Я подошел к ближайшему автомату и толкнул его плечом.

Впервые за все время улыбка Кальдера потухла.

— Рааа, — закричал я. — Потому что, если работаешь с тяжестями, надо выпускать пар, иначе заработаешь грыжу. — Рааа.

— Ха-ха, уебок, — сказала Сандра.

– Нет дня, чтобы я об этом не сокрушался.

— Рра, — сказал я. Но без мазы. Эта блядская машина была как-то прибита к полу, потому что я не мог ее сдвинуть. Я попробовал другой автомат. — Ррааа.

— Хи-хи-хи, — заливалась Сандра.

– Ну так вот тебе еще. – Ищейка подался вперед, зажал вытянутым пальцем одну ноздрю, а из другой пульнул соплю прямо Кальдеру на раскрытую ладонь. – Сунешься хоть на вершок южнее Каска, я на тебе вырежу кровавый крест. Вот тогда холодности не будет.

— Рррааа.

И пошел мимо Горста прочь.

— РОЙСТОН БЛЭЙК, ВЫХОДИ.

Миттерик прокашлялся.

— Рраа, — сказал я, но уже без всякого энтузиазма. — Это че, бля, было? — спросил я у Жирной Сан. Но она откинулась назад в своем крутящемся кресле и ржала пуще прежнего.

– Ну так что, в скором времени собираемся повторно?

— БЛЭЙК, ВЫХОДИ, — снова раздался этот безумный рев. Казалось, он одновременно доносится со всех сторон, даже сверху. — ЗАЛ ОКРУЖЕН. ЭТО ПОЛИЦИЯ. У ТЕБЯ НЕТ НИ ЕДИНОГО ШАНСА, ПРИЯТЕЛЬ.

Он глянул на Байяза в поисках поддержки, но ее не последовало.

— Эй, — заорал я на Сан, прижавшись лицом к этому странному стеклу, которое не разбивалось, и вообще не было похоже на стекло, если вдуматься. — Это че, бля, шутка? Где этот…

– Непременно.

— ДАВАЙ, БЛЭЙК, — проревел голос. — СДЕЛАЙ СЕБЕ ОДОЛЖЕНИЕ, БЛЯ, И ВЫХОДИ. МЫ ТУТ ВЕСЬ ДЕНЬ ТОРЧАТЬ НЕ СОБИРАЕМСЯ.

Кальдер снова улыбался, как ни в чем не бывало обтирая Ищейкину соплю об стол.

Больше я это выдерживать не мог. Тут где-то по стенам были запрятаны динамики или еще что, только и ждали, пока старина Блэйк придет.

– Дня через три.

Я решил съебываться. Мне было чем заняться, хотя в тот момент я не мог вспомнить, чем именно. Но я знал, что свежий воздух и сигарета помогут мне вспомнить.

И, повернувшись спиной, пошел к человеку с металлическим глазом, который звался Хлад.

— Попался, — сказал констебль Плим, застегивая на мне наручники.

– Этот Кальдер, кажется, довольно скользкий выродок, – ворчливо заметил Миттерик, когда они с Байязом отходили от стола. – Лучше уж, наверное, было иметь дело с Черным Доу. По крайней мере, с ним мы знали, куда движемся.

— Получай, — сказал констебль Джона, ткнув меня дубинкой в живот.

Но вы за меня не волнуйтесь.

Горст толком не прислушивался. Он слишком был занят разглядыванием Кальдера и его приспешника со шрамом. «Я его знаю. Знаю это лицо. Но откуда?»

Я бывал в обезьяннике Манджела много раз и наверняка еще туда попаду. У меня с этим местом особые отношения, то есть меня время от времени сажают туда и очень скоро отпускают. Легавые счастливы, а мне это напоминает о том, что следует быть осторожней, типа того. Меня никогда не отправляли в тюрьму Манджела и никогда не отправят. Этому городу нужен Ройстон Блэйк, и легавые это знают. Если я не буду держать все под контролем, это место быстро превратится в дерьмо.

– Доу был бойцом, – рассуждал на ходу Байяз, – Кальдер политик. Он понимает, что нам не терпится уйти, и когда войска отправятся восвояси, нам станет нечем торговаться. Он знает, что может добиться гораздо большего, просто сидя и ухмыляясь, чем Доу добился на Севере за все время всей своей сталью и яростью…

Так что не волнуйтесь за меня, камрады.

Хлад, разговаривая с Кальдером, постепенно повернулся, солнце высветило другую, необожженную сторону его лица… и у Горста в темени кольнуло от узнавания; невольно приоткрылся рот.

Сипано.

Кроме того, как только они засунули меня в камеру, я понял, что все со мной будет путем. Камера тут нормальная. Четыре стены, один пол, потолок и железная дверь. Плюс матрас. И толчок в углу. Чего еще может просить человек? Ну, телик не помешал бы, но я считаю, если чувак не может нормально посидеть наедине со своими мыслями — это неправильный чувак. И если посмотреть на это с определенной стороны — в тот момент камера была для меня лучшим местом. Мне было о чем подумать. Мне надо было понять, как уделать Дага, владельца магазина. Было ясно, как пролитое пиво, что пораскинуть мозгами в городе я не смогу, там на меня кидаются все подряд. Так что если я немного посижу в камере — это будет лучше для всех.

То лицо в дыму, прежде чем он вверх тормашками полетел с лестницы. То лицо. Как это мог быть один и тот же человек? Но Горст был почти уверен. Горст обошел стол и, сжав челюсти, прошел на ту сторону Деток, где стояли северяне. Пожилой спутник Кальдера сердито крякнул, когда Горст бесцеремонно отпихнул его с дороги. Наверняка это было крайне опасное, если не смертельное поведение для мирных переговоров. Наплевать и растереть. Кальдер поднял взгляд и сделал шаг назад. Хлад обернулся глянуть, кто там идет. Без гнева. Без страха.

Только они пока не посадили меня в камеру. Пока что. Вот закончат бить дубинками по животу, тогда и подыщут для меня камеру. Ага.

– Полковник Горст! – выкрикнул кто-то.

Честно говоря, как-то они незачетно меня пиздили. Не так, как я бью людей, и не так, как Фракенштейн бил меня. Ребята типа Плима и Джоны просто не созданы для битья (если, конечно, не ты их бьешь, для этого-то они как раз и созданы). Они могут выкаблучиваться как угодно, больно мне не будет. Даже если у них будут эти здоровые дубинки, которые они с трудом поднимают, а я буду привязан к стулу, собственно, я и был привязан. У меня живот из камня. Вы можете врезаться в мой живот на самолете, я разве’что вздрогну. А поскольку они легавые, их интересовал только мой живот. Они ведь не могут оставлять следов побоев и синяков. К тому же, скорее всего, они попросту ссали ударить меня по лицу. Если ты бьешь чувака в живот — это все равно, что по спине его похлопать. А вот если ты бьешь в морду — напрашиваешься на пиздюли. Именно это я сделал с Джоной в больничке пару дней назад, как он говорил, хотя сам я этого ни хуя не помнил. Нижняя губа у него распухла и была заштопана, так что да, кто-то нехерово его отпиздил. И если это был я, все честно — можешь махать своей дубинкой.

Горст пропустил окрик мимо ушей, смыкая ладонь на руке Хлада и подтягивая его к себе. Боевые вожди смотрели на все это с настороженной враждебностью. Шагнул вперед тот великан. Человек в золотых доспехах крикнул что-то стае карлов. Еще один из их старшин положил руку на рукоять меча.

Больно мне не будет.

Но я этого не показывал, конечно. Стонал и рыгал, дай боже. Пусть порадуются ребята. От меня не убудет. И если Плим прав и я выставил его мудаком на людях во время той стычки из-за парковки на Фротфилд-вэй, не могу сказать, что я его в чем-то виню.

– Всем спокойно! – прокричал Кальдер на языке северян, выставив назад упреждающую руку. – Спокойно!

Правда, когда он случайно заехал мне по яйцам, я не слишком обрадовался.

Хотя у самого вид был встревоженный. «Еще бы. Все наши жизни сейчас на лезвии бритвы. А мне наплевать и растереть».

— Эй, уебок, — сказал я. — Осторожней, мать твою. Они посмотрели друг на друга и начали по очереди пиздить меня дубинками по яйцам, а я пытался как-то спрятать их между ног. Они не могли сделать мне больно. По-настоящему больно. Разве я вам не говорил? У меня стальные яйца.

Я услышал, как открылась дверь.

Хлад, судя по виду, отнюдь не всполошился. Он поглядел на схватившую его руку, затем поднял взгляд на лицо Горста, вопросительно возвел бровь над целым глазом.

Включился свет. Я закрыл глаза — свет был слишком ярким. Я валялся в темноте уже часа четыре или что-то типа того и только начал к этому привыкать. Я даже почти перестал париться по поводу своих яиц. Болели они, конечно, охуенно, но, по крайней мере, я их чувствовал. И, как я уже сказал, они у меня стальные.

Когда Плим и Джона подняли меня и усадили на стул, у меня аж дыхание перехватило. Они затянули ремни, а потом пошли и встали, сложив руки на груди, по обе стороны двери, которая была чуть приоткрыта.

– Чем могу?

— Здоров, ребяты? — сказал я им. Потому что, ну, они мне были вроде как приятели, несмотря ни на что. Они были вышибалами и я был вышибалой, хотя, если посмотреть с технической точки зрения, теперь я был подручным. А они — легавыми. А легавые не могут быть моими приятелями.

Они оглянулись и ничего не ответили.

— Сигареты есть? — спросил я.

Его голос был полной противоположностью фальцету Горста – шепот, скребущий, как точильный камень. Горст вгляделся со всей цепкостью. Как будто мог просверлить у него в голове глазами дырку. То лицо в дыму. Он видел его лишь мгновенье, да и то в маске и тогда еще без шрама. Но все-таки. С той поры оно мерещилось ему еженощно, являлось в снах, и при пробуждении, в память клеймом въедалась каждая его деталь. «И я почти уверен».

И снова они поначалу ничего не сказали. Но потом Плим кивнул Джоне, который сделал шаг вперед и воткнул мне в зубы беник.

Сзади слышалось движение. Возбужденные голоса. Офицеры и солдаты его величества Двенадцатого полка. «Быть может, они спохватились, что не успели поучаствовать в битве? Может, им так же, как и мне, неймется вступить в нее вновь?»

— А зажигалка? — мне пришлось это сказать, потому что они опять встали с мрачными мордами как две статуи. Он дал мне прикурить и снова вернулся на место. — Ебаный в рот, — сказал я, выдыхая дым. — Че это с вами? Обет молчания?

– Полковник Горст! – донесся предостерегающий рык Байяза.

Когда я выкурил полсигареты, кто-то вошел в дверь и захлопнул ее за собой. Это был чувак постарше, с большой красной папкой и в рубашке с полосками на плечах. Он был раза в два здоровее обычного человека. Ну, кроме как по росту, рост у него был нормальный. А рот, наоборот, маловат даже для чувака вполовину меньше. Про то, что было у него под штанами, я ничего сказать не могу. Он сел за стол напротив меня и засунул палец в свое мясистое правое ухо.

Горст его не заметил.

Большой Боб Кэдуолладэр.

– Ты когда-нибудь был, – прошипел он, – в Стирии?

Ну, короче, шеф полиции.

Каждая его клеточка томилась жаждой насилия.

Ну, бля, я его знал, конечно же. А он меня. Мы с ним в свое время пару раз сталкивались. Ну, у нас с ним было, типа взаимопонимание. Он знал, что я немного ебанутый, а я знал, что он не такой идиот, как остальные легавые.

– Стирии?

— Здоров, Боб, — сказал я.

– Да, – процедил Горст, усиливая хватку.

— Заткнись, мудила, — сказал он, даже не взглянув на меня.

Двое стариков Кальдера подбирались с боков, принимая боевые стойки.

— Хе-хе, — сказал я. — А ты все еще очаровашка.

– В Сипано.

— Я сказал, заткнись, — он махнул Джоне. — Констебль Джонс. Будьте так добры.

– Сипано?

Джона в два шага дошел до меня и со всей дури ударил по щеке. Ебаные легавые.

– Да.

Я уже собирался спросить: “Ты че задумал?”, но Большой Боб начал первым.

Великан сделал еще один шажище, нависая громадой над самым высоким из Деток. «А ну и что. Наплевать и растереть».

— Ройстон Роджер Блэйк, — спросил он, открывая большую красную папку.

– У Кардотти. В Доме утех.

Я затянулся сигаретой и сказал:

– Кардотти?

— Но…

Хлад, прищурив целый глаз, изучал лицо Горста. Время растянулось. Вокруг чутко воздетые руки, готовые дать фатальный сигнал; пальцы, до боли сжимающие оружие. И тут Хлад подался близко, чуть ли не вплотную. Впору с ним поцеловаться. Еще ближе, чем они были четыре года назад, в дыму.

— Ты Ройстон Роджер Блэйк или нет?

Если только были.

— Ну я, но…

– Слыхом не слыхивал.

— Боже мой, — сказал он, открывая последние страницы и качая головой. — Боже мой, боже мой. Как же тут все хреново.

И, вырвав руку из ослабевшей хватки Горста, он невозмутимо, не оборачиваясь, зашагал в сторону Деток. За ним проворно последовал Кальдер, и те двое стариков, и боевые вожди со своими карлами. На ходу все снимали с оружия руки в некотором облегчении, только гигант, похоже, с большим сожалением.

— Че там написано? — спросил я, наклоняясь на дюйм вперед. Я не мог разглядеть, что там написано, но увидел пару фотографий. Правда, что на них, я тоже не рассмотрел. Только увидел много красного.

Горста оставили стоять в одиночестве перед столом.

«Уверен. Почти».

— Неважно, что написано, то написано, и ничего хорошего тут нет. Выломана дверь… телефон сорван со стены… удары по голове… кухонный нож… нанесено сорок семь ударов…

— И че это значит? — спросил я.

Семья

Большой Боб закрыл свою папку. На обложке я увидел грязную белую наклейку, на которой большими выцветшими буквами было написано РОЙСТОН РОДЖЕР БЛЭЙК. Он взглянул на меня, первый раз с того момента, как вошел.

С прошлой ночи Герои не изменились. Все так же дремали старые камни в коросте лишайника, увядала спутанная, перемешанная с грязью и кровью трава в кругу. Не изменились ни костры, ни темнота, ни сидящие вокруг костров люди. Однако у Кальдера произошли огромные перемены.

— Это значит, Ройстон Роджер Блэйк, — сказал он, — это значит, что мы держим тебя за яйца. — Он снова открыл папку и начал листать ее с середины назад. — Нет, не думаю, что в этот раз ты сможешь выкрутиться, — сказал он, снова захлопнув папку. — Сколько жизней у кошки, а?

— Не знаю, — сказал я.

Хлад не волок его с позором к гибельной развязке, а держался сзади на почтительном расстоянии, оберегая его жизнь. Не было презрительного смеха, скабрезного улюлюканья и ненависти, когда он шествовал между костров. Все изменилось в то мгновенье, когда Черный Доу рухнул лицом в грязь. Великие боевые вожди и их жутковатые названные со своими мозолисторукими, жестокосердными, зверовидными карлами – все улыбались ему, словно он был ясным солнышком, взошедшим наконец после зимы. Как быстро они приспосабливаются. Отец говорил: люди не меняются, меняются их предпочтения. В удобный для себя момент они стряхивают их с плеч быстро, как старый плащ.

— Да ну? Констебль Джонс, сколько жизней у кошки? Джона опустил руки, потер лицо и сказал:

Несмотря на сломанную руку и заштопанный подбородок, Кальдеру не приходилось чересчур напрягаться, чтобы на лице его играла ухмылка. Напрягаться не приходилось вообще. Быть может, он здесь не самый рослый, но величавостью своей он поднимается над всей долиной. Он – король северян, и любой, кому он велит жрать его говно, будет делать это с улыбкой. Он уже решил, кто первый его откушает. Для разговения.

— Че? У кого?

— У кошки. Сколько у нее жизней?

Ночь эхом доносила беспечный хохот Коула Ричи. Он сидел на бревне возле костра, с трубочкой в руке, и покатывался со смеху от того, что говорила ему сидящая рядом женщина. Она обернулась, и Кальдер чуть не брякнулся оземь.

— У какой кошки?

– Муж.

Большой Боб был явно недоволен. Он поднял глаза и начал поворачивать голову.

Она поднялась, неловкая из-за живота, и протянула руку. Он взял ее ладонь – маленькую, мягкую, сильную. Ладонь он препроводил себе на плечо, а сам обнял, прильнул, припал к Сефф, не чувствуя даже боли в жестоко истыканных ребрах. Казалось, что на Героях, кроме них, никого нет.

— Девять, шеф, — сказал Плим. Ему даже не пришлось тереть лицо.

– Ты в порядке, – прошептал он.

— Спасибо, констебль Палмер, — сказал Большой Боб и децл расслабился. — Так что я говорил?

– Благодаря тебе, нет, – шепнула она, потираясь об него щекой.

— Вы не думаете, что он сможет выкрутиться в этот раз.

В глазах щипало.

— Сколько у тебя жизней?

– Я… делал кое-какие ошибки.

Я посмотрел на Плима и стал ждать.

– А как же. Ведь все твои хорошие решения принимаю я.

— Эй, — заорал на меня Большой Боб. — Я с тобой разговариваю.

– Тогда не оставляй меня больше одного.

— А, ну да, — сказал я. — Так, давайте прикинем… Сколько жизней у кошки?

– Могу сказать, что это последний раз, когда я оставалась за тебя заложницей.

— Девять, — сказал Плим.

– Я тоже могу сказать именно это. Обещаю тебе.

— Девять, так? — сказал я и почесал подбородок, который уже порядком зарос. — Девять, да… — сказал я снова. Но это был не вопрос, это я, типа, думал вслух. Я всегда ненавидел полицейские допросы, а это был как раз таки типичный допрос. Они всегда задают какие-то сложные вопросы. И чего бы им не начинать с чего полегче? — Это как это? — спросил я.

Он не мог сдержать подступающих слез. Вот так: самый большой человек в долине стоит и плачет на виду у Ричи и его названных. Впору чувствовать себя глупцом, если б не безудержная радость видеть ее. Не размыкая объятий, он немного отстранился от нее, чтобы видеть ее лицо, глаза с живыми отблесками костра. И ее улыбку, и две точечки родинок возле рта, которых он раньше почему-то не замечал. Пришло в голову, что он такого блаженства недостоин.

Джона посмотрел на Плима. Можно было аж услышать, как он думает: Ну да, как это, констебль Долбаный Умник? Я заметил, что у этих двоих в клубе легавых явно были какие-то терки.

– Что-нибудь не так? – встревожилась Сефф.

— Я сам отвечу, — сказал Большой Боб — мы втроем аж подпрыгнули от неожиданности. — У кошки девять жизней, потому что ей везет. И тебе везло, Блэйк. Тебе во как везло, — сказал он, демонстрируя мне толщину папки. — Но теперь все. Больше тебе везти не будет. А что случается, когда кошка теряет свои девять жизней, а?

– Да что ты. Просто… не так давно я думал, что никогда больше не увижу твоего лица.

Джона посмотрел на всех остальных, потом проговорил:

– Так что ты разочарован?

— Умирает что ли?

– Я не видел ничего более красивого.

— Нет.

Она чуть обнажила в улыбке зубы:

Джона покраснел и стая как будто на дюйм ниже. Плим ухмыльнулся. Большой Боб облокотился на стол, стол скрипнул.

– Как же все они правы. Ты неисправимый лгун.

— Она отправляется в тюрьму Манджела, — сказал он. — И остается там.

– У хорошего лгуна вымысел равнозначен правде. А потому смысл угадывается исключительно между строк.

Не знаю, что я тогда сделал, но эти двое у двери подскочили и стали меня держать. Я знал только, что происходит у меня в башке, а там мне показывали Деблин-Хиллз на закате, и вид, который открывается, если смотреть на юг с самой верхней точки Ист-Блоатер-роуд. А потом мне показали “Хопперз”, вечер удачный, клиенты смеются, пьют и все такое. А в конце мне показали Харк-Вуд, с высоты, типа, как будто я птица. Я никогда особо не любил Харк-Вуд, вы это знаете, но мысль о том, что я его больше никогда не увижу, меня доканала. На этот раз по морде мне вдарил сам Большой Боб.

Она взяла его перевязанную руку в свою и легонько провела по ней пальцами.

– Болит?

— Эй, — сказал он. — Нам тут такого не надо. Где твоя гордость, а? И ты еще называешь себя мужиком? — Он вернулся на место и уселся на стул, который аж застонал. Холмы, лес, “Хопперз” и Ист-Блоатер-роуд исчезли в сером тумане. На фоне тумана стали появляться линии, которые превратились в большую каменную стену, которая тянулась вверх, в стороны, вперед и назад, на веки вечные, аминь.

– Пустяк для столь известного триумфатора, как я.

— Прощай, Ройстон Блэйк, — сказал Манджел.

– Я потому и спрашиваю. – Она надавила чуточку сильнее. – А так?

— Прощай Манджел, — ответил я ему.

Кальдер поморщился.

– Сомневаюсь, что у меня скоро получится участвовать в поединках, но не беда, заживет. Скейл погиб.

— Чего? — спросил Большой Боб. — Ну вот, как я уже говорил, тебя ждет тюрьма Манджела, и она положит конец всему. — Он встал, подмигнул мне и съебался в дверь. Когда я открыл глаза, света уже не было. Я снова закрыл глаза.

– Я слышала.

Не знаю, сколько прошло времени, но я заметил, что свет снова зажегся, только в этот раз он был другой — не такой яркий, более спокойный, что ли. Я решил размять руки и понял, что могу их поднять. Я попытался вытянуть ноги и они спокойно вытянулись вперед. Оказывается, я больше вообще не был связан. Ну, я и встал.

– Ты теперь – вся моя семья. Вернее, вы, – он возложил здоровую руку ей на живот. – Как там…

На столе что-то лежало. Что-то, чего там раньше не было. Или, может, было, а я не обратил внимания. Это был моток веревки.

– Как мешок овса – подпрыгивал на чертовой телеге всю дорогу от Карлеона. Ох, живучий, непоседа. Ты это хотел спросить?

Я взял его и размотал. Где-то четыре или пять ярдов, чистая, вроде как белая, и, судя по всему, непользованная. Я взял по концу веревки в каждую руку и потянул. Прочная. На такой можно машину буксировать, если надо. И если б я нашел такую веревку на улице, точно унес бы домой, думая именно о таком применении. Но я был не на улице. Я был здесь.

– Значит, нас теперь трое, – улыбнулся Кальдер сквозь слезы.

И я отправляюсь в тюрьму.

– И еще мой отец.

Я опустился на колени, эта мысль обрушилась на меня как мешок с мусором, но слезами горю не поможешь, да и вообще мужику плакать западло. Так что я моргнул, загоняя слезы обратно в глаза, и поднял голову.

Он как будто впервые увидел Ричи, радушно улыбающегося со своего бревна.

И вот тогда я заметил крюк на потолке.

– Да. И он.

Это был здоровенный такой крюк. Железный и загнутый. Могу поклясться, что раньше его тут не было. Хуй знает, как они за такое короткое время умудрились его прицепить. То есть, я понимаю, как можно положить веревку на стол, но повесить крюк, да еще облепить штукатуркой… Я посмотрел на веревку, которую по-прежнему держал в руках. Потом снова на крюк, который торчал в трех футах над моей головой. Я встал на стул и потянул крюк большим пальцем. Держится прочно. А потом я занялся веревкой.

– Так ты ее все еще не надел?

Минут через пять я приделал к крюку петлю. Если я поднимусь на цыпочки, встав на стул, смогу просунуть в нее голову. Так и я поступил.

– Что?

Не надо, не плачьте. По крайней мере, из-за меня. Вам скорее стоит поплакать о Финни.

– Цепь твоего отца.

— Извини, Фин, — сказал я, затягивая веревку.

Кальдер вытащил ее из внутреннего кармана – нагретую теплом тела, с алмазом, переливчато сияющим всеми красками.

Кто теперь спасет его от Дага? Да даже если Даг его отпустит, Финни все равно пиздец. Если я умру, некому будет за ним присмотреть. Но я не мог допустить, чтобы это меня остановило. Если я отправлюсь в тюрягу, ему все равно пиздец.

– Да вот, жду, наверно, подходящего случая. Ее когда надеваешь… то снять уже нельзя.

— Мы ведь весело проводили время, правда? — сказал я, безуспешно пытаясь вспомнить, когда это мы с ним весело проводили время. Хотелось бы что-нить такое вспомнить. Я хотел покончить с этим делом, смеясь. Умираешь смеясь — умираешь счастливым. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так говорил, но звучит неплохо, правда?

Ему вспомнились слова отца о том, что это за бремя. Слова, сказанные незадолго до конца.

— Хе-хе, — сказал я. — Хе. Я выбил из-под себя стул. Я повис.

– А зачем тебе ее снимать? Ты же теперь король.

— Кхххххх, — сказал я.

– Тогда ты – королева. – Кальдер опустил цепь ей на плечи. – И на тебе она лучше смотрится.

Он бережно поправил алмаз у Сефф на груди.

– Мой муж был в отлучке целую неделю, а принес мне всего-то Север и все, что на нем находится? Фи!

– Это лишь половина подарка. – Он придвинулся, собираясь вроде как припасть к ней поцелуем, и шутливо щелкнул зубами возле самого ее рта. – Остальное я дам тебе позже.

Глава 18

– Обещания, обещания.

– Мне надо поговорить с твоим отцом.

Чужак среди нас. Стив Доуи, отдел криминальной хроники

– Ну так говори.

[Эта статья была найдена на столе Стива уже после того, как мы узнали о его гибели. Мы публикуем ее в качестве посвящения этому человеку и его работе. Итак, посвящается Стиву Доуи, редактору криминальной хроники, который погиб от того, о чем он больше всего любил писать и говорить.] Малколм Пигг, главный редактор.

– Наедине.

Кто-то поднимает трубку в “Хопперз”, но это не Ник Нополи. По крайней мере, он так говорит. Он не скажет, кто он. Все, что он говорит: “Его нет”.

– Ох уж эти мужики-болтуны. Смотри мне, чтоб недолго. – Сефф прильнула к мужу, губами игриво щекотнув ему ухо, а коленом проведя по внутренней стороне ноги. – А то я мечтаю встать перед королем северян на колени.

Итак, Ник Нополи cо мной разговаривать не будет. И не станет мне перезванивать. Таким образом, мне практически не о чем писать дальше.

Отходя, она пальцем провела Кальдеру по подбородку и бросила через плечо зазывный взгляд. Из-за живота Сефф шла чуть вразвалку, но это не делало ее менее привлекательной. Отнюдь. Глядя на нее, думалось только о том, что он ее недостоин.

Поскольку он не из нашего города, толком о нем ничего не известно. Только слухи. Одни говорят, что он скрывающийся гангстер, как и его предшественник Джеймс Фен-тон. Другие, что он солдат-дезертир, сбежавший псих, мессия… или все вышеперечисленное. Но только он знает, чем он занимался до того, как появился в Манджеле. Мы попытаемся рассказать о том, что он делал с тех пор, как приехал сюда.

Кальдер встряхнулся и подошел к огню, несколько согнувшись – под штанами колом вздыбился хер, и тыкать этим непрошеным зонтиком в лицо тестю в качестве затравки к разговору было как-то неловко. Ричи тем временем расшугал своих седобородых приспешников и сидел один, уминая толстым большим пальцем в трубку свежую щепоть чагги. Небольшая приватная беседа. Примерно такая, как несколько ночей назад. Только Доу теперь мертв и все переменилось.

Я должен написать о Нике Нополи. След ведет к нему и обрывается. И, поскольку сам он не собирается рассказывать о себе, я напишу обо всем, что мне удалось узнать.

Кальдер, присаживаясь у кострища, отер влажные от слез глаза.

Первые упоминания о нем относятся к периоду пяти-шестимесячной давности. Он был замечен около “Фуражира”, сначала в одиночку, но потом рядом с ним появились Найджел Оберон и Родерик Сли, оба жители района Норберт-Грин, более известные как, соответственно, Нобби и Дубина. (Оберон и Сли уже несколько раз появлялись на страницах нашей газеты в связи с обвинениями в насилии, в том числе, сексуальном. Им удалось избежать наказания по самому серьезному из этих обвинений, связанному с исчезновением девушки четырнадцать лет назад.) И именно у “Фуражира” — паба, известного терпимостью к употреблению спиртных напитков несовершеннолетними, — Ник Нополи посеял первые семена Кайфа.

– Ну и дочь у тебя. Другой такой не сыскать.

Благодаря своему угрожающему эскорту, Нополи получил свободный доступ к самым темный уголкам Манджела, включая зал игровых автоматов. Здесь он создал сеть дилеров, которые брали у него наркотики и распространяли везде, где можно найти молодых людей, в том числе, в школах. И уже очень скоро Кайф завоевал ту популярность, которой он пользуется сегодня.

– Я слышал, она назвала тебя лгуном. А между прочим, правдивей этого слова нет.

– Не сыскать, – задумчиво повторил Кальдер, глядя, как Сефф исчезает в темноте.

Какое место в этой схеме занимает “Хопперз”, остается загадкой. В Манджеле наркотики можно продавать везде, более того, их уже продают. Превратить паб в наркопритон — это то же самое, что превратить прибыльный бизнес в убыточный, потому что основной интерес заключается не в легальном пиве, а в нелегальных наркотиках. Но “Хопперз” — это не просто паб. Несмотря на свою неприглядную историю, “Хопперз” — оплот социальной жизни Манджела. И замена здоровых, зрелых, пьющих пиво клиентов на молодых, но уже умирающих наркоманов, можно рассматривать как просчитанный ход, сделанный с целью разрушения ядра общественной жизни Манджела.

– Тебе повезло, что она у тебя есть. Помнишь, что я тебе говорил? Подожди у моря достаточно долго, и все, чего ты хочешь, просто вынесет на берег. – Ричи пальцем постучал себя по голове. – Я жизнь повидал. Тебе меня надо слушать.

— Фффф, фуффф, — сказал я.

– А я, по-твоему, что делаю?

Ну давай же, думал я. Скорее уже, мать твою. Но думать становилось тяжко. Веревка выжимала из меня жизнь, но делала это как-то слишком неторопливо.

– Тогда ладно. – Ричи по бревну подъехал ближе к Кальдеру. – Многим моим парням не сидится. Слишком долго они держат обнаженными мечи. Я бы не возражал некоторых отпустить по домам, по женам. Ты сам как, думаешь принять предложение этого чародея?

А потом все закончилось.

– Байяза-то? – Кальдер презрительно фыркнул. – Я думаю, пускай этот мерзавец покипит у меня на медленном огне. Когда-то давно он предал моего отца.

Во мне как будто что-то щелкнуло, и меня выбросило в небо. Я пролетел сквозь облака как самолет или птица, которая поднялась слишком высоко. А потом я на что-то упал и решил, что это место, куда отправляются покойники. Насколько я видел, не такое уж плохое это было место, только пол твердый, и я шваркнулся головой. А еще было облачно, поэтому я вообще ничего не видел. Кто-то швырял в меня камнями, один попал мне в голову, а другой, здоровый, в руку.

– Так это что, вопрос мести?

Я передумал и решил, что не такое это и хорошее место. И если честно, мне очень хотелось задержаться и взглянуть на тюрьму Манджела. Особенно, когда я услышал, что кто-то идет.

– Немного. Хотя в основном здравого смысла. Если б Союз вчера сделал еще один рывок, нам была бы крышка.

Я подумал, что это, наверное, тот чувак, который швырялся камнями. Или, может, не чувак, а монстр или что-то типа. Что бы это ни было, мне не нравились звуки, которые оно издавало — крики и рев. Я пополз в другую сторону и стал надеяться на лучшее. Я слышал, что их уже несколько, и все рычат и пыхтят. Я полез за своим разводным ключом. Но на мне была одежда какого-то другого чувака, и ключа я не нашел. Большая рука схватила меня за лодыжку.

– Может быть. И что?

А потом за другую.

– А то, что единственную причину их остановки я усматриваю в безысходности. Союз большой. Много границ. Видимо, у них есть и иные заботы-тревоги. И каждый лишний день, который эта старая лысая ссака проморится здесь у меня, заставит его быть сговорчивей.

Я закричал. Я знаю, что кричат только бабы, но я ж был не в Манджеле. Я был в стране покойников или как там ее, а там обычные правила не котируются.

– Хм. – Ричи выудил из огня горящую палку и, раскуривая, заулыбался. – А ты умен, Кальдер. И впрямь мыслитель. Как твой отец. Я всегда говорил, что вождь из тебя выйдет что надо.

— Ааааа, — сказал я, думая, когда они отрежут мне ноги. Я точно знал, что их отрежут. Эти монстры собирались отомстить мне за все плохое, что я сделал в жизни. И сопротивляться было без мазы. Я ведь не могу уделать монстров. И бежать некуда.

Кальдер таких слов что-то не припоминал.

Я замер и попытался отключиться.

– Но только, гляжу, ты мне в этом не особо-то и помогал?

Я этому трюку научился еще когда был мелким. Уходишь целиком в себя и говоришь себе, что твои руки и ноги — это не ты, и живот не твой, и жопа — просто подушка или что-то типа. Срабатывает, если сделать все правильно, и уже неважно, насколько сильно твой старик тебя пиздит. Так можно часами существовать и даже забить на все, что тебе говорят, если уйти очень глубоко в себя. Именно это я и сделал, забил на весь этот рев и на то, как эти монстры со мной обходились. И только когда один из них вставил мне в рот сигарету, я решился взглянуть.

– Я говорил тебе, что гореть, если понадобится, буду, но поджигать себя – нет. Как там говаривал Девять Смертей?

Это был Большой Боб.

– Надо быть реалистом.

И еще двое.

– Вот именно. Реалистом. Я думал, ты это понимаешь, как никто другой. – Ричи, втягивая щеки, яростно зачмокал трубкой, пока наконец не выпустил изо рта буроватое облачко дыма. – Но Доу мертв, и Север лежит у твоих ног.

— Вы че тут делаете? — спросил я. А потом сам все понял.

– Ты, должно быть, не меньше моего доволен, как все обернулось.

Я больше не был в покойничьей стране. Так вот.

– А ты думал. – Ричи протянул ему трубку.

Большой Боб посмотрел на меня так, будто я только что нассал в кухонную раковину его мамаши. Плим и Джона уставились в потолок. Я тоже посмотрел. В потолке была большая дыра, а за ней — большое темное пространство.

– Твои внуки будут править Севером, – сказал, принимая ее, Кальдер.

— Еб твою мать, — сказал я себе, когда понял, что произошло. Это ж было ебаное чудо. — Ну, пацаны, — сказал я, выдыхая дым и растирая ноющую шею, за которую я себя подвесил. — Спасибо, типа.

– Когда ты перестанешь.

Джона поставил передо мной чашку чая и взял у двери швабру. Плим уже собирал большие куски штукатурки.

– Думаю сделать это не сразу. – Кальдер глубоко затянулся горьковатым дымом, чувствуя, как ноют побитые ребра. – Немножко посижу, пока не стянут.

— Ладно, — сказал Большой Боб, огромной рукой стряхивая со стола пыль и мусор и водружая туда еще одну папку. Эта была черной. На обложке большими и ни хера не выцветшими буквами было написано КАЙФ. — Помнишь ту кошку, о которой мы говорили?

— Нет, — сказал я.

– Мне, наверно, до этого не дожить.

Ему это не понравилось. Рот сморщился как куриная гузка. Но я ведь не хотел его оскорблять, типа. Я просто не мог вспомнить, о какой кошке мы говорили.

– Надеюсь на это. – Кальдер осклабился, выпуская дым, и они хохотнули, без всякого, впрочем, задора. – Знаешь, я тут раздумывал над тем, что сказал Доу. А именно, что если б он захотел моей смерти, то я бы и был уже мертвым. И чем больше я над этим думаю, тем более резонным мне это кажется.

— Специально для тебя повторяю по буквам. Ты выжил. Тебя спасли. Воскресили из мертвых.

Ричи пожал плечами.

Я посмотрел на дыру в потолке, кивнул головой и сказал:

– Может, Тенвейз от себя постарался.

— Знаю.

Кальдер сделал вид, что размышляет, хотя сам уже все обдумал и нашел нестыковку.

— Ничего ты не знаешь, — сказал он, потирая лицо. — Ты и половины всего не знаешь. Кажется, у тебя есть там друзья…

– Тенвейз вчера в битве спас мне жизнь. Если б он настолько меня ненавидел, то что бы ему мешало отдать меня на растерзание Союзу, и всего делов? Никто бы слова не сказал.

— Нет знаю, — повторил я кашлянув, потому что Джона поднял шваброй вокруг меня пыль. — Я знаю, что меня вернули из мертвых. Я был в покойничьей стране, так, а вы, ребята типа дотянулись дотуда и вытащили меня через эту дырку, спасли меня от монстров и…

– Если бы да кабы. Мир сам по себе дьявольски запутан.

— Заткнись и хотя бы раз послушай, — сказал он, грохнув по столу своими оромными кулачищами.

– У всех свои резоны, как сказал мне когда-то отец. Вопрос лишь в том, чтобы их распознать. А дальше все просто.

— Еще ниче не кончилось, знаешь ли. Я похлопал его по плечу и сказал:

– Что ж, Черный Доу отныне в грязи. А с ним и Тенвейз, судя по тому, как ты раскроил ему башку. Так что ответа мы, видно, никогда не узнаем.

— Сигарету.

– Почему же. Я его, похоже, нашел. – Кальдер протянул трубку обратно, и старик наклонился ее принять. – Это ведь ты сказал, что Доу хочет моей смерти.

Он дернулся, тачку занесло.

Они с Ричи на мгновенье встретились глазами, и этого оказалось достаточно, чтобы уверенность Кальдера окрепла.

— Эй, смотри, куда рулишь, — сказал ему Плим.

– Но это было… не совсем правдой? А скорее ложью.

— Я сказал “сигарету”, — сказал я, еще раз хлопнув его по плечу.