Нора Робертс

Отражения

Глава 1



Ветер становился все холоднее. Он гнал по небу темные облака, шелестел в листве и намекал о наступлении осени. Стоящие вдоль улицы деревья уже были, скорее, желтыми, чем зелеными, с алыми и бордовыми брызгами. Завтра — первое сентября, и лето превратиться в осень.

 Послеполуденный солнечный свет прорывался между туч, косо падая на дорогу. В воздухе пахло дождем. Линдси шла быстро. Она знала, что тучи в любой момент могут победить. Ветер растрепал ее серебристо-белые волосы, и она раздраженно откинула их назад. Было бы разумнее оставить их стянутыми узлом на затылке, подумалось ей.

Леж Юрий. Ставни

 Линдси непременно насладилась бы прогулкой, если бы ее не поджимало время. Она бы упивалась признаками наступающей осени и надвигающейся грозы. Но сейчас она торопясь шла вдоль проезжей части, размышляя о том, что еще может сегодня обрушиться ей на голову.

 С тех пор, как она вернулась в Коннектикут и стала учителем, прошло три года, и за это время на нее свалилось немало неприятностей. Но сегодняшний день занял первое место в десятке самых невезучих дней. Замена водопровода в студии, сорокапятиминутная лекция чересчур активной родительнице о способностях ее ребенка, два порванных костюма, ученик с расстройством желудка — и, ко всему прочему, ее автомобиль решил проявить характер. Тот, как обычно, кашлял и стонал, когда Линдси повернула ключ в зажигании, но вместо того, чтобы завестись, просто трясся на месте, пока хозяйка не признала свое поражение. «Эта машина — моя ровесница, — подумала она с печальной улыбкой, — и мы обе устали».

 После бесполезного осмотра двигателя, Линдси стиснула зубы и решила пройти пешком две с половиной мили[1] от студии до дома.

Природой здесь нам суждено В Европу прорубить окно. А.С.Пушкин «Медный всадник». СТАВНЯ, — и, род. мн. — вен, ж. Дощатая или железная створка для прикрытия окна. С.И.Ожегов «Толковый словарь русского языка»
 Глядя на непостоянное солнце, Линдси признала, что могла бы кому-нибудь позвонить. Она вздохнула, понимая, что просто вспылила. Десять минут энергичной прогулки должны ее остудить. Это нервы. Она просто нервничает из-за сегодняшнего концерта. Хотя, не совсем из-за концерта, признавалась она, засовывая руки в карманы. Девочки были готовы, репетиции прошли идеально. Самые маленькие ученицы настолько милы, что ошибки уже не имеют значения. Ее тяготило время до и после концерта. И родители.



Конец октября 1944 года.

 Она знала, что некоторые будут недовольны ролями своих детей. Хуже того, некоторые будут давить на нее, требуя увеличить интенсивность тренировок. Почему их Павлова[2] еще не на пуантах? Почему у дочери Миссис Джонс роль больше, чем у дочери Миссис Смит? Не пора ли перевести Сью в средний класс?

 Слишком часто объяснения Линдси по поводу анатомии, растущих костей, выносливости и распределения нагрузки порождали лишь еще больше советов. Обычно она использовала смесь лести, упрямства и запугивания, чтобы сдержать натиск. Она гордилась своими способностями сдерживать настойчивых решительных родителей. В конце концов, разве ее собственная мать не была такой же?

Тыловики, как им и положено, расстарались, отыскав в полуразрушенном маленьком городке Бургдорф неподалеку от Ганновера уцелевший уютный домик. Вообще-то сам городишко не представлял никакой ценности для авиации союзников и пострадал исключительно благодаря своей близости к Ганноверу, уничтоженному почти полностью регулярными налетами в начале этого года. Уже во второй половине лета сюда подошли советские войска, и бомбежки прекратились во избежание недоразумений. Русские танки проскочили городок без особых помех, стараясь догнать стремительно отступающих на запад, в плен к союзникам, германцев, но вот идущей следом пехоте пришлось повозиться с отставшими, отбившимися от своих частей и просто упертыми эсэсманами, собравшимися было положить животы свои на алтарь уже не победы, но хотя бы истребления какой-то части врага. Положить животы смогли все желающие, но вот истребляться русские как-то не хотели, научившись воевать за три года. Они не лезли штурмовать каждый дом, каждую баррикаду, сооруженную на перекрестке, а просто подтаскивали пушки и выбивали засевших там германцев.

 Больше всего на свете Мэй Данн хотела видеть свою дочь на сцене. Сама Мэй была слегка коротконогой, с маленьким плотным телом. Но обладала душой танцовщицы. Благодаря решительности и профессиональной подготовке, она завоевала себе место в кордебалете небольшой гастролирующей труппы.

А теперь, во второй половине осени, из сохранившегося в целости и неприкосновенности домика переселили куда-то его хозяев, если они, конечно, еще жили здесь во время недолгих боев, обставили помещение надерганной у соседей мебелью и даже — соорудили в самой большой комнате нечто, напоминающее переговорную для предстоящих встреч экспертов и советников глав государств-победителей. На широком овальном столе расставили канделябры со свечами, пепельницы, придвинули поближе кресла и стулья, положили даже блокноты и карандаши, впрочем, прекрасно понимая, что пользоваться ими вряд ли кто-то будет.

 Когда Мэй вышла замуж, ей было уже почти тридцать. Смирившись с тем, что ей никогда не быть прима-балериной, она какое-то время преподавала, но разочарование сделало ее плохим учителем. С рождением Линдси все изменилось. Да, Мэй не стала прима-балериной, но ее дочь станет.

На небольшой кухоньке разместили разнообразнейшее спиртное, в основном, конечно, трофейное, но кто-то из интендантского начальства расщедрился и на армянский коньяк, и грузинское вино. Из закусок присутствовал только хлеб, мясные и фруктовые консервы, но совсем неподалеку, в домике, который приспособила под временную казарму охрана объекта, ожидал возможных заказов личный повар командующего Центральным фронтом, не так давно взявшего быстрым и кровавым штурмом Берлин. Да и специально выделенные для обслуживания этого совещания офицеры госбезопасности готовы были по первому же требованию гостей добыть для них любой деликатес, возможный быть в наличии в полуразрушенном городе через пару недель после прекращения боевых действий.

 Уроки для Линдси начались с пяти лет и проходили под беспрестанным надзором Мэй. С тех пор жизнь девочки представляла собой водоворот репетиций, концертов, балетных туфель и классической музыки. Ее диета постоянно контролировалась, отслеживались малейшие изменения роста, пока не стало понятно, что Линдси не вырастет выше пяти футов и двух дюймов.[3] Мэй была довольна. Пуанты прибавляли еще шесть дюймов роста, а высокой балерине было намного труднее найти партнера.

Вообщем, подготовились, с учетом военного времени, хорошо. И прибывшие на совещание высокие гости это отметили. Они уже полдня перемещались по дому, то пристраиваясь у стола со стаканами виски и коньяка, то покуривая на крылечке или в небольших комнатках, выделенных для отдыха. Представители Британии, Северных Американских Штатов и Франции успели накоротке переговорить между собой, поделиться опасениями по поводу аппетита советской армии, отхватившей самые лакомые кусочки Германии Центральной и Восточной Европы и, похоже, не собирающейся в ближайшее время останавливаться на достигнутом в своем движении на Балканах.

 Дочь унаследовала вес своей матери, но, к удовольствию Мэй, тело Линдси было тоньше и деликатнее. После переходного периода, Линдси из нескладного подростка превратилась в прекрасную девушку: мягкие светлые волосы, кожа цвета слоновой кости, скандинавские голубые глаза и тонкие естественно изогнутые брови. Ее костная структура была изящной, скрывая силу, приобретенную за годы тренировок. Ноги и руки стройные, с длинными мускулами классической танцовщицы. Все молитвы Мэй были услышаны.

Все ждали представителя советского Правительства, а тот опаздывал и отнюдь не по дипломатическим соображениям: где-то между Москвой и Берлином бушевала гроза, и самолет с советником русского диктатора вынужден был делать солидный крюк и даже садиться на дозаправку. Об этом присутствующим доложил дежурный офицер, отлично говоривший и по-английски, и по-французски. Скорее всего, немецким и итальянским языками он тоже владел, но ни у кого из присутствующих не возникло мысли проверять его знания.

Линдси обладала телом балерины, а еще у нее был талант. Мэй не нуждалась в мнении учителей для подтверждения того, что она и сама видела. У дочери были координация, техника, выносливость и способности. И даже больше — в выступления она вкладывала душу.

Поворчав для порядка себе под нос, присутствующие продолжили бесцельное хождение по домику и крохотному дворику с обязательным палисадничком, коротая неожиданно возникший досуг. Начинать серьезные переговоры без советского представителя было бессмысленно, а в очередной раз пытаться договориться друг с другом о дележе очень даже вкусного «куска пирога» не имело смысла, весь этот раунд переговоров заблаговременно был согласован западными лидерами, как общая, энергичная атака на советские позиции.

 В восемнадцать лет Линдси была принята в нью-йоркскую балетную труппу. В отличие от своей матери, она не задержалась в кордебалете, а продвигалась как солистка, и, в возрасте двадцати лет, стала прима-балериной. На протяжении почти двух лет казалось, что мечты Мэй стали явью. Затем, без предупреждения, Линдси оставила сцену и вернулась в Коннектикут.

Уже начинало темнеть, и все присутствующие собрались за столом в переговорной комнате. Дежурный офицер запалил свечи в канделябрах. До сих пор с подачей электроэнергии в Бургдорфе то и дело возникали проблемы. Благоустроившие один отдельно взятый домик, русские отнюдь не спешили благоустраивать разрушенное германское хозяйство в целом.

 Уже три года ее профессией было преподавание. Мэй была разбита, а Линдси относилась ко всему философски. Она все еще была балериной. Это никогда не изменится.

Прихлебывая очередные порции виски и коньяка, покуривая, полномочные советники президента, премьер-министра и пока еще просто главы французского сопротивления лениво перебрасывались ничего не значащими репликами, когда до них донесся шум подъехавшего автомобиля, а следом — оживление и энергичный разговор во дворике. Через пару минут на крылечке простучали каблуки и в импровизированный зал заседаний вошел Камов в неизменной своей потертой кожаной тужурке, офицерских галифе и отличных хромовых сапогах, держа на отлете неожиданную широкополую шляпу и встряхивая головой, будто отгоняя от себя несерьезные, неположенные данному моменту, мысли. Следом за ним появился хорошо известный в Северной Америке бывший советский посол Андрей Громыко, в отличном, но сильно измятом костюме, распахнутом хорошем макинтоше и с пухлой папкой в руках.

 Тучи снова затянули солнце. Линдси вздрогнула, жалея, что не вспомнила о куртке, которую в порыве злости бросила на переднее сиденье машины. Теперь ее руки были голыми, а плечи прикрывал лишь тонкий светло-голубой леотард.[4] На ней были надеты джинсы и еще гетры, но она все же с тоской подумала о куртке. А поскольку сами мысли ничуть не грели, она ускорила темп до легкого бега. Ее мышцы откликнулись мгновенно. Движения Линдси всегда были плавными и грациозными, скорее инстинктивно, чем запланировано. Вскоре она начала наслаждаться пробежкой. Для нее было естественным во всем искать и находить удовольствие.

Никто из присутствующих даже и не подумал встать, встречая Камова, видимо, полномочные представители ожидали официального объявления от дежурного офицера о том, кто же это прибыл к ним на дипломатическое свидание, но на такое пренебрежение этикетом тот отреагировал специфически:

 Внезапно начался дождь, будто кто-то проткнул тучи. Линдси остановилась и уставилась на темное, хмурое небо.

— Ого! Заждались, волки тамбовские! Буржуины недобитые! — негромко сказал он и попросил через плечо Громыко: — Ты уж будь добр, переведи, что рад всех собравшихся видеть, глаза б мои на эту сволочь не смотрели…

 — Что еще?

Ответом ей был мощный раскат грома. Она покачала головой с полуулыбкой. Мурфилд-хаус находился совсем рядом, через дорогу. Она решила сделать то, что должна была с самого начала — попросить Энди отвезти ее домой. Потирая руки, она вышла на дорогу.

В ответ на безукоризненный английский с легким американским акцентом от Громыко, со стороны присутствующих послышалось настороженное ворчание. Они ожидали прибытия старого знакомца, привычного к переговорам Скрябина, на худой конец — кого-то из членов правительства, может быть, даже нового молодого фаворита Маленкова, с точными и однозначными указаниями самого Хозяина, а вот появление загадочного Камова смешало все карты на уже подготовленном игорном столе большой политики.

 От резкого гудка сердце подскочило к горлу. Линдси повернула голову и увидела за плотной стеной дождя неясные очертания приближающегося автомобиля. Она резко отпрыгнула в сторону, поскользнулась на мокром асфальте и с плеском шлепнулась в лужу.

В самом деле, более загадочной личности, чем Алексей Алексеевич Камов, в советском государстве не существовало. Ни британской, ни французской, ни в свое время германской разведкам не удалось не то что заглянуть в его досье, наверняка толщиной с Библию, но и в простую анкетку, где бы указывалось: когда и где родился, когда и где учился, на ком когда женился и так далее. Создавалось впечатление, что все документы, касающиеся этого человека, лежат в личном сейфе советского диктатора, к которому не было допуска даже самым близким людям. Вот и знали присутствующие, что возраст Камова — ближе к пятидесяти, чем к сорока, что еще до тридцать третьего года он активно общался со Штрессером, Герингом и Мюллером. Перед самым началом войны с Польшей, Камов очень часто выезжал в Германию, его контакты со многими высшими руководителями Третьего Рейха были установлены и британцами, и французами. Во время войны Камов не выделялся среди множества других советских руководителей среднего звена, на фронты не выезжал, занимался какими-то срочными вопросами по личным поручениям «дядюшки Джо», вот только почему-то именно ему кремлевская молва приписывала успех в замене одного иранского шаха на другого, а так же в активнейшем противодействии германскому влиянию в Турции и британскому — на Ближнем Востоке. Впрочем, МИ-6 никаких конкретных подтверждений этим слухами добыть так и не смогло.

 Линдси закрыла глаза, пульс бешено забился. Она услышала скрежет тормозов и скольжение шин по мокрому асфальту. Чувствуя, как намокают джинсы, она думала, что годы спустя, наверняка, будет улыбаться, вспоминая этот момент. Но сейчас ей было не до улыбок.

 — Вы что, спятили?

И вот теперь этот человек-загадка появляется на переговорах по будущему устройству не только Европы, а всего мира, облеченный, скорее всего, высшими полномочиями, да еще сопровождаемый одним из лучших советских дипломатов в качестве простого переводчика. Есть над чем задуматься, господа! Есть…

Но времени для размышлений собравшимся профессиональным разведчикам и дипломатам Камов не дал. Слегка взъерошив левой рукой черные, с проседью волосы, он бросил в ближайшее кресло свою шляпу и извлек из внутреннего кармана куртки помятый листок бумаги.

Сквозь шум дождя Линдси услышала рычание и открыла глаза. Над ней возвышался разозленный, промокший великан. Или дьявол, подумалось ей, пока она смотрела на него снизу вверх. Мужчина был одет в черное. Его волосы тоже были черными, гладкими и влажными, и обрамляли смуглое, худое лицо. Было что-то немного опасное в этом лице. Может, так казалось из-за темных бровей со слегка поднятыми концами, а может из-за странного контраста темных волос и светло-зеленых глаз, смотря в которые думаешь о море. В данный момент эти глаза сверкали от ярости. Его нос был длинным и довольно острым, добавляя лицу резкости. Одежда прилипла к телу из-за дождя, подчеркнув крепкую, статную фигуру. Линдси бы это оценила с профессиональной точки зрения, если бы лицо мужчины не заворожило ее. Не находя слов, она лишь смотрела на незнакомца большими глазами.

— Вот, — слегка кашлянув, сказал Камов, — прочитаю лучше, что б чего не переврать, дипломатия все ж таки, мать её…

 — Вы не ранены? — спросил он, так и не дождавшись от нее ответа на первый вопрос. В его голосе не было ни капли беспокойства, только едва сдерживаемая злость. Линдси лишь покачала головой, продолжая, молча, смотреть на него. Нетерпеливо выругавшись, он взял ее за руку и дернул вверх, значительно оторвав от земли, прежде чем поставить на ноги. — Вы что, совсем не видите, куда идете? — спросил он, быстро тряхнув ее, и только потом отпустил.

«От имени Советского Правительства имею заявить следующее:

 Мужчина не был гигантом, как сначала показалось Линдси. Он определенно был высок — наверно на целый фут выше ее — но вряд ли походил на ломающего кости великана или призрака сатаны. Она начала чувствовать себя больше глупой, чем напуганной.

Первое. Советская Россия отказывается от участия в послевоенной конференции стран-победителей, так как считает, что данная конференция по своему статусу нацелена не против гитлеровского национал-социализма и послевоенного разоружения Германии, а против германского народа.

 — Я очень сожалею, — начала Линдси. Она полностью осознавала, что была виновата, и готова была это признать. — Я смотрела, но я не…

Второе. Советская России отказывается от всех территориальных притязаний к странам, участницам гитлеровской коалиции, и от взыскания с оных стран контрибуции на покрытие военных расходов.

 — Смотрели? — прервал он ее. Нетерпение в его голосе едва перекрывало нарастающую, жестко контролируемую ярость. — Тогда вам, возможно, пора носить очки. Готов поспорить, ваш отец заплатил за них приличные деньги.

Третье. В течение ближайшего года, до 31 октября 1945 года Советская Россия обязуется вывести свои войска с территории Норвегии, Финляндии, Польши, Германии, Чехословакии, Австрии, Румынии, Югославии, Болгарии, Албании и Греции. Конкретные сроки и график вывода войск зависит от пропускной способности железных и шоссейных дорог в указанных странах, а также от готовности мест постоянной дислокации на территории Советской России.

 Резко ударила молния, расчертив небо белой полосой. Линдси возмутил его тон даже больше, чем сами слова.

Четвертое. Выполняя союзнические обязательства, Советская Россия в течение ближайших трех месяцев обязуется объявить войну Японии, если за это время японское правительство не примет требование союзных держав о безоговорочной капитуляции.

 — Я не ношу очки, — возразила она.

Пятое. Советская Россия готова незамедлительно начать переговоры о возвращении военнопленных, находящихся на территории страны, с полномочными представителями правительств стран, бывших участниц гитлеровской коалиции».

 — Вполне возможно, вам надо их носить.

Камов прочитал заявление не торопясь, с паузами в нужных местах, потом сложил и сунул бумагу обратно в карман куртки и сказал уже от себя:

 — У меня прекрасное зрение.

— Ну, что — съели? А английский и французский тексты вам Громыко отдаст, не зря ж ты, Андрей, с собой эту папку таскаешь…

Она откинула прядь волос со лба.

 — Тогда вам следует лучше знать, как нужно переходить улицу.

В наступившей вслед за переводом тишине слышно было, как стучит маятник в настенных, красивых часах. Шокированные неожиданным поворотом в советской внешней политике, ожидавшие многочасового, почти базарного торга за сферы влияния в Европе, за территориальные приобретения, суммы контрибуций и раздел флотов побежденных представители Британии, Северной Америки и Франции как будто лишились дара речи, застыв в странных, разнообразных позах и лихорадочно обдумывая услышанное.

 Она свирепо уставилась на мужчину, пока по ее лицу катились дождевые капли. Удивительно, почему они не превращаются в пар?

— Ну, вот, комедия «Ревизор», акт последний, немая сцена, — пробурчал Камов, подходя к столу и усаживаясь в ближайшее кресло. — Андрей Андреич! Ты бумажки когда раздашь, подходи ближе, а то у меня с аглицкой мовой напряг, сам знаешь…

 — Я извинилась, — огрызнулась она, уперев руки в бока. — Или, по крайней мере, начала, прежде чем вы набросились на меня. Если ждете, что я буду перед вами пресмыкаться, то можете забыть об этом. Если бы вы не сигналили так резко, я бы не поскользнулась и не свалилась в эту дурацкую лужу. — Она пыталась оттереть джинсы, но безрезультатно. — Полагаю, вам даже не пришло в голову извиниться самому.

Громыко раскрыл на столе свою пухлую папку и принялся передавать сколотые простыми канцелярскими скрепками экземпляры Заявления на английском и французском присутствующим. Пока Громыко работал, Камов достал из кармана куртки коробку папирос и спички, достал одну папироску и тщательно обстучал мундштук о столешницу. Прикурил, с удовольствием выпуская дым через ноздри, подтянул к себе поближе пепельницу.

 — Нет, — тут же ответил он, — не пришло. Я вряд ли виноват в вашей неуклюжести.

— Мы абсолютно не готовы обсуждать данные предложения, — с достоинством сказал Энтони Иден, опережая с аналогичным заявлением своих заокеанских коллег.

 — Неуклюжести? — повторила Линдси. Ее глаза округлились и стали просто огромными. — Неуклюжести? — на этот раз ее голос треснул. Для нее не существовало более гнусного оскорбления. — Да как вы смеете!

Впрочем, высказываться о своей неготовности ни Аллен Даллес, ни Гарри Гопкинс не спешили. Помалкивал и самый молодой из собравшихся — Морис Кув де Мюрвиль.

 Она могла стерпеть падение в лужу, могла выдержать грубость, но обвинений в неуклюжести Линдси не потерпит.

— Ну, а какие тут предложения? Это Заявление, а не предмет для торгов, — развел руками Камов, — ладно, не готовы, так не готовы, подождем, подготовитесь, тогда и поговорим по существу. Значит, переговоры откладываются?

— Да, — кивнул Иден. — В связи со вновь открывшимися обстоятельствами я считаю это правильным.

 — Да вы самое жалкое подобие мужчины, которое я когда-либо встречала! — Теперь ее лицо пылало от гнева. Она нетерпеливо откинула волосы, которые из-за дождя падали ей на лицо. На фоне разрумянившейся кожи ее глаза казались неправдоподобно голубыми. — Вы чуть не наехали на меня, напугали до смерти, из-за вас я упала в лужу, вы отчитали меня, будто я близорукий ребенок, а теперь еще смеете называть меня неуклюжей!

— Вновь открывшиеся обстоятельства завтра утром появятся в газете «Правда» и в информации РосТА, — чуть язвительно сказал Камов.

 От ее пламенной речи его брови удивленно взмыли вверх.

— Мне кажется, публиковать такие заявления в открытой печати преждевременно, — многозначительно покряхтев, высказался Даллес.

 — На воре и шапка горит, — пробормотал он, затем огорошил Линдси тем, что взял ее за руку и потянул за собой.

 — Что это вы делаете? — требовательно спросила Линдси.

— Вот только не надо тут делать вид, будто американские войска взяли Берлин три недели назад, — грубо высказался Камов, но — дипломат Громыко перевел его слова гораздо мягче, хотя и в таком смягченном виде они означали фактически конец дипломатического союза и начало послевоенного противостояния между Советской Россией и остальным буржуазным миром.

Она попыталась сказать это невозмутимо, но вышло как-то слишком пискляво.

— В заявлении ничего не сказано про Иран, — заметил Иден, стараясь одновременно сгладить неловкую ситуацию, возникшую после решительной отповеди Камова «делаем, как считаем нужным», и попробовать уточнить советскую позицию по давней британской сфере влияния.

 — Ухожу с проклятого ливня. — Он открыл дверь со стороны водителя и бесцеремонно усадил ее внутрь. Автоматически Линдси передвинулась на пассажирское сиденье, освобождая ему место. — Я же не могу оставить вас мокнуть под дождем, — добавил он резким тоном, садясь за руль, затем захлопнул дверь, оставляя бурю снаружи.

— Вообще-то, здесь и сейчас планировалось вести речь о Европе, так ведь? — Камов уставился на британца с таким видом, будто поймал его руку в своем кармане. — И о странах, участвовавших в войне на стороне гитлеровской Германии. Иран к Европе не относится. И в войне не участвовал. А советские войска там находятся на основании договора от двадцать первого года. Уж вам ли, уважаемый, не знать?

 Он провел пальцами сквозь густые волосы, которые из-за дождя теперь липли ко лбу. Его руки мгновенно приковали к себе взгляд Линдси. Широкие ладони и длинные пальцы пианиста. В сложившейся ситуации она почти прониклась к нему симпатией. Затем незнакомец повернулся к ней, и его взгляда оказалось достаточно, чтобы убить любую симпатию.

— Я знаю, на каком основании в Иране находятся ваши войска, — обиженно ответил Иден. — Поэтому и интересуюсь, когда можно ожидать их вывода? Ведь ситуация по окончании войны кардинально изменилась, и со стороны Ирана никаких угроз южным границам России нет…

 — Куда вы направляетесь? — спросил он строго, будто обращался к ребенку.

— Мне кажется, что это двусторонний вопрос, — ответил Камов. — Вопрос вывода из Ирана советских и — британских войск. И вопрос присутствия в Ираке, Трансиордании и Палестине британских военных аэродромов, как угрозы южным границам Советской России. Будем обсуждать это здесь и сейчас?

Линдси распрямила мокрые, замерзшие плечи.

— Спасибо, не надо, — буркнул в усы Иден, подумав про себя, что резкая, на грани грубости, постановка вопросов и ответы на чужие вопросы со стороны Камова больше напоминают ссору двух пьяных пролетариев дешевом в пабе, чем старую добрую британскую дипломатию, полную полунамеков, вежливости и аристократизма.

 — Домой, около мили дальше по этой улице.

— Вот как хорошо, что все меня правильно понимают, — ухмыльнулся Камов. — А теперь у Андрей Андреича есть к вам парочка слов. Надеюсь, выслушаете его так же внимательно, как меня…

 Его брови снова поднялись, когда он внимательно посмотрел на нее. Светлые волосы намокли и сейчас безжизненно свисали вокруг лица. Ресницы были темнее и закручивались вверх без помощи туши, обрамляя удивительно голубые глаза. Губы надуты, но они явно принадлежали не ребенку, за которого он поначалу ее принял. Хоть и без помады, но определенно это губы женщины. В этом не накрашенном лице было нечто большее, чем простая красота. Но, прежде чем он смог это понять, Линдси вздрогнула, отвлекая его.

«Кажется, этот личный представитель Хозяина откровенно над нами издевается, — подумал Гопкинс, выслушав корректный перевод слов Камова. — И никогда не поверю, что делает он это по своей инициативе…»

 — Если уж собрались гулять под дождем, — сказал мужчина мягким голосом, потянувшись на заднее сиденье, — нужно было одеться соответствующе.

Вообще, манера разговора, поведение за столом и выражения, в каких Камов преподносил собеседникам новости из Советской России, разительно отличались от всего того, что и Гопкинс, и Иден видели раньше. Предыдущие советские собеседники изо всех сил старались не уронить собственного достоинства в глазах буржуазных дипломатов и так переигрывали в этом, что зачастую походили на собственные карикатуры из правых американских и консервативных британских газет. И никто из них ни на йоту не отклонялся от заданного текста, читая его едва ли не по бумажке и только изредка облегчая душу невнятными русскими ругательствами «в рукав».

Он бросил ей на колени желтовато-коричневую куртку.

А в это время Громыко говорил:

 — Мне не нужно… — начала Линдси, но не смогла договорить, чихнув два раза подряд.

Стуча зубами, она просунула руки в рукава куртки, пока мужчина заводил двигатель. Они ехали молча, и только стук дождя по крыше нарушал тишину. Вдруг Линдси осенило, что мужчина был ей незнаком. Она знала практически всех в этом маленьком прибрежном городке — если не по имени, то хотя бы в лицо. Всех, но не этого мужчину. Вряд ли бы она забыла такое лицо. Медлительная, дружелюбная атмосфера Клиффсайда позволяла Линдси быть немного небрежной, но она прожила семь лет в Нью-Йорке и знала, чем может грозить поездка с незнакомцем в его машине. Она попыталась незаметно придвинуться ближе к пассажирской двери.

— В связи с тяжелым положением в народном хозяйстве России, необходимостью восстанавливать разрушенную промышленность и поднимать сельское хозяйство в бывших оккупированных западных областях страны, правительство приняло решение о введении режима жесткой экономии всех видов ресурсов в послевоенный период. Наркомат иностранных дел, следуя указаниям правительства, решил существенно сократить количество своих представительств и посольств за рубежом, особенно — в Европе. В ближайший год в Европе останется всего четыре российских посольства. Посольство в Праге будет обслуживать страны Восточной Европы: Чехословакию, Польшу, Румынию, Болгарию, Югославию, Албанию и Грецию. Посольство в Берлине будет обслуживать центральноевропейские страны и Скандинавию: Германию, Венгрию, Австрию, Данию, Швецию, Норвегию и Финляндию. Посольство в Париже будет обслуживать остальные страны Западной Европы, кроме Испании и Португалии, с которыми у Советской России нет дипломатических отношений…

 — Кажется, немного поздно думать об этом, — тихо произнес мужчина.

Постепенно, размеренный, с хорошо поставленной дикцией, но все-таки какой-то убаюкивающий голос Громыко чуток сгладил первое, резкое впечатление от личности Камова, но тот поспешил исправить создавшееся положение.

 Линдси резко повернула голову. Ей показалось, что незнакомец улыбнулся одним уголком рта, но полной уверенности в этом не было.

— И еще, господа хорошие… — с ехидной улыбкой заметил он, когда дипломаты принялись «переваривать» возможные последствия дипломатического ухода из Европы Советской России. — На посошок что ли, как у нас говорят… Бумаги, конечно, вы получите не скоро, но предупредить своих можете уже сегодня. Советская Россия временно отказывается от всех обязательств по торгово-экономическим договорам. Нам надо оценить ситуацию в стране и решить, что мы из этих обязательств можем выполнить завтра, что — через пару лет, а что — категорически никогда…

 — Остановитесь здесь, — спокойно сказала она, указывая налево. — Дом из кедра с мансардными окнами.

Камов притоптал в пепельнице папироску, поднялся из-за стола, потянулся, разминая плечи, будто и не на дипломатических переговорах был, а к соседу заглянул на пару рюмочек перед сном.

 Машина мягко остановилась у белого деревянного забора. Собрав воедино все свое достоинство, Линдси повернулась к мужчине, намереваясь холодно поблагодарить его.

— Пойдем что ли, Андрей Андреич, — позвал он Громыко. — Пусть они тут думают и решают, раз к серьезному разговору не готовы или полномочий у них нет… Про полномочия и серьезный разговор переведи им…auf Wiedersehen, мужчины…

 — Вам лучше поскорее переодеться в сухое, — посоветовал он, прежде чем она смогла заговорить. — И в следующий раз смотреть по сторонам перед тем, как переходить улицу.

Не обращая внимания на легкое перешептывание за его спиной, Камов быстро вышел из комнаты и прошел на крыльцо, где к нему подскочил, держа в приветствии руку у виска, начальник караула с извечным «за время несения службы никаких происшествий…»

 У нее вырвался лишь приглушенный звук ярости, пока она нашаривала дверную ручку. Выскочив из машины, она обернулась через плечо.

— Вы вот что, товарищ майор, — попросил Камов, приглядевшись в осенней темноте к погонам офицера, — готовьтесь, вслед за нами гости эти из дома побегут, как тараканы от морилки, так что можете их шоферам сказать, что б моторы грели… А наша-то машина где?

 — Премного благодарна, — рявкнула она и хлопнула дверью.

— Здесь я, товарищ Камов, — отозвался из-за низенького штакетничка, обозначающего границу дворика, пожилой, усатый и грузный водитель в армейской простой форме, но с погонами младшего лейтенанта, полученными исключительно за выслугу лет. — И машина тута, я вот только дозаправился и размяться вышел…

Оббежала машину сзади и проскочила в ворота, даже не вспомнив, что на ней чужая куртка.

— Ох, не говори мне этого страшного слова — дозаправка, — вздохнул Камов и обернулся к вышедшему следом Громыко: — Верно я говорю, Андрей Андреич?

 Линдси ворвалась в дом. Так как пыл еще не утих, она встала и закрыла глаза, призывая себя успокоиться. Произошедший инцидент приводил Линдси в ярость вне всякой меры, но сейчас ей абсолютно не хотелось пересказывать эту историю своей матери. Линдси отлично понимала, что ее лицо было слишком выразительным, а в глазах можно многое прочитать. Ее умение настолько явно показывать свои чувства было преимуществом для карьеры. Когда она танцевала Жизель, она чувствовала, как Жизель. Зрители с легкостью могли прочесть трагедию на ее лице. Она танцевала, целиком и полностью погружаясь в историю и музыку. Но, снимая балетные туфли и снова становясь Линдси Данн, она знала, что разумнее не позволять чувствам отражаться на лице.

— О чем? — осведомился не слышавший предыдущего разговора острожный Громыко.

 Увидев, что Линдси расстроена, Мэй обязательно начнет ее расспрашивать, потребует рассказать ей все в деталях, а потом лишь раскритикует. Меньше всего сейчас Линдси хотела слушать лекцию. Промокшая и уставшая, она не спеша начала подниматься по лестнице на второй этаж, но тут услышала звук медленных, неровных шагов — постоянное напоминание о несчастном случае, который убил отца Линдси.

— Что на этих перелетах мы только время понапрасну теряем, — пояснил Камов. — И задницу отсиживаем похлеще, чем на совещаниях. От совещаний-то хоть толк какой-нибудь иной раз произрастает, а от этих перелетов…

 — Привет! Я собиралась подняться наверх, чтобы переодеться. — Линдси убрала мокрые волосы с лица и улыбнулась матери, которая стояла у основания лестницы, держа руку на столбике перил. Хотя волосы Мэй, неизменно светлые, были уложены в идеальную прическу, а на лицо был умело нанесен макияж, весь эффект портило вечно недовольное выражение ее лица. — Моя машина снова капризничает, — продолжила Линдси, не давая начаться допросу. — Я попала под дождь, прежде чем меня подбросили до дома. Энди подвезет меня сегодня вечером, — немного подумав, добавила она.

Камов разочарованно махнул рукой и направился к стоящему чуть в стороне от входа маленькому армейскому вездеходику нижегородского завода, почти полностью срисованному несколько лет назад с американского «доджа».

 — Ты забыла отдать ему куртку, — заметила Мэй.

Она тяжело оперлась на столбик, смотря на свою дочь. Ноги начинали сильно беспокоить ее, реагируя на дождь.

 — Куртку? — Линдси озадаченно посмотрела вниз и увидела мокрые и очень длинные коричневые рукава. — О, нет!

 — Не зачем так паниковать, — раздражительно произнесла Мэй, перенося вес с одной ноги на другую. — Энди вполне сможет обойтись без куртки до вечера.

 — Энди? — повторила Линдси, затем поняла связь, которую установила ее мать. Объяснять что-то было бы слишком долго. — Да, наверно, — быстро согласилось она. Затем, спустившись на несколько ступенек вниз, она накрыла ладонью руку матери. — Ты выглядишь уставшей, мама. Ты сегодня отдыхала?

 — Не говори со мной, как с ребенком, — огрызнулась Мэй и Линдси тут же застыла на месте, убрав руку.

 — Прости. — Ее голос был сдержанным, но в глазах промелькнула боль. — Я пойду наверх, переоденусь к ужину.

Она хотела повернуться, но Мэй взяла ее за руку.

 — Линдси. — Мэй вздохнула, с легкостью читая эмоции в больших голубых глазах дочери. — Извини, я сегодня слишком раздражительна. Дождь меня угнетает.

 — Я знаю.

Голос Линдси смягчился. Именно дождь и плохие шины послужили причиной аварии, в которую попали ее родители.

 — И я ненавижу то, что ты живешь здесь и заботишься обо мне, вместо того, чтобы быть сейчас в Нью-Йорке.

 — Мама…

 — Это бессмысленно. — Голос Мэй вновь стал резким. — Все будет неправильным, пока ты не будешь на своем месте, пока не будешь там, где должна быть.