Она молча протянула мне книжку, я положил ее на стол и стал расписываться. Женщина резко запахнула халат и сердито смотрела на меня, очевидно стараясь спасти остатки гордости. Затем она выхватила из моих рук книжку с подписанной квитанцией и торопливо выбежала из комнаты.

Третью квартиру в арендованном мною доме занимала молчаливая толстая особа лет сорока, которая предпочитала оставаться невидимкой. Я редко видел ее, по часто встречался с ее мужьями.

Когда она вела переговоры с миссис Скрабс насчет квартиры, рядом с ней стоял коренастый мужчина, по виду рабочий, с чемоданом в руке. Он не сказал ни слова, пока они разговаривали, и миссис Скрабс естественно решила, что они муж и жена.

Но недели через две коренастый исчез, и появился другой муж. Это был пожилой жокей; однажды в субботу, уходя из дома, он назвал мне двух лошадей, которые должны победить на скачках в Флемингтоне. Больше я его не видел.

Еще через две недели на горизонте появился третий муж. Это был весьма медлительный, грузный мужчина, склонный смотреть на вещи философски. Комбинезон его всегда был испачкан глиной, у него были толстые короткие руки с неуклюжими пальцами, и он курил трубку. Он поселился у пас, и я решил, что он и есть настоящий муж - он мне нравился.

- Приходится принимать жизнь такой, как она есть, - сказал он мне однажды. - Каждый человек сам за себя.

ГЛАВА 16

В один прекрасный вечер работяга муж не вернулся домой. Молчаливая женщина выждала два дня и поздней ночью скрылась с чемоданом и свертком в коричневой бумаге - в свертке, как потом выяснилось, было одно из моих стеганых пуховых одеял. В чемодане же, который она унесла, лежало несколько моих ножей, вилок и пастушка с отбитой рукой.

Я обнаружил эту пропажу, сверив подписанный ею инвентарный список с оставшимися вещами. Сидя в опустевшей комнате со списком в руках, я задумался о нечестном поведении этой женщины.

Я видел для себя нечто унизительное в необходимости проверять вещи по списку, когда жильцы съезжали с квартиры. Мне казалось, что это кладет какое-то пятно не только на квартирантов, но и на меня самого: делает меня жадным и подозрительным в их глазах. Я верил людям на слово, и в результате должен был без конца покупать подержанную посуду, чтобы заменить пропавшую.

- Большинство людей готовы тебя без штанов оставить, - философски сказал мне однажды работяга.

С некоторым злорадством я решил оставить его без сапог. Они остались в шкафу - новехонькая пара полусапожек фабрики Хью Томпсон, со штампом \"высший сорт\" на подошве; прекрасные сапоги ручной работы из мягкой, хорошо выдубленной кожи. Рядом с обыкновенными сапогами они - пахнущие новехонькой кожей, подбитые гвоздями, с подковками на каблуках, - казались аристократами. Черт с ней, с украденной пастушкой!

Я отнес сапоги к себе в комнату и поставил в гардероб; я решил взять их в счет квартирной платы за две недели, которую молчаливая женщина так и не внесла. И я считал, что поступаю справедливо, так как муж - законный или нет, - должен нести ответственность за долги жены.

Но работяга держался другого мнения. Он пришел в конце недели за своими сапогами. Я не утаил, что они у меня, но прибавил, что он, как фактический муж, живший в моем доме, несет ответственность за квартирную плату.

- Если каждый, кто переспит с бабой, должен считаться ее мужем, что с нами со всеми будет? - спросил он, красноречиво воздев руки к небесам.

- Не знаю, - ответил я.

- В тюрьму все сядем.

- За что?

- За многоженство.

- Вернемся к делу! - сказал я. - Вы должны за квартиру. Угодно вам заплатить?

- Я вам ничего не должен.

- Но вы жили здесь?

- Ничего подобного. Я просто заходил в гости.

- Я бы сказал, что вы несколько загостились, черт бы вас подрал!

- Что верно, то верно. Но ведь человеку надо же иметь крышу над головой.

- А как насчет барахла, которое она стащила?

- Стащила? - удивился он. - Неужто она прихватила ножи?

- Да, и пастушку тоже.

- Что? Ту дрянную штучку? Ну за это вы ей спасибо сказать должны.

Он помолчал, потом задумчиво произнес:

- Вот уж никак не думал, что она такая. Говорят, никогда не узнаешь женщину, пока не поспишь с ней. А выходит, что и поспав не узнаешь. Из моих вещей она никогда ничего не брала - но могу пожаловаться.

- Верно, ваших не брала, - подтвердил я. - Я, признаться, даже удивился, почему она не взяла сапоги.

- Ну, это понятно - ей пришлось бы объяснять следующему мужику, откуда они у нее. А самой ей они не нужны. Что же теперь делать? Мне нечем заплатить вам за квартиру. Я ей отдал все деньги, которые у меня были, Послушайте, верните мне сапоги. На кой черт они вам? Все вы, домовладельцы, одинаковы: из-за гроша удавиться готовы.

- Кто это тут домовладелец, черт вас подери? - рассердился я. - Я сам как рыба об лед бьюсь. А ну вас к черту с вашими сапогами! Только и смотрите, где бы что урвать! Ладно, забирайте!

Я достал сапоги из гардероба и поставил на стол:

- Вот, пожалуйста!

Мой гнев привел его в замешательство, но он справился с собой и взял сапоги.

- Хорошие сапоги, как по-вашему? - спросил он. - Я за них пятнадцать монет отдал.

- Высший класс, непромокаемые - лучше не бывает, - ответил я. Дайте-ка их мне. - Я взял у него сапоги. - Обратите внимание, как пристрочен язычок. Видите? Он доходит до самого верха. В таких сапогах можно стоять по щиколотку в воде, - ноги не промочишь.

- Как раз такие мне и нужны, - сказал работяга. - Я ведь целый день работаю в мокрой земле.

- Натрите их растительным маслом, - посоветовал я, - тогда кожа не затвердеет.

- Так и сделаю, - с готовностью сказал он. - Спасибо.

И, уходя, добавил:

- Вот что, я не из тех, которые любят урвать что-нибудь. Если вам надо будет выкопать яму для уборной, только скажите. Я выкопаю. И ничего за это не возьму. Она нас обоих облапошила, - меня на несколько фунтов, и вас тоже... что ж теперь делать!

Освободившуюся квартиру заняла буфетчица. У этой довольно полной женщины были черные волосы и невозмутимые глаза. Она обладала спокойствием человека, который видит правду и мирится с ней. Она прекрасно знала, что жизнь отнюдь не усеяна розами, она видела, как радостно вступают в нее люди и как жизнь их встречает. Звали ее Джин Оксфорд, работала она в баре небольшой гостиницы.

Пока я заносил некоторые сведения в ее расчетную книжку, она спокойно рассматривала меня. В ее взгляде не было любопытства, она не пыталась определить, что я робой представляю и как со мной следует держаться. Она рассматривала меня без всякой задней мысли, и я чувствовал себя с ней свободно.

- Подпишите вот здесь, - сказал я, протягивая ей книжку.

Она встала, подошла к столу, наклонилась, взяла ручку; на ней была блузка с глубоким вырезом, крестик на золотой цепочке, который она носила под блузкой, вывалился и повис, покачиваясь, над столом, словно приглашая заглянуть в охраняемый им заповедник.

Подписав бланк, она задержалась на минуту, как бы ожидая продолжения разговора, и я предложил ей сигарету.

- У вас, вероятно, интересная работа, - сказал я, зажигая спичку.

- Интересная. - Она снова уселась и затянулась сигаретой. - Я переменила много мест. Эта мне подходит больше всего.

- А интересно знать - почему?

- Ну... там ты будто во всем участвуешь - кипишь в самом котле.

- Встречаетесь со многими людьми, разговариваете с ними, - поэтому, да?

- Ага. Там никогда не соскучишься. Я работала в конторе, на фабрике, была официанткой. Торговала в собственной лавочке всякой всячиной - это, скажу я вам, была самая паршивая работа.

- Согласен, - сказал я. - Я бы возненавидел такую работу.

- Кое-чему она меня все же научила. Я даже рада, что испробовала это. Она задумалась. - Мужчины становятся совсем другими, когда заходят в лавку.

- Почему именно?

- Видите ли, они считают, что не их дело ходить в лавчонки. Это, по их мнению, должна делать жена. Они уже заранее злятся, когда идут туда. Всех покупок-то - бутылка-другая молока, пакетик аспирина да четверть фунта солонины. А платить надо из собственного кармана - из денег, припасенных на пиво и сигареты. Деньги на хозяйство у жены, и она их крепко держит, поэтому мужчины часто ведут себя грубо и ужасно торопятся. Ты для них пустое место, никто. Ты только и смотришь, как бы обобрать их. И не жди от них \"спасибо\". \"Поскорее, я спешу\", - ворчат они. В баре ты этих же мужчин не узнаешь: они относятся к буфетчице с уважением, приветливо. Если буфетчица простужена, они тут же дадут ей совет, как лечиться. Женам они таких советов не дают.

- Как это интересно, ей-богу! - воскликнул я. - Расскажите мне еще что-нибудь.

— И все же, что ты об этом думаешь? Я спрашиваю теперь как Друг.

- Про что же еще рассказать? - спросила она, по глазам ее было видно, что она не понимает, что меня так заинтересовало.

— Ну ладно, — сказал он. — У нее была чертовски сложная жизнь. И у меня, полагаю, тоже была чертовски сложная жизнь. А у кого жизнь не сложная? Но я чувствую свою ответственность за нее. И то, что она пошла в кинематограф… ну, это меня радует и огорчает одновременно.

- Расскажите о мужчинах - как они ведут себя в барах и вообще. Я очень люблю слушать о людях. А вы, наверное, очень наблюдательны. Вот и все. Я не собираюсь ничего выпытывать...

— В каком смысле?

- Ну чего там у меня выпытывать. - Она улыбнулась.

— Если она пошла в кино, то это означает, что есть что-то… что между нами все-таки существует какая-то близость. И разумеется, этому я рад. Я не знаю, что это. Но я счастлив, если она хоть каким-то образом ощущает ко мне близость.

- Конечно, нечего, - согласился я.

— Но ты сказал, что это тебя еще и огорчает.

- Да вы сами скажите - что вам интересно, я расскажу.

- Бар - это место, где можно отдохнуть душой, забыться?

- Не для всех. Впрочем, для большинства, наверное, да. Ведь не из-за одного пива они туда идут; пиво пить можно и дома. В баре они встречаются с другими людьми. Разговаривают. Они чувствуют, что в баре им рады. А людям нужна компания. Они встречаются в баре с друзьями, забывают о своих заботах. Каждый выкладывает, что у него на душе. Всегда найдется человек, который охотно послушает тебя да еще посочувствует.

— Да. Конечно, огорчает. Я ведь знаю жизнь. Знаю, что по чем. И я знаю, каковы у нее шансы стать счастливой. Шансы эти весьма невелики. Учти, себя я не жалею. Мне кажется, я заключил сделку с дьяволом. Что-то я получил. Что-то потерял. Но когда думаешь о собственной дочери, для которой желаешь… знаешь, мне кажется, ей в жизни многого будет не хватать. Того, чего не хватало и мне.

И домой можно прийти попозже. Знаете, ведь в большинстве семей нет счастья. Мужья и жены зачастую просто живут бок о бок и каждый считает, что заслуживает лучшей доли. Вот и притворяются друг перед другом - очень часто так бывает.

— Чего именно? — спросила Джослин.

- Мне кажется, что это не совсем так, - возразил я, думая над тем, что она сказала.

— Да я и сам не знаю. Трудно составить этот список. Можно сказать — семьи. Возможно, ты меня понимаешь. Это ведь не просто семья, а стабильность в жизни, которую семья обеспечивает. Взрослеть и стариться в кругу родных людей. Вот что я имею в виду.

- Нет, именно так. Мужчина обычно предпочитает говорить с мужчиной, а не с женщиной. Даже если это его жена. Жена и так знает всю его подноготную, все его слабости. Жена не станет его слушать, у нее и без того забот много. Бывает, что дети больны. А то еще жена, может, беспокоится, что стоит говорить и чего не стоит, чтобы, не дай бог, не испортить мужу настроение. Если жена и сядет послушать, видно, что половину она мимо ушей пропускает.

— Но причем здесь кинематограф? — спросила Джослин. — Люди, которые не имеют отношения к кино, тоже страдают от отсутствия семьи и стабильности в жизни. У многих даже нет корней. Я-то знаю.

А мужчине \"ухо\" нужно. Все равно чье - лишь бы его слушали. Вроде как вы сейчас. Вот он и идет в бар. Для мужчины нет слаще, как в баре посидеть. У каждого есть свое любимое местечко возле стойки. Если мужчина придет и видит, что оно занято, он начинает злиться. Ему кажется, будто он один на него право имеет.

— Не сомневаюсь, что ты знаешь. Но у киноактеров потери куда серьезнее, чем у людей любой другой профессии.

- Вроде того, как некоторые считают, будто они владельцы мест в пригородном поезде, - заметил я.

— Пожалуй, — сказала Джослин.

- Вот-вот. Когда постоянный посетитель, входит в бар, он идет прямо на свое привычное место. Там уж и дружки его должны быть. Я заметила, что когда кто-нибудь входит в бар и видит, что его приятель стоит не там, где всегда, он ни за что сам к нему не подойдет. Будет ждать на своем обычном месте, пока тот не подойдет к нему. Даже - поверите ли - не взглянет на дружка, просто ждет.

— Я вспоминаю, о какой жизни для нее я мечтал, когда она только родилась. И ничего не получилось. Конечно, я помню и многое другое, что произошло в тот уик-энд. Это не твоя вина. Скорее, моя. А отчасти и вина Элейн. Но, черт возьми, при чем тут Мерри?

- Вы, конечно, хорошо знаете постоянных клиентов?

— Ни при чем.

- Еще бы! Вдоль и поперек! Знаю, что они пьют, и никогда не спрашиваю, что наливать. Постоянные очень любят, когда им сама нальешь, не ожидая заказа. Это все равно, как когда при входе тебе кланяется официант. Чувствуешь, что ты, как-никак, важная персона!

— Знаешь, я даже рад, что ты приехала. И что именно ты будешь делать этот материал. Я старался об этом не думать. Потому, мне кажется, что теперь, когда Мерри стала сниматься, я начинаю ощущать себя стариком. Но вот мы тут с тобой сидим, болтаем и мне как-то легче все это пережить и начать думать о чем-то более серьезном.

- Но есть и такие клиенты, которым это не нравится. Это нельзя забывать. Ты отлично знаешь, что они пьют, но все равно сначала спрашиваешь. Их не так уж много, но если уж он так любит, надо ему угождать.

— Я, кажется, понимаю, что ты хочешь сказать. Я ведь тоже чувствовала себя старухой сегодня на студии, глядя на Мерри и вспоминая… нас с тобой. А здесь, когда мы вместе, все по-другому — лучше.

- К новичкам у вас, конечно, подход другой? - продолжал спрашивать я.

— Как она тебе показалась? — спросил Мередит.

- У хорошей буфетчицы к новичкам подход самый приветливый. Как завидишь, что в бар входит кто-то незнакомый, надо с ним сразу же заговорить: \"Вот свободное местечко\", - скажешь ему. \"Проходите сюда, здесь хоть поговорить можно. Подвинься, Гарри\". Ему это понравится, будьте уверены, он обязательно придет опять. И из случайного посетителя превратится в постоянного.

— Трудно сказать. Ты же знаешь. Они снимают такими крошечными эпизодиками.

Дело, видите ли, вот в чем, - им хочется, чтобы буфетчица хорошо к ним относилась, потому и они уважение к ней проявляют. Если суп на костюм клиента прольет официантка, клиент ее наверняка обругает. Извиняйся перед ним, не извиняйся - все равно. Если же буфетчица стакан пива перевернет ему на брюки, он только улыбнется: \"Не беспокойтесь, пятна не будет\". И даже поблагодарит за тряпку, которую подаст ему буфетчица, чтобы вытереть брюки.

— Знаю.

- А что вы делаете с теми, кто не умеет пить - кто буянит, когда выпьет?

— А, вот, вспомнила. Они снимали эпизод с полуобнаженным телом — для европейской версии картины. Мне сейчас придется выступить в роли репортера и задать тебе вопрос. Ты можешь это как-то прокомментировать?

— Что-нибудь эдакое, а? Сейчас придумаю. Ну, можешь написать, что коли она уже достаточно взрослая девушка в глазах мистера Клайнсингера, который использовал ее в подобной сцене, значит, она уже достаточно взрослая девушка, чтобы самой решать, как ей поступить. Да что там, в самом деле? — сказал Мередит. — Клайнсингер — самый безобидный из голливудских старперов!

- Да видите ли, тут быстро определяешь, как на кого действует выпивка. Когда видишь, что парню уже довольно, что если еще выпьет, то обязательно набуянит, стараешься обслуживать возможно медленнее. Вы не поверите, как легко можно таким образом ограничить человека в выпивке, да так, что он никогда не догадается, что у тебя на уме!

— Знаю, — сказала Джослин. — Но мне надо было у тебя об этом спросить.

— Ну что, рабочая часть закончена?

К ругателям опять же нужен особый подход. Буфетчицу они никогда не обругают: в баре не найдется человека, который не встал бы на ее защиту. Нет, набрасываются они обычно на собутыльников или на посторонних. В баре всегда шумно, стоит гул голосов, но как только двое начинают ссориться, сразу же наступает тишина. Все прислушиваются, просто чувствуешь, как накаляется атмосфера.

— Да, закончена.

— Ну и отлично. Давай еще вина?

Буфетчица должна вмешаться, как только услышит повышенные голоса. Нельзя дожидаться, пока они начнут махать кулаками. Сначала пробуешь уговорить их, успокоить, ну а если это не помогает, зовешь на помощь хозяина.

— Спасибо.

- До чего же у вас интересная работа! - невольно воскликнул я.

Она изучающе смотрела на него, пока он наливал вино — сначала в ее бокал, потом в свой. Он красив. Черты его лица при ближайшем рассмотрении оказались не столь правильными, как у Гарднера, но это и делало его более привлекательным. Его внешность, в отличие от Гарднера, не скрадывала возраст, но, постарев, он приобрел благородный облик. Лицо Мередита теперь стало куда интереснее, чем в самом начале его кинематографической карьеры — из-за прорезавших это лицо морщин, которые придали ему большую выразительность.

- А то нет! Буфетчицы вроде как водопроводчики или тещи - без них ни один анекдот не обходится. Но на деле-то они совсем не такие. Они должны все уметь. Повар ушел - буфетчица идет на кухню, пока нового не найдут. Жена хозяина уехала куда-то - буфетчица тут как тут, детей нянчит. Мужчины сплошь и рядом за выпивкой выкладывают ей свои неприятности, и она их слушает; советы она им не дает, просто рассказывает разные подходящие случаи из своей практики. Ни в каком случае она не должна теряться. Даже когда сама споткнется.

— Прости меня, — сказала она.

На \"чистой\" работе девушки работают себе и работают, пока замуж не выйдут, они и поговорить-то толком не умеют. Оттого-то мужчины охотнее разговаривают с мужчинами. Что там говорить - девушек воспитывают плохо, большинство их понятия не имеет, как вести дом, а это ведь самая важная работа в мире.

— За что?

Несколько месяцев тому назад я лежала в больнице, сиделка принесла мне как-то обед. \"Что это? - спрашиваю. - Говядина или баранина?\" Она поглядела в тарелку. \"Не знаю\", - говорит.

— Ну, я знаю, ты меня не осуждаешь. Ты слишком великодушен для этого. Но раньше я об этом как-то не думала. А теперь ты вот упомянул об этом… Это было ужасное стечение обстоятельств…

А я, когда мне было двенадцать лет, умела приготовить обед не хуже, чем моя мать. У буфетчицы сердце отзывчивое и руки щедрые - запомните это.

— Да что?

Она встала.

— То, что случилось с нами. То, как это все случилось и как это повлияло на судьбу Мерри.

- Спасибо, - сказал я.

- Не стоит, - ответила она. - Меня еще в жизни никто так хорошо не слушал.

— Теперь не стоит об этом говорить, — сказал Мередит. — Мы же не хотели сделать ее несчастной. Как там у Шекспира? «Боги справедливы — из наших сладостных пороков создают орудия нашей погибели». Но не все так просто. Это мы так хотим думать. В той же пьесе он говорит, как оно бывает на самом деле: «Мы для богов — как мухи, досаждающие мальчишке. Они убивают нас просто ради забавы».

ГЛАВА 17

— Эта строка более утешительна.

Долли Тревис, - сказала мне как-то буфетчица Джин Оксфорд, - уже столько раз бросали мужчины, что она цепляется за своего Гарри, как за соломинку. Она вытерпит от него все, лишь бы он не ушел от нее совсем. Положение у нее унизительное, но она все еще на что-то надеется. Вот до чего иногда доходят одинокие женщины сорока пяти лет.

— Нет, она более жестока. Я согласен с ней, но это очень жестко. Поразмысли над этой строкой, и ты почувствуешь себя безмерно одинокой.

Мы говорили с Джин о ее приятельнице, которая недавно поселилась вместе с ней. Мне было сказано, что приятельница возьмет на себя половину стоимости квартиры и что она \"никому не доставит хлопот\".

— Я себя не чувствую одинокой. Здесь. Теперь. С тобой.

Долли не работала, она была \"содержанкой\". Содержал ее Гарри шестидесятипятилетний толстяк с желтоватым цветом лица и красными пятнами на пухлых щеках.

— Да, — сказал Мередит. — Даже в этой дурацкой жизни бывают приятные моменты. Хочешь бренди к кофе?

Гарри вылезал из своего дорогого автомобиля, тяжело дыша, и хмуро смотрел на собственный живот, на котором, казалось, навсегда оставило след вдавившееся в него рулевое колесо.

Подумав, она ответила:

Выйдя из машины, Гарри одергивал жилет, смахивал пепел с брюк, поправлял галстук и, преодолевая естественное стремление своего тела двигаться возможно медленнее и осторожнее, бодрой походкой шел к двери.

— Да, но, может, выпьем кофе у меня?

— Я бы с удовольствием, но не могу.

Ему не приходилось звонить, дверь сразу же распахивалась перед ним; Долли уже ждала на пороге после долгих часов, проведенных у окна в комнате Джин на втором этаже.

— А, перестань!

- Гарри! - восклицала Долли Тревис, и в голосе ее звенела благодарность.

— Нет, мне надо идти на прием вместе с Нони.

Долли подолгу выстаивала так у окна, но это не было счастливым ожиданием возлюбленного; все это время она была погружена в мучительное сомнение.

— Господи, но ты же можешь не ходить!

Из окна их комнаты был хорошо виден дом, где находилась квартира Гарри и куда он часто привозил с собой женщин. Это был богатый человек, владелец прибыльного агентства, он легко и свободно тратил деньги на свои удовольствия.

— Нет. Мне очень не хочется тебе этого говорить, — сказал Мередит, — но я же здесь с ней. Это же бизнес… Старый трюк карточного игрока. Показываешь старшую карту, чтобы все подумали, что ты блефуешь. Я привел ее с собой, потому что так мне было легче тебя обмануть. Прости.

С девушками, которых он приводил к себе, он, по всей вероятности, знакомился в холлах фешенебельных гостиниц, а может, они работали в конторах фирм, с которыми он имел деловые связи. Девушки эти были хорошо одеты, держались самоуверенно, некоторые с улыбкой заглядывали Гарри в глаза, когда он пропускал их в двери своей квартиры. Они оставались у него часок-другой, иногда целую ночь. Долли точно знала, сколько времени они там проводили. Она вела этому учет.

— Не надо извиняться, — сказала Джослин. — Но ты что, и в самом деле не можешь отойти от нее ни на шаг?

- Долли не смеет упрекать его, - рассказывала мне Джин. - Он сразу бросит ее, если она хоть слово скажет. Гарри выдает ей пять фунтов в неделю и иногда берет ее с собой куда-нибудь вечером, если ему не подвернется что-нибудь поинтереснее. Она веселая, умеет одеваться и все еще хорошенькая. Когда Гарри бывает где-нибудь с Долли, он даже внимателен к ней. Его устраивает постоянная содержанка, к которой он может заявиться в любое время. Бедняжка Долли - именно то, что ему нужно.

— Если бы я был свободен! Но увы, я не свободен. Ей всего девятнадцать лет. Мне пятьдесят два. В моей жизни она теперь — все. Надеюсь, ты не обиделась.

Затем Джин поведала мне, что Долли просто не в силах оторваться от окна - ей необходимо все время следить за квартирой Гарри.

— Ну, если это все, что мне сегодня суждено получить, пожалуй, мне придется принять ответные меры.

Я сказал, что мне такое занятие кажется удивительно бессмысленным, и ото всей души пожалел Долли.

Они встала. Мередит тоже встал.

— Ты уже собираешься уходить? — спросил Мередит.

- Я уж и то ей говорила, - вздохнула Джин. - Говорила, что если она будет торчать у окна и прислушиваться к каждому звуку, то кончит сумасшедшим домом. Я пригрозила, что ей придется переехать от меня, если она не прекратит это. Если хотите знать, я сама начинаю нервничать. Места себе не нахожу. Стоит ей увидеть, что из его машины выходит девушка, она будто каменеет вся. Взглянет на часы и смотрит, смотрит не отрываясь, и лицо у нее делается... просто невозможно смотреть на такое лицо.

— Да, собираюсь.

Мне пришлось однажды видеть, как машина сбила девушку, она лежала на мостовой вся в крови, платье задралось кверху, а девушка лежала и ничего не чувствовала. Это - скажу я вам - было очень страшно, кругом мужчины смотрят, а она ничего не знает. Когда она пришла в себя, она попыталась опустить юбку, но не смогла. Я подошла, поправила на ней платье, и она посмотрела на меня... никогда не забуду этого взгляда - в нем не просто благодарность была, а еще что-то, я даже выразить не могу, что именно...

Она поцеловала его в щеку и тем скрыла свою ярость и разочарование. А потом медленно, заученно-небрежной походкой вышла из ресторана и, миновав вестибюль гостиницы, оказалась на автостоянке, Она отправилась к себе в мотель.

И вот, когда Долли не отрываясь смотрит из окна на Гарри, который приехал в машине с другой женщиной, у меня бывает на душе так же плохо, как когда я увидела ту девушку на мостовой.

- Почему же она его не бросит? - не выдержал я.

В номере она села в кресло, закурила и наконец поняла, что не выдержит одиночества в этой пустой комнате посреди пустыни. Она собрала вещи, вынесла их в машину и поехала обратно в Лос-Анджелес.

- Вы - не сорокапятилетняя женщина, у которой ничего в жизни не осталось, - ответила Джин, глядя на меня с высоты своего жизненного опыта. Вам этого все равно не понять.

* * *

Случалось, Гарри брал с собой Долли, когда уезжал по делам в другой город. Подготовка к такому путешествию доставляла ей величайшее удовольствие. Она покупала новое платье, делала прическу в парикмахерской, долго втирала в увядшую кожу всякие лосьоны и кремы. С лица ее не сходила улыбка, в голосе звучала радость, она выискивала предлог, чтобы поговорить о Гарри, как будто ее распирало от любви к нему и ей нужно было поделиться с кем-то своими чувствами.

Через десять дней ближе к вечеру Мерри позвонил Артур Уэммик. Она вернулась с киностудии и еще от двери услышала телефонный звонок. Она подбежала и сняла трубку.

— Мерри? Это Артур.

Она хотела, чтобы все знали о его щедрости, великодушии, о замечательном отношении к ней; слова хвалы и благодарности рвались наружу подобно детям, столпившимся у дверей школы в ожидании, что дверь распахнется и они вырвутся на волю.

— Да?

Достаточно было одного слова, чтобы началось это восторженное словоизвержение. Вы тут же узнавали, что Гарри - прекрасный, добрейший человек, что он обязательно женится на Долли, когда придет время. Все, чего хотела Долли от вас, это чтобы вы соглашались с похвалами, которыми она осыпала Гарри.

— Ты видела новый номер «Палса»? Сегодняшний.

— Нет.

Я, признаться, ни разу не мог на это отважиться.

— Взгляни-ка. Хочешь, я пришлю?

Когда Долли возвращалась из таких поездок, радостного настроения ее как не бывало. Молчаливая, подавленная, она снова проводила долгие печальные часы у окна.

— Не надо. Я пойду и куплю сама, — сказала Мерри. — Так будет быстрее.

По возвращении Гарри всегда оказывался очень занятым, не бывал у Долли по две недели, потом неожиданно появлялся с цветами в руках.

— Ладно. Позвони мне, когда прочитаешь. Если меня не будет в офисе, значит, я дома.

Однажды вечером я стоял у подножья лестницы и вдруг услышал, как наверху кто-то закричал, крик оборвался, наступила тишина. Я подождал немного, раздумывая - не подняться ли наверх, но, успокоенный тишиной, пошел к себе, закурил и задумался.

— Позвоню, — сказала она. — Спасибо. А что… там что-то очень плохое?

Немного погодя в комнату ко мне вошла Джин, она села за стол против меня и сказала:

— Нехорошее.

- Гарри попал в автомобильную катастрофу. Он погиб. Долли несколько минут тому назад прочла об этом в \"Геральде\".

— Ясно. Спасибо, что сказали.

Я откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул.

Мерри повесила трубку и вышла к машине. Она поехала в супермаркет на Сансет-Стрип и купила там «Пале». Потом вернулась в машину и здесь, вдали от посторонних глаз, раскрыла журнал. Пролистывая его с последней страницы, она нашла раздел шоу-бизнеса. Читая статью Джослин Стронг, она чувствовала, как капельки пота, словно крошечные иголочки, покалывают кожу на лбу и на верхней губе.

- С ним была девушка, - продолжала Джин. - Она осталась жива.

Это было отвратительно! И самое мерзкое — Стронг делала вид, будто относится к своим персонажам с большой симпатией, пониманием и сочувствием.

Несколько минут прошло в молчании; потом я сказал:

- А как Долли? Что она делает?

Статья была выдержана в тоне слащавого сострадания к Мерри и ее отцу. Джослин изобразила Мерри испорченной беспутной девицей, которая сама не понимает, что творит, и позирует голой перед кинокамерой только потому, что жаждет услышать похвалы мистера Гарри Клайнсингера. Объясняя причину такого поведения, Джослин цитировала Мередита Хаусмена: «Я был не очень хорошим отцом для Мерри. По сути, я и не был для нее отцом. Если она пошла в кино, то это означает, что между нами существует все-таки какая-то близость. И, конечно, я этому рад».

- Лежит на кровати, уткнувшись головой в подушку, - не хочет, чтобы я видела ее лицо. Джин встала и направилась к двери:

Следующий абзац был еще хуже. «Потягивая «шато латур» в ресторане роскошного отеля в Палм-Бич, он сказал: «Я знаю жизнь. Я знаю, что по чем. И я знаю, каковы ее шансы стать счастливой. Шансы эти весьма невелики».

- Пойду к ней. Я только хотела сказать вам.

Мерри еще раз перечитала статью. Она подумала, что подверглась куда менее жесткому нападению, чем отец. Переходя к ее персоне, журналистка выбирала покровительственно-снисходительную интонацию: «Я уже взрослая девушка», с вызовом заявила девятнадцатилетняя начинающая актриса».

- Спасибо, - сказал я.

Она произносила эти слова, но без всякого «вызова» и ничего не «заявляла». Это была подлая ложь.

Джин остановилась в дверях, глядя на протершийся линолеум.

Мерри положила журнал на сиденье и поехала к себе. Она позвонила Уэммику.

- Бедная Долли, - сказала она. - Ей больше незачем смотреть в окно.

— А что сказал отец? — спросила она.

ГЛАВА 18

— Он волнуется за тебя.

Жену пароходного механика из второй квартиры верхнего этажа звали миссис Джордж Ричарде; жильцы называли ее просто по имени - Фэс.

— Ерунда! — сказала Мерри. — Ведь она в основном издевается над ним.

После неудавшейся попытки изменить наши отношения, Фэс напустила на себя добродетельный вид, и я прикинулся, что этому виду верю. Часто по утрам, когда я убирал лестницу, она перегибалась через перила второго этажа и вступала со мной в разговор, в то время как миссис Скрабс, приоткрыв свою дверь, жадно подслушивала.

— Он понимает. Но он знает причину. И его больше всего волнует, что эта статья может тебя оскорбить.

- Вам не следовало бы самому убирать лестницу, мистер Маршалл, это женское дело.

— У вас есть его номер? Как мне ему позвонить?

- Вы считаете, что мне пора жениться?

Уэммик дал ей секретный номер телефона. «Это в Малибу», — подсказал он.

- Да как вам сказать. Сдается мне, что вы не будете счастливы, если женитесь.

— Спасибо, — сказала она и набрала номер отца.

- Почему?

— Алло!

- Вы тогда не сможете каждый вечер уходить из дому, как теперь.

— Папа! Это Мерри.

- Разве это так уж важно?

— Ты читала?

- Да, очень важно, - сказала Фэс. - Раньше я часто бывала на вечеринках с Джорджем. Бывало так, что он но время рейса подружится с пассажирами своего парохода, а когда приезжает в Мельбурн, они приглашают его в гости. По-моему, надо как можно меньше сидеть дома. Когда бываешь на людях, хоть жизнь ощущаешь как-то.

— Да. Только что.

- Может быть, вы и правы, - сказал я механически, лишь бы что-то сказать.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Я сослужил тебе плохую службу. Но и причинять тебе неприятностей я ведь тоже не хотел.

- Джордж разрешил мне устроить вечеринку, если я захочу. Сам-то он развлекается на разных вечеринках, когда попадает в Сидней или Брисбен.

— Ах, папа, да ничего страшного, — сказала она. — Мне было очень неприятно это читать, потому что она так написала о тебе. Как же это бесчестно!

- Почему бы вам с Джорджем не устраивать вечеринки, когда он приезжает в Мельбурн? Фэс помрачнела:

— Я не удивился. Это же журналистка. Ей надо было меня подколоть.

- Не знаю... Он ведь чудак. Как только попадает домой, вечеринки его уже не интересуют. Мужчины только о себе думают: когда им хочется куда-нибудь пойти, и ты иди, когда они желают дома сидеть, ты тоже сиди. Если они не хотят вечеринки - не смей ее устраивать.

— Но почему?

Прежде, когда я только гуляла с Джорджем, он из кожи лез, лишь бы мне угодить, покупал мне шоколад и еще там всякую всячину. А теперь постоянно ноет из-за денег, а ведь все равно их нет. Джордж даже не разговаривает со мной, как прежде. Мы тогда часами болтали о том, о сем, а теперь - никогда.

— Ярость уязвленной женщины не сравнится с пытками ада, — процитировал он. — Но это все слишком сложно, чтобы объяснить по телефону. Слушай, ты сейчас где?

Мама говорит - все мужья такие. Они просто не способны поговорить с женой по-хорошему. \"Если он тебе ничего не говорит, ты тоже молчи\", - вот как она считает.

Она назвала адрес.

Через несколько дней Фэс спросила меня, не буду ли я возражать, если она устроит вечеринку. В порту стоит немецкий крейсер \"Кельн\", она познакомилась с несколькими матросами оттуда, ребята они славные, и ей хочется пригласить в гости их и кое-кого из знакомых девушек.

— Может, приедешь сюда?

Я не стал возражать, спросил только:

— С удовольствием.

- Вы ведь не затеваете пьянку?

— Я очень хочу тебя повидать, — сказал он.

- О нет, что вы! - поспешила она меня успокоить. - Я не такая...

Вечеринку назначили на субботу. В этот день я собирался навестить родителей в Уэрпуне, в двадцати милях от Мельбурна, и, признаться, радовался, что меня не будет дома.

— Я тоже. Я приеду сейчас же.

Однако миссис Скрабс решительно запротестовала против вечеринки у Фэс:

Она положила трубку. И выбросила журнал в мусорное ведро. Теперь эта статья уже не имела никакого значения. Она вышла на улицу.

Мчась по направлению к Малибу, она видела сквозь тонкие облака на западе закатное красное солнце. Эту журнальную статейку можно забыть. Хотя, нет, не совсем. Разговор с отцом по телефону превратил эту омерзительную писанину в красивую яркую новогоднюю открытку.

- Если вы разрешите этой ужасной девке устроить попойку с матросами, я тотчас же съеду с квартиры, - заявила она. - Матросы вообще ведут себя отвратительно, будут всю ночь горланить песни, пьянствовать и дебоширить. Ни одна порядочная женщина не потерпит такого безобразия. А у меня язва желудка, доктор велел мне беречься. Я сказала Перси: \"Мистер Маршалл не ведает, что творит, он поощряет порок\", - сказала я. А мисс Оксфорд, с которой я говорила об этом, посоветовала: \"Крепко заприте дверь на замок в этот вечер, миссис Скрабс, мне будет неприятно, если вас изнасилуют\". Да, она употребила именно это выражение, произнесла именно это слово. Я порядочная женщина, вы сами знаете, мистер Маршалл, и не выношу никакого проявления вульгарности, но я уверена, что мисс Оксфорд руководили добрые чувства, когда она сказала это. Она ведь знает, что такое матросы и как они бесчинствуют. А Перси услышал слова мисс Оксфорд и говорит: \"Пока я жив, эти сволочи до тебя не дотронутся\". А мой Перси никогда не ругается, не такой он человек, лучшего мужа не было ни у одной женщины на свете, можете мне поверить. А потом, я ведь и о нем подумать должна, - если вокруг будут пьяные девки и все такое? Ни за что ведь поручиться нельзя. Я решительно вам заявляю, если эта особа устроит свою вечеринку, мы съедем с квартиры! Ведь вот бедная мисс Тревис уже переезжает.

- Мисс Тревис все равно собиралась менять квартиру, - возразил я.

- Да, но даже если бы у нее не было такого намерения, она все равно съехала бы из-за этой вечеринки, это-то я уж наверное знаю.

- Хорошо, я скажу миссис Ричарде, что вы возражаете против ее вечеринки, - сказал я.

Миссис Скрабс неожиданно заволновалась:

- Нет, прошу вас, не делайте этого. Вы даже не заикайтесь, что я говорила с вами по этому поводу. Скажите, что вы сами все обдумали и не хотите, чтобы в вашем доме была пьяная матросня. Так и скажите.

- Ничего этого я говорить не стану, - рассердился я. - Пойду и скажу ей, что соседки против вечеринки.

Я поднялся наверх и постучал в квартиру Фэс. Она открыла мне дверь, лицо ее выражало простодушие невинного младенца.

- Привет. - Она улыбнулась, хотя догадывалась, зачем я пришел.

- Дело касается вечеринки... - начал я.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

- Вот как, вечеринки! - Она насторожилась.

— За ваше счастье! — провозгласила Мерри, поднимая бокал шампанского. Она смотрела на отца и Нони — с сегодняшнего дня миссис Мередит Хаусмен, — стоявших в противоположном углу комнаты у камина.

- Боюсь, - продолжал я, - что вам придется отказаться от этой затеи. Жильцы возражают, грозят съехать с квартиры. А в этом случае и вам придется уехать, потому что мне ничего не останется делать, как запереть дом.

— Всего вам самого хорошего! — сказал судья Нидлмен.

- Вижу, что миссис Скрабс уже наговорила вам с три короба.

Артур Уэммик важно кивнул и салютовал новобрачным своим бокалом.

- Не только она.

Выпили шампанское. Нони, осушив бокал до дна, швырнула его в камин, и он разлетелся вдребезги.

Фэс колебалась, кусая губы. На меня она не глядела.

— Это что значит? — удивился Мередит.

- Вот уж не думала, что они такие ханжи! - сердито сказала она. Я промолчал.

— Я всегда мечтала так сделать, — сказала Нони. — Так бывает… ну, в кино.

- Ладно, - сказала она наконец, - вечеринки не будет.

Мередит рассмеялся, за ним засмеялись все остальные.

Но она все-таки ее устроила. В понедельник, после возвращения из Уэрпуна, я, не заезжая домой, поехал прямо на работу. В десять часов на моем столе зазвонил телефон. Я поднял трубку:

— Пойду-ка я за машиной, — сказал Уэммик. Он собирался отвезти их в аэропорт Бейкерфилд, откуда Хаусмены чартерным рейсом должны были лететь в Акапулько.