли стон негритянки, яростное сопение и звонкие шлепки друг о друга обнаженных тел.
— Ну, вот, дело пошло! — обрадовано сказал Дед, отвлекаясь сам и отвлекая других от важного дела подслушивания. — За это надо выпить…
Вторую половину своей кружки Пан допивал уже легко. Сказалась и общая атмосфера ночного праздника, и нежелание слушать происходящее в подсобке, где на разные лады, все громче и громче стонала негритянка. После выпитого Пана потянуло поговорить, но не просто так, а еще и похвастаться перед новичками, что после вчерашнего боя «старики» уже приписали его к своим, проверенным. Поэтому он и подсел к Деду.
— Дед, а почему у моего взводного такой позывной — «Вещий»? — поинтересовался Пан, впрочем, не ожидая услышать каких-то откровений, а просто показывая остальным, как он запросто общается со старшиной из самых «древних» в батальоне «стариков».
— Ну, то, что он Олег — ладно, — ответил, пьяненько кивая в такт собственным словам, Дед, — не один он Олег в батальоне, не всякого Олега в батальоне «Вещим» зовут, а только его одного. Есть у него предчувствие, особенно перед боем…
Пан вспомнил, как вчера, после возвращения в часть, да и при выходе на позиции спокойно вел себя Вещий. Ну, не то, что бы не волновался, но будто бы и в самом деле предчувствовал, что бой не будет длительным, тяжелым и кровавым для батальона.
— … а вот когда нас сюда чуть ли не с берега, не дав передохнуть, сразу перебросили, вот он тогда и сказал… — продолжал плести кружево легенды Дед. — Тебе вот повезло, что он тебя приметил… да и научит всему, что сам знает и о чем слышал… ты не думай, что Вещий какой-то этакий… все умеет и знает… он что не умеет, то всегда учится…
Из подсобки появился довольный, как обожравшийся сметаны кот, Успенский. Он еще там привел в порядок форму и теперь выглядел просто хорошо удовлетворенным мужиком, а не расхристанным махновцем на отдыхе. Впрочем, воротник штурмкомба был все-таки расстегнут, ремень ослаблен, а походочка — от двери до стола в три шага — разболтана…
— Ух, ну и зверюга, — оценил он негритянку, — так сама и кидается, видать, изголодалась тут по мужикам-то настоящим…
Прислушивающееся к оценке старшего сержанта застольное общество с одобрением загудело, а один из новичков, мужичок уже в годах, лет под тридцать, здоровенный, как лось, похоже и силищи немерянной, смущенно поглядев на сержанта, спросил:
— А может — и мне попробовать?
На секунду наступила тишина, каждый ждал, какое решение вынесет Успенский, то ли заныкает негритяночку «только для себя», то ли позволит всем присутствующим вкусить экзотической любви.
— А чего ж не попробовать? пробуй, рекомендую, — засмеялся Успенский, и компания за столом одобрительно загудела, переговариваясь, чуть ли уже не очередь устанавливая, кто за кем.
Но первым все-таки рванулся в закуток тот самый, что озвучил общий вопрос, младший сержант из новеньких. Видимо, он давно ждал и готовился к этому, потому и опередил всех.
— Вот ведь натерпелся парень, — снова засмеялся Успенский вслед торопыге.
А Дед разъяснил ему, подливая в кружку водки:
— Этот-то лоб здоровый, говорят, в своем райцентре самый-самый был по девкам, всех перепробовал, а тут, видишь ли, ему великий пост, да надолго, вот и соскучился…
— Ну, пусть отрывается на полную катушку, — одобрительно хмыкнул Успенский. — А теперь за что пьем? За победу уже было, придумайте новенькое, да повеселее…
— Давайте за комбата, — предложил кто-то.
— Подхалимаж, — неодобрительно отозвался Успенский, но за комбата выпил.
Потом выпили за русских оружейников, всех вместе, потом — за некоторых по отдельности, потом заспорили, что бы такого поменять в штурмгевере, что б был он еще эффективнее. Кто-то начал обсуждать маленькие технические хитрости применяемые при обслуживании и ремонте бронетранспортеров… И по очереди, выпив и закусив, мальчишки, мужчины и мужички, один за другим заглядывали в закуток, откуда сперва доносились довольные повизгивания негритянки, потом глухие стоны и мычание, а в последние минут двадцать — тишина.
— Что, не выдержала твоя негритянка русского хера? — язвительно спросил Дед, поймав момент, когда и за столом попритихли пирующие. — Куда ж она супротив солдата…
— Почему это «супротив»? — удивился Успенский. — Она очень даже не супротив, а вполне за, только вот русских-то херов многовато даж для негритянки…
— Да чего тут многовато, — махнул рукой презрительно Дед, — всего-то десяток и побывал, а вот помнишь, к нам под Березами девка бегала? тощая, страшная, как смертный грех, а весь взвод за ночь принимала, да еще и потом домой почти три версты бежала, что б к рассвету успеть… вот — баба…
Успенский только успел было задуматься, вспоминая, о ком это рассказывал старшина, как из закутка, бледный протрезвевший, с выкатившимися глазами, выскочил молоденький солдатик с расстегнутыми штанами.
— Она… это… того… — с трудом приходил он в себя, — померла… что ли…
Пока сидящие за столом воспринимали невнятный лепет очередного неудачливого пользователя дарами платной любви, Пан уже вскочил и шагнул к закутку, успев подумать: «Опять с особистом разбираться придется…»
На топчане, раскинув в стороны ноги и прижав руки к груди лежала неподвижная негритянка, и кожа её в синем свете дежурного фонарика, казалась серой, бугристой и землистой. Шагнув поближе, Пан заметил, что так восхитившая Успенского высокая крепкая грудь девицы не движется, и вообще, вся её поза более приличествовала мертвой… Присев рядом на матрас, Пан обратил внимание, что тоненькая, едва заметная при синем цвете полосочка крови, вытекающей из влагалища проститутки, уже подсохла, а тронув девицу за шею, ощутил слабое, нитевидное биение пульса…
— Дураки, остолопы, кретины! — выругался от души Пан, оглядываясь на столпившихся у дверей бойцов во главе с Дедом и Успенским. — Вы что же — каждый ей и водки подносили…
— Ну, а как же, идешь ведь к бабе, как не поднести, — уныло загалдели за спинами командиров солдаты.
— Хватайте её — и на воздух, — распорядился Пан. — Только ничком положите, что б ежели блевать будет, не захлебнулась…
— А куда ж её на воздух? — тупо спросил кто-то из солдат.
— Да в угол, где мотоциклы стояли, — распорядился Дед и пояснил Пану: — Там дырки в стене, для вентиляции специально сделали, что бензиновые пары не накапливались, а мотоциклы сейчас у разведчиков…
— И еще, кто не брезгливый, — посоветовал Пан, освобождая проход к топчану, — суньте её два пальца в рот, проблюется, может, быстрее полегчает…
Концовка праздника была скомкана, один лишь Успенский не расстраивался, пошленько улыбаясь и подмигивая обнаружившему «покойницу» солдатику, мол, не повезло тебе, не успел. Возле стола, уже не присаживаясь, выпили на посошок, а уходя Пан все-таки позволил себе подсказать Деду, чуть отведя его в сторонку, что б не слышали ни подчиненные, ни Успенский:
— Ты кого-нибудь к негре этой приставь, а то протрезвеет, да и пойдет бродить по территории… Нам только с замполитом и комбатом разбираться, откуда она взялась, не хватает…
— Ох, и мудёр ты, Пан, ох, не зря тебя Вещий приметил, — согласился Дед. — Присмотрим, а как на ноги подымется — вон её отседа, раз пить не умеет…
Пан засмеялся, понимая, что теперь уж точно никто и никогда не узнает, что за девица ублажала его командира в эту ночь.
Уже подбираясь к открытому окну казармы, Успенский, протрезвевший и успокоившийся, пробормотал, как бы про себя:
— И опять ты, Пан, к месту пришелся… а так бы — шум, скандал, доктора бы вызвали с перепугу, а с ним и дежурного по батальону…
* * *
Бывший международный городской аэропорт пребывал в унынии и запустении с первых дней начала войны, а уж когда наши войска подошли к городу, оказался и во все никому не нужным. Сейчас в его просторном зале ожидания, в служебных помещениях и ангарах изредка появлялись только уборщики под конвоем патрульных, да сами патрульные, присматривающие за порядком. Единственным обжитым и действующим местом была бывшая диспетчерская и локационные станции, окружающие взлетное поле, но там хозяйничали офицеры одиннадцатой воздушной армии, помогающие своим коллегам обеспечивать непрерывность полетов в основном штурмовой авиации. Сильнобронированные, «летающие танки» Ильюшина висели в небе практически непрерывно с первых лучей солнца до наступления темноты, но базировались на давно захваченные вражеские военные и собственные полевые аэродромы, сюда, на городской, залетая лишь в редких случаях. Еще реже взлетным полем пользовались и тыловые службы, наладившие снабжение уверенно продвигающихся на восток частей морем, железными дорогами и автотранспортом.
Второй час ожидающий прилета личного специального представителя Генерального комиссара госбезопасности из Москвы капитан Мишин успел за это время облазать все используемые и неиспользуемые помещения аэропорта, поглядеть, как работают военные диспетчера и локаторщики, проклясть секретность и высокое положение гостях, из-за которых ему пришлось столько драгоценного времени потерять впустую. Только-только, минут пятнадцать назад, диспетчера объявили, что «поймали» приближающийся со стороны океана «борт», но, как оказалось, командующий одиннадцатой воздушной уже час назад поднял навстречу истребители сопровождения, а значит, непонятно было, сколько же еще времени капитану предстояло бесцельно прогуливаться по пустому гулкому залу аэропорта.
А вот кому ожидание было вовсе не в тягость, так это двум шоферам, пригнавшим к аэропорту конфискованный специально для встречи начальства автобус и второй «козлик» и спокохонько дремавшим за баранками своих автомобилей. А еще с удовольствием прохлаждались на широкой асфальтированной стоянке перед зданием аэропорта пятеро мотоциклистов из разведки штурмового батальона, вызванные капитаном Мишиным на всякий случай. Навидавшийся и навстречавшийся за годы службы разного начальства, капитан подстраховался, как только мог.
В углу зала шумно, но не спеша, распахнулась дверь какой-то подсобки и оттуда буквально выполз худой сгорбленный человек в застиранном до белизны комбинезоне уборщика аэропорта с пустым, чуток проржавевшим местами ведром и старенькой, облезлой метелкой. Тяжело опираясь на метлу, как на трость, он сделал пару шагов и застыл, в недоумении глядя на капитана Мишина, остановившегося прикурить прямо в центре зала, и караульного начальника объекта, старшего лейтенанта Маслова, который последние полтора часа старался находиться поблизости от Мишина, при этом не попадаясь ему на глаза.
— Карнач, что такое? — возмутился Мишин, заметив уборщика. — Был же приказ — очистить территорию аэропорта от гражданских лиц…
— Сей минут, товарищ капитан, — козырнув, поспешил к уборщику Маслов, — и где это он заховаться ухитрился…
Пока старший лейтенант добежал до уборщика и начал что-то втолковывать ему, безбожно коверкая выученные по разговорнику слова, из служебного коридора выглянула вихрастая голова одного из младших диспетчеров. Парнишка, поискав глазами по залу Мишина, выкрикнул:
— Подлетают!
«Как всегда, все в одно время, — недовольно поморщился Мишин, направляясь через систему турникетов на взлетное поле, — тут тебе и непонятный уборщик вылез, и самолет на подлете…» Впрочем, престарелого уборщика Мишин не опасался, восприняв его просто, как дурную примету.
В пустом безоблачном небе над взлетным полем быстрыми стрелками промелькнули две пары истребителей, и через несколько минут после них появился… как-то самолетом даже было неудобно было называть этого шестимоторного гиганта с пятидесятиметровым размахом крыльев. Продолжившие эскортное кружение истребители рядом с ним смотрелись малоразличимыми точками. Снижающийся пологими, плавными скачками, монстр нацелился на ближайшую к Мишину посадочную полосу, и уже через минуту все пространство вокруг было заполнено оглушительным шумом двигателей…
…Перетерпев грохот двигателей, душераздирающий скрип резины колес, оставляющих на бетоне черные полосы, Мишин терпеливо ждал, когда же этот гигант прекратит рулежку и остановится. Но вот и двигатели уже заглушены, и легкий прохладный ветерок развеял запахи сгоревшего авиабензина, когда, наконец-то, из какого-то ангара к самолету двинулся высокий крутой трап на колесиках, толкаемый сразу двумя патрульными с заброшенными на спину штурмгеверами в сопровождении одного из диспетчеров одиннадцатой воздушной, то ли вышедшим поразмяться после долгого сидения за экраном локатора, то ли по инструкции обязанным встречать приземлившийся самолет.
Трап пристыковали к нетерпеливо дергающемуся пассажирскому люку на борту самолета, и первым на землю лихо сбежал, почти скатился, моложавый майор с общевойсковыми погонами и почему-то с массивной, старинной тростью в руках. Капитан Мишин дернулся было подойти к нему, что бы доложиться, но майор жестом попросил подождать.
Следующим по неудобной, крутой лесенке, неуклюже переставляя плохо его слушающуюся левую ногу, спустился мужчина лет пятидесяти, в странной, короткой, кожаной куртке с только-только входящими в обиход металлическими застежками-«молниями», в кожаных брюках, с длинными и густыми, слегка развевающимися на ветру, волосами с сильной проседью. Спустившись на землю, он тут же подхватил из рук майора трость и уже уверенными шагами сам направился к Мишину, успевшему заметить, как следом из самолета начинает выходить невысокая, крепко сложенная блондинка в строгом пиджаке, едва ли не мужского покроя, и довольно короткой юбке.
— Товарищ Мишин!
Человек в кожаной одежде радостно улыбался, но видно было, что делает он это через силу, потому что долгий полет вымотал его и физически, и морально.
— Так точно!
— Спасибо, что встретили, — искренне сказал гость и представился: — Октябрьский Егор Алексеевич. Мои мандаты, я думаю, можно будет показать и попозже.
— Так точно, товарищ Октярьский, — согласился с личным представителем высшего начальства капитан Мишин. — У нас тут редко из Москвы прилетают, вряд ли путаница могла произойти.
— А вы молодец, товарищ Мишин, только зовите меня по имени-отчеству, мне так привычнее, — сказал Октябрьский. — И заодно познакомьтесь…
Позади к личному представителю уже пристроились: вышедший первым из самолета майор, блондинка и седенький, пожилой мужчина с докторским саквояжем в руках, в потертом, ношеном-переношеном пальто, ну, вылитый земский врач с дореволюционных фотографий.
— Мой, скажем так, телохранитель, ну, и офицер по всяким особым поручениям майор Прошин. Доктор Соболев Алексей Андреевич. И фройлен Марта.
Вопреки бытовому этикету, Октябрьский представил своих спутников, видимо, по рангу. Впрочем, ранг некой Марты, улыбнувшейся капитану белоснежной улыбкой, трудновато было определить. Вряд ли личный представитель настолько нескромен, что потащил через всю страну, да еще и океан в придачу, любовницу. А личная секретарша в такой поездке как бы и совсем нужна.
Впрочем, гадать Мишин не стал, назвав спутникам Октябрьского свои имя-звание-должность, после чего предложил:
— Подождете минуту? прямо сюда подадут автобус…
— А где он сейчас? — живо уточнил Октябрьский. — Если недалеко, я с удовольствием пройдусь, до тошноты устал сидеть в самолете.
— Тогда — прошу, — указал Мишин на здание аэропорта. — Проходим насквозь, и там, на стоянке перед зданием…