Наутро матросы всех трех каравелл с нетерпением ожидали результатов новых наблюдений. Ветер держался хоть и не сильный, но попутный, течение начало поворачивать на запад, и за последние сутки каравеллы прошли более ста пятидесяти миль, что сделало отклонение компасных стрелок более заметным, подтвердив тем самым предложения Колумба. А так как невежественные люди охотнее всего верят тому, что имеет видимость истины, сомнения до поры до времени улеглись, и все решили, что передвигается Полярная звезда, а стрелки компасов по-прежнему указывают правильное направление.

С этими словами она поворачивается на бок и тянется ко мне губами. Теплота ее щек и подбородка, свежесть губ с остатками помады — сплошное удовольствие да и только!

— Мне снится лев. Лев отдыхает, как мы сейчас. Ему даже пошевелиться лень. Наелся, понимаешь, и теперь храпит во всю глотку. Иногда этот сон…

Трудно сказать, верил ли в это сам Колумб. Известно, что он не стеснялся прибегать к обману, когда считал его безобидным и необходимым для поддержания мужества своих спутников, но у нас нет доказательств, что и в данном случае он пустился на хитрость. Даже в те времена, когда магнитное склонение еще не было известно, ни один ученый не думал, будто стрелка компаса обращена именно к Полярной звезде; это считалось случайным совпадением, а потому можно предположить, что адмирал, у которого было несколько вполне исправных компасов, мог поверить в перемещение звезды, возложив окончательное решение этой загадки на будущие поколения. На этот счет существует два мнения: одни утверждают, что прославленный мореплаватель верил в свою теорию, другие это отрицают. Но последние не слишком убедительно ссылаются на то, что такой человек, как Колумб, якобы не мог совершить столь грубую ошибку, хотя в те времена подобные явления были науке совершенно неизвестны. Впрочем, возможно, что адмирал не был вполне убежден в своей правоте, а только старался подыскать непонятному явлению правдоподобное объяснение. Ибо в тот век, когда географические и астрономические знания были еще слабы, этот необыкновенный мореход выдвинул немало смелых и точных предположений, истинность которых впоследствии подтвердилась, что свидетельствует о проницательности и трезвости его ума.

По горизонту скользит нечто напоминающее судно.

Наконец мне удается его разглядеть. Виден лишь неясный силуэт, но так как он движется с постоянной скоростью, это может быть только судно — причем немалое. И, судя по всему, направляется оно к темной полоске чужого берега.

К счастью, когда рассвело, матросы смогли убедиться не только в том, что отклонение магнитных стрелок увеличилось, но в том, что вокруг каравелл по-прежнему простирается море водорослей. Были и другие обнадеживающие признаки, которые указывали на очевидную близость земли.

— …и вот он лежит, сыто икая, и высокомерно посматривает на остальных зверей, всяких там обезьян, жирафов, зебр, которые суетятся вокруг.

Ветер теперь дул в ту же сторону, куда шло течение, океан был гладок, как зеркало, и каравеллы могли спокойно двигаться на самом близком расстоянии друг от друга.

Он очень похож на тебя, когда ты вот так вытягиваешься.

— Сеньор адмирал! — окликнул Колумба с «Пинты» старший Пинсон. — Эти водоросли похожи на те, что обычно растут на отмелях. Я думаю, где-то неподалеку должно быть устье какой-то большой реки!

— Посмотри-ка, Фуини, видишь вон ту точечку на море? По-моему, это корабль. Тебе не кажется?

— Все может быть, — отозвался адмирал. — Но, чтобы в этом убедиться, надо попробовать воду на вкус. Эй, Пепе, — приказал он, — зачерпни-ка ведро воды за бортом!

Она приподнимает голову и прищуривается.

Пепе немного замешкался, выжидая, пока «Санта-Мария» подойдет к более густым зарослям, и в эту минуту острый глаз Колумба заметил краба, который взобрался на одну из особенно свежих по виду водорослей. Адмирал тотчас приказал рулевому свернуть чуть в сторону, и Пепе подхватил краба ведром.

— Может, это китобоец?..

Китобоец не китобоец, а движется он к тому самому острову.

— Смотрите, какая драгоценная добыча, добрый Мартин Алонсо! — крикнул Колумб, держа краба двумя пальцами, чтобы Пинсон мог его разглядеть. — Эти животные, как известно, никогда не уходят от берега далее чем на восемьдесят лиг! А вон там видите, сеньор, белую тропическую птицу? Говорят, они не могут ночевать на воде! Но особенно меня радует, что все эти добрые приметы и признаки появляются с запада, непостижимого, неведомого запада!

— Наверное, он приплыл издалека… у него на палубе неразделанная туша кита, — продолжает девушка, — ну, может, не кита, а просто какой-то очень большой рыбины… ее везут, чтобы разделать на берегу… хотя обычно рыбу разделывают сразу на борту судна… Видишь? Он идет к левой оконечности острова. На берегу его ждут с нетерпением. Нет, это точно не кит… это рыба, огромная рыбина, которая встречается раз в сто лет. Это обязательное условие праздника. Толпа на берегу замерла в ожидании. И взрослые, и дети — все бросили свои привычные занятия и теперь бегут в порт, чтобы хоть краешком глаза увидеть диковинный трофей. Наверно, весь город собрался на берегу… Смотри, он замедляет ход.

Радостными криками встретили на каравеллах эти признаки близости земли. Забыв о недавних страхах, матросы преисполнились такой уверенности, что готовы были видеть благоприятные приметы в самых обыкновенных явлениях. На всех судах зачерпнули забортной воды, и каждый хотел попробовать ее сам. И такова была сила самовнушения, что все единодушно объявили, будто эта вода гораздо менее солона, чем обычная, морская. Даже Колумб при всей его рассудительности, осторожности и хладнокровии забыл на мгновение о своих высоких замыслах и поддался общему настроению. Он поверил, что где-то неподалеку находится обширный остров, расположенный на полпути от Европы к Азии. Обнаружить его было бы тоже немалой честью, хотя она и не могла сравниться с тем, что ожидало их впереди.

— Действительно, друг мой Мартин Алонсо, — сказал он, — у этой воды не такой вкус, какой бывает в открытом море, вдали от большой земли.

Судно огибает мол. Когда оно наконец входит в порт, окрестности оглашает приветственный рев сирены. Его слышат все: и рабочие на свалке, и трое мальчишек, собирающих персиковые косточки, и бродячие собаки, и сотни тысяч ворон. И домохозяйки, торчавшие целый день у плиты за приготовлением праздничного блюда, и дети, что украшали флажками и цветами деревья на главной улице города, — все бросают свои занятия и устремляются в порт.

— Мне тоже так кажется, сеньор адмирал! — отозвался старший Пинсон. — А вот и еще одна примета: на «Ниньи» загарпунили второго тунца и сейчас втаскивают на борт!

Сирену услышали и в красном доме. Нагая девушка вздрогнула от неожиданности; полковник бросился закрывать окно. Глядя на улицу, он что-то говорит девушке, но та не может ничего разобрать:

Ликующие возгласы сопровождали появление каждой такой приметы. Уступая горячим просьбам команды, адмирал приказал поставить все паруса и идти полным ходом, чтобы честь открытия досталась тому, кто первым увидит неведомый остров. Впрочем, гонка продолжалась недолго: «Пинта» легко ушла вперед, а «Санта-Мария» и «Нинья» гораздо медленнее двигались за ней, с почта одинаковой скоростью. Весь этот долгий день на каравеллах царили радость и веселье. Такие счастливые дни выпадают редко на долю тех, кто плывет посреди Атлантического океана, где всюду, куда ни глянь, виден все тот же горизонт, замыкающий все ту же неизменную водную ширь, а в центре этого гигантского круга движется крохотная точка — одинокое судно.

— Ага, смена… Смотри-ка, уходит… Ну, тот парень, с которым ты разговаривала.





Молодой солдат идет через парк. Он тоже слышал приветственную сирену, но радости это ему не доставило. Войдя в караульное помещение, он сохраняет на своем лице такое же бесстрастное выражение, как и на посту. Его приятели весело громыхают металлическими дверцами шкафчиков и отпускают шуточки. Предпраздничная лихорадка мало-помалу проникла и в это душное помещение. Один из охранников вытирает рубашкой потные подмышки и живот и орет на всю комнату:

— Я знаю одно местечко, где на время праздника шлюхи снизили расценки! Сегодня пойду попользуюсь! — С этими словами он достает спрятанную в шкафу бутылку и надолго к ней присасывается. — Оторвусь по полной! Есть там одна… Так-то не снимешь, дорого берет, сучка! Но, говорят, в честь такого события у нее… ха-ха-ха!.. праздничные скидки! Эй, парни, вы что, ничего о ней не слышали? Ну-у-у… скажу вам, талия у нее… Как у тех баб в комиксах! Вся такая маленькая, стройненькая, двумя пальцами обхватить можно…

Глава XIX

Он размахивает бутылкой во все стороны так, что чуть не лопается портупея. Потом он соединяет вместе большие и указательные пальцы и показывает всем: настоящая осиная талия, черт побери!

Молодой солдат держится особняком. Дело не в возрасте, просто ему совершенно не о чем с ними разговаривать. Впрочем, все они отличные ребята. Взять хотя бы этого тощего, с глазами навыкате, что переодевается справа от него. Никогда дурного слова от него не услышишь, да к тому же они почти ровесники. И все-таки… Молодой человек склонен полагать, что причина кроется в нем самом: он совсем не похож на своих товарищей и совершенно не способен завязывать с кем бы то ни было дружеские отношения. В детстве он был самым тихим, незаметным ребенком. Если к нему обращались, столбенел от ужаса и не мог выговорить ни слова. Не будучи замкнутым, он все же предпочитал помалкивать и никому не рассказывал о себе, даже когда бывал пьян. Да он и не пил почти. Все свободное время рыбачил — несколько раз в месяц выходил в море, причем обязательно брал с собой пятилетнего сына. Всю необходимую экипировку ему подарила на день рождения жена, которой надоело смотреть, как он каждый выходной возвращается домой на четвереньках.

Прошлый раз он взял ее с собой. Но едва их катер вышел в открытое море, как несчастную женщину одолела морская болезнь. До самого возвращения она пролежала пластом в рубке, а сынок то и дело обеспокоенно спрашивал: «Мам, ты как себя чувствуешь?» Правда, как только они сошли на берег, к ней сразу же вернулось хорошее расположение духа и она мигом уплела все оставшиеся от завтрака сандвичи. «Да-а уж, — часто повторяла она потом, — хоть я и провалялась всю поездку, но такое нипочем не забудешь».

Наполнив парус, прочь от берегов Попутный ветер гнал корабль, играя. И вскоре среди пенистых валов Сокрылись скалы, словно чаек стая. И, может быть, о родине вздыхая, Он о своем решенье пожалел. Но затаилась в сердце боль немая Кругом рыдали, свой кляня удел. Лишь он пред мощью волн склониться не хотел. Байрон. «Странствия Чайльд-Гарольда»
Это было что-то новенькое. Она родилась в семье чиновника, росла, окруженная заботой и вниманием, и получила прекрасное образование. Отец увлекался разведением роз, но вскоре невинное увлечение переросло в настоящую страсть, и он почти забыл о семье. Может быть, поэтому молодой человек поверил жене, когда она заявила: «На море было очень забавно».

Молодой человек методично укладывает в железный шкаф свою амуницию: пропахшую потом форму цвета морской волны, куртку с жесткими вставками на рукавах и на плечах, тяжеленный карабин, удобные ботинки из мягкой кожи и, наконец, фуражку с кокардой в виде трех скрещенных копий. С недавних пор его часто охватывает чувство щемящей тоски. Надевая свой поношенный коричневый костюм, он кажется сам себе каким-то потерянным и даже жалким. На костюме жирное пятно от супа, который пролил его сынок, а на сердце тяжесть… Вот и сегодня утром, уходя, он взял ребенка на руки, а тот вдруг прижался к его лицу, а он должен был спешить, чтобы не опоздать на службу. Сын — это все, и вряд ли работа сможет его заменить… Правда, когда он стоит навытяжку у ворот с бесстрастным лицом и борется с дикой усталостью, стараясь не уронить карабин, когда его душа блуждает по всем закоулкам тенистого парка, он чувствует себя не таким уж бесполезным.

С наступлением сумерек на «Пинте» убавили паруса, чтобы остальные каравеллы могли ее догнать. Все взоры были обращены на запад, где матросы еще надеялись увидеть долгожданный остров. Однако небо постепенно темнело, скоро ночь опустилась на океан, а никаких признаков земли так и не было замечено. По-прежнему дул ровный юго-восточный ветер и волнение было не больше, чем в устье широкой реки. Стрелки компасов едва приметно продолжали отклоняться к западу от Полярной звезды; теперь уже никто не сомневался, что этот небесный маяк сошел со своего места.

Все это время каравеллы сносило на юг, и они шли курсом на запад один румб южнее, хотя Колумб думал, что движется прямо на запад. Именно это обстоятельство помешало мореплавателю сразу достичь побережья штата Джорджия или Каролины, потому что если бы он прошел мимо Бермудских островов, его подхватил бы Гольфстрим и неизбежно отнес далеко на север, к континенту.

Потом он идет домой, и сын, завидев папу, сразу же бросает свои игры и забирается к нему на колени. Вот тут-то на него и накатывает странное беспокойство. Даже не беспокойство, а ощущение нехватки воздуха, как будто сын потихоньку душит его. «Я болен, болен…»

Ночь на 18 сентября прошла как обычно, и к полудню, когда, по традиции, оканчиваются морские сутки, между эскадрой Колумба и Старым Светом пролег еще один значительный отрезок бесконечного пути через океан.

Караулка ходит ходуном, вот уже и бутылку пустили по кругу.

Водоросли исчезли, а вместе с ними и стаи тунцов, которые действительно кормятся на отмелях и держатся в тех местах потому, что здесь океанское дно расположено на много тысяч футов ближе к поверхности, чем в других районах Атлантики. Каравеллы в полдень, как обычно, начали сближаться, чтобы кормчие могли сравнить результаты своих наблюдений. Быстроходной «Пинте» снова пришлось лечь в дрейф, дожидаясь остальных судов. Пока «Санта-Мария» к ней подходила, Мартин Алонсо стоял, держа шляпу в руке, и ждал, когда адмиральское судно приблизится настолько, чтобы можно было говорить.

— Эй, парни, не так быстро! — орет хозяин бутылки. — Вы ее выдуете в один присест, а у меня до выплаты жалованья шаром покати!

Не пьют лишь двое: молодой солдат и его пучеглазый приятель. Тот что-то говорит, но в этом бедламе молодой человек различает только «…твоей жене!» Молодой человек улыбается и машет на прощанье рукой.

— Сеньор дон Христофор! — радостно окликнул он Колумба, пока на «Пинте» выбирали шкоты note 68 , приноровливаясь к ходу «Санта-Марии». — Благоприятных примет становится все больше, земля должна быть где-то поблизости! Мы видели впереди целые стаи птиц, да и тучи на севере кажутся такими тяжелыми, словно клубятся над каким-нибудь островом или даже материком!

«Какая сырость», — думает, шагая через парк, солдат. Сегодня все кажется ему необычным.

Половина второго. В четыре на площади начнется праздничный салют. Конторы и школы уже закрылись, дети и служащие торопятся занять места поближе к фонтану. Намечается что-то из ряда вон выходящее… При этом не видно никакой суеты, наоборот, все дышит тишиной и покоем. И плотники, что еще возятся с деревянной трибуной, и посерьезневшие распорядители, и праздношатающиеся горожане — все они напоминают молодому солдату благообразных старичков, выгуливающих в выходной день своих собачек.

— Все это, конечно, добрые признаки, достойный Мартин Алонсо, — отозвался адмирал. — Однако хочу вам напомнить, что на этой долготе я не рассчитывал встретить ничего, кроме группы маленьких цветущих островов, ибо до Азии еще много дней пути. К вечеру очертания этих облаков еще больше начнут походить на далекие горы, и, наверно, мы будем их видеть со всех сторон. Но главная наша цель — Катай, и, когда впереди нас ждет такое великое открытие, мы не можем сворачивать с пути ради каких-то островов!

Для него этот праздник давно потерял очарование. Подобное испытывает человек, вернувшийся после долгих лет разлуки в отчий дом и не узнавший знакомый садик.

— Разрешите мне на «Пинте» уйти вперед, доблестный адмирал, чтобы мы первыми увидели берега Азии. Я не сомневаюсь — к утру они предстанут перед нами!

А бывает, начнется гулянье, и только и видишь на каждом шагу что мордобой, похотливых баб и орущих детей; мужчины стаканами льют в себя вино, а потом, потные и пьяные, ищут, кого бы трахнуть в ближайших кустах; и вот опять кого-то бьют, и так до самого утра, когда еще не протрезвевшие гуляки поползут по загаженным переулкам искать свои дома.

— Плывите с богом, достойный капитан, если вы в этом так уверены, но я вас предупредил, что азиатских берегов вы так скоро не увидите. Однако, если вам посчастливится найти хотя бы остров в этих отдаленных и неисследованных водах, даже такое открытие сделает честь Кастилии. Тот, кто первый увидит землю, получит награду! И вам и всем остальным я даю разрешение открыть хоть сотни островов и даже материков!

Подобные картины снова и снова возникают в его воображении, и молодой человек с тоской оглядывает притихшую площадь.

Все посмеялись этой шутке, потому что, когда у людей легко на сердце, любое доброе слово их веселит, а затем «Пинта» устремилась вперед. Лишь к вечеру она опять легла в дрейф, дожидаясь остальных, и казалась издали черным пятном на фоне великолепного закатного неба. На горизонте на севере собирались густые тучи, которые легко можно было принять за вершины крутых гор со скрытыми между ними долинами и мысами, неясными из-за большого расстояния.

На следующий день, впервые с тех пор, как каравеллы попали в полосу пассатов, ветер сделался слабым и переменчивым, небо покрылось тучами и начал накрапывать дождь. Суда сблизились, от одного к другому засновали шлюпки, завязался общий разговор.

Ему никогда не нравились собрания, даже в кругу друзей. Его тяготит не столько сам праздник, сколько его окончание: горы грязной посуды, заплеванные полы, объедки на столе — все нужно вымыть и вычистить (иногда даже тротуар перед домом)… Или, едва живой от усталости, плетешься к себе, открываешь дверь, и тебя обдает застоявшимся воздухом; потом на ощупь ищешь выключатель и поскорее открываешь окно, и еще надо ждать, пока жена приготовит тебе стакан чаю; а во рту все еще чувствуется вкус какой-то ядовитой приправы; и надо ложиться в постель на отсыревшие простыни… Фу, мерзость!

— Я пришел к вам, сеньор адмирал, — объявил старший Пинсон, едва ступив на борт «Санта-Марии», — по единодушной просьбе моей команды. Разрешите нам повернуть на север: там несомненно должна быть какая-нибудь земля — остров или материк! Такое открытие увенчает наше предприятие, прославит наших государей и воздаст должное вашей прозорливости.

— Похвальное желание, добрый Мартин Алонсо, и высказано оно в подобающих выражениях, — ответил Колумб. — Однако согласиться с вами я не могу. Весьма маловероятно, что мы найдем в северном направлении что-либо стоящее, зато от главной своей цели отклонимся наверняка. Катай и царство великого хана находятся на западе, и мы отправились в это плавание не для того, чтобы открыть еще одну группу островов, подобных Канарским или Азорским, а для того, чтобы обойти вокруг земли и проложить путь истинной вере в исконные пределы язычества! I

Когда это у него началось? В свое время любое воскресенье уже было достаточным поводом для радости. А где-то в дальнем уголке его памяти хранится смутное воспоминание о веселом дне рождения, который, правда, мог оказаться и бабушкиным юбилеем. А какие пирожные делала его бабушка (у нее была небольшая ферма): там были и сливки, и настоящее коровье масло, и… чего там только не было! Как будто все это было вчера… Вернее, сначала он думает о пирожных, и только потом перед ним возникает почти стершийся образ бабушки. Пахнущее солнцем тесто раздражает язык, и от запаха сводит скулы…

— Сеньор Муньос, неужели вы не поддержите нашу просьбу? — воззвал Мартин Алонсо к Луису. — Адмирал к вам благоволит и, может быть, ради вас окажет нам эту маленькую милость!

— По правде говоря, добрый Мартин Алонсо, я так жажду обратить великого хана в нашу веру, что ни за что не соглашусь свернуть ни направо, ни налево, пока не достигну этой великой цели, — насмешливо ответил дон Луис, выказывая скорее безразличие дворянина к простому капитану, нежели почтение скромного секретаря к первому после адмирала человеку в экспедиции. — Я давно заметил, что сатане бывает нелегко совратить того, кто идет прямой дорогой, зато со всеми, кто ищет окольных путей, он справляется без труда и уже набил ими ад до отказа!

Да, тогда он любил повеселиться; вся жизнь казалась наполненной бесконечной радостью.

— Неужели нам придется оставить всякую надежду, сеньор адмирал? — настаивал Мартин Алонсо. — Неужели мы пренебрежем всеми этими благоприятными приметами, даже не попытавшись открыть новую землю?

Мать умерла, когда ему было всего три годика, а едва исполнилось четырнадцать — скончалась бабушка, упав с каменных ступенек. Дедушки у него никогда не было — остался один отец. Хотя он и вышел на пенсию, но еще достаточно крепок, чтобы содержать сад или двигать мебель по всему дому.

— Я не вижу иного выхода, мой достойный друг. Дождь как будто указывает на близость земли, это затишье — тоже, а вон еще один, самый достоверный вестник — видите? Похоже, он собирается отдохнуть на вашей «Пинте»!

Пинсон и все остальные, кто был поблизости, оглянулись и увидели огромного белого пеликана, который тяжело летел над самой водой по направлению к «Пинте». Однако величавая птица, крылья которой достигали в размахе десяти футов, презрительно миновала небольшое судно и опустилась на мачту адмиральской каравеллы.

Отец тоже служил в охране. О своей профессии он отзывался с большим уважением: «благородная, славная, почетная». «Есть два рода деятельности, — говорил он сыну, — где ум, представительность и благородство присутствуют одновременно: служба военная и служба метрдотелем в гостинице класса люкс».

— Если это еще и не признак близости земли, — серьезно заметил Колумб, — то самый верный знак милости судьбы. Она ободряет нас и призывает идти, не сворачивая, к великой цели! Никогда еще, Мартин Алонсо, я не видел птиц этой породы далее чем на расстоянии одного дня плавания от берегов.

— Я тоже, доблестный адмирал, и я с вами согласен: эта птица сулит нам удачу! Но, может быть, она указывает, что нам следует свернуть на север, что удача ждет нас именно в том направлении?

Его собственный папаша не любил рассуждать о высоких материях: он просто записал сына в армию, и тот служил, не испытывая ни чрезмерного энтузиазма, ни особого отвращения. «Твой дедушка, — говорил отец, — был человек с характером».

— Нет, это явное знамение, что нам следует продолжать плавание на запад, — возразил адмирал. — На обратном пути мы сможем более обстоятельно и не спеша обследовать эту часть океана, но, пока мы не доплывем до Индии, наша задача останется невыполненной, а до Индии еще не одна сотня лиг. Воспользуемся лучше затишьем, чтобы собрать всех кормчих и посмотреть, как они определяют свое положение на карте!

Молодой человек попал в армию как раз в то время, когда его отец уже собирался на пенсию, — одним словом, сменил его на боевом посту. И вот теперь он брел через парк, равнодушный к любым развлечениям.

Вскоре все кормчие собрались на адмиральской каравелле, и каждый, согласно своим расчетам, воткнул булавку в грубую карту Атлантического океана, составленную адмиралом, — грубую в смысле точности, зато с виду очень красивую. Кормчие Висенте Яньеса с «Ниньи» воткнули свои булавки дальше всех, отмерив от Гомеры четыреста сорок морских лиг. Мартин Алонсо поместил свою «Пинту» лиг на двадцать восточнее. Когда подошла очередь Колумба, он воткнул свою булавку еще на двадцать лиг к востоку по сравнению с Мартином Алонсо. Условившись о том, что следует говорить матросам, капитаны и кормчие вернулись на свои каравеллы.

Еще учась в школе, он любил пройтись во время праздника с приятелями или, сидя за столиком в кафе, следить за суетой на площади и на бульваре, провожать глазами автомобильные кортежи, рассматривать девушек… А еще раньше, когда он был совсем малышом, бабушка приводила его прямо на площадь, где покупала ему сладости и воздушный шарик. Однажды он потерялся в толпе, у него внезапно заболела голова и вслед за этим возникло ощущение отчужденности от всеобщего веселья.

Видимо, Колумб действительно верил, что проходил в это время между островами, и его биограф Лас-Касас утверждает, будто мореплаватель в своем предположении не ошибался. Но, если в этой части океана и были когда-то острова, они давно уже исчезли — такое явление возможно, хотя и не слишком вероятно. Говорят, даже в нашем столетии в этом районе еще видели буруны, и, может быть, здесь существуют обширные отмели. Но, с другой стороны, Колумб сам делал промеры глубины до двухсот морских саженей note 69 и не достал дна.

«В конце концов не важно, с каких пор все это началось», — сказал себе молодой человек. Конечно, всему можно найти причину. Рано потеряв мать, он не был избалован вниманием. Он научился легко освобождаться от иллюзий. «Отец не очень-то развлекал меня; с друтой стороны, можно сказать, что я по своей природе глубоко ленивый человек… Но в конечном счете я такой не один. Найдутся и другие, кто недолюбливает праздники. Кто, вместо того чтобы нажираться как свинья или бегать за девками, предпочитает смотреть на деревья в парке. А почему бы и нет?»

У самого выхода солдат замечает на скамейке юную парочку. Он узнает паренька, который сменил свою белую рубашку с названием фирмы на новый блейзер. Девушка вроде ничего, но только брошка плохо сочетается с красным платьем. Увлеченные беседой, они не замечают солдата, даже когда он проходит совсем рядом.

Большое скопление водорослей в этом районе было отмечено давно, еще первыми мореплавателями; скорее всего, их приносит сюда течение. Что касается птиц, то они прилетают сюда в поисках пищи, которую легче найти там, где изобилуют водоросли, а следовательно, и рыба. Кроме того, водоплавающие птицы могут отдыхать на воде. Летят они со скоростью до тридцати, а некоторые — до пятидесяти миль в час, и, если такая птица достаточно сильна, она может пересечь весь Атлантический океан всего за четверо суток.

Несмотря на благоприятные приметы, матросы вскоре снова пали духом. Санчо, все время доносивший тайком адмиралу о настроениях команды, сообщил ему, что люди ропщут больше обычного и что после недавних радужных надежд и восторгов наступила реакция, близкая к отчаянию. Об этом Колумб узнал на закате 20 сентября, то есть на одиннадцатый день после того, как земля скрылась из виду.

— Знаешь, сегодня я видела человека, который приносит нам молоко. Он был с девушкой! Наверно, это его невеста. А он, он выглядел куда старше своих тридцати.

— Люди жалуются, что море уж больно гладкое, — говорил Санчо, занимаясь для виду какой-то работой на юте, где адмирал производил свои вычисления. — Они говорят, что здесь дуют только восточные ветры, а штиль означает, будто мы дошли до такого места, где вовсе не бывает ветров, и что восточный ветер пригнал нас сюда в наказание за нечестивое любопытство.

«Ну вот, теперь есть о чем рассказать жене, когда он вернется домой. Ах да, еще же этот праздник… Нет, скорее бы на рыбалку!»

— Постарайся их ободрить, Санчо, — отвечал Колумб. — Напомни этим бедным парням, что штиль бывает на всех морях. А что касается восточного ветра, то в низких широтах он почти круглый год дует со стороны Африки, следуя за солнцем, — разве это не ясно? Надеюсь, у тебя самого нет этих глупых страхов?

— Я стараюсь не поддаваться, сеньор адмирал. Впереди меня никто не ждет с попреками, а позади никого не осталось, чтобы меня оплакивать, так что мне все равно! Но я был бы не прочь еще послушать о богатствах той далекой земли, ибо при мысли о золоте и драгоценных камнях я становлюсь столь ревностным католиком, что перестаю тосковать по Могере и жирной баранине с добрым вином!

Подходя к своему дому, он останавливается на минуту у клумбы с желтыми цветами. «Скоро они все погибнут, — думает солдат, потянув за стебель почти не пахнущий цветок. — И вообще, сад какой-то неухоженный. Наверно, отец устал». Небо обложено плотными облаками — и то ничего, хоть поливать не придется. И в то же мгновение он догадывается, отчего праздничная площадь давеча показалась ему мрачной: ни один предмет не отбрасывал тени.

— Поди прочь, болтун! Твою жадность никакое золото не удовлетворит! Впрочем, возьми еще одну доблу и воображай, на нее глядя, что это монета великого хана. Будь уверен, у такого правителя золота предостаточно, хотя он, возможно, и не захочет с ним расстаться.

Санчо ловко поймал монету и спустился с полуюта, оставив Колумба наедине с Луисом.

Затем он открывает дверь и входит в дом. «Привет!» — хрипит из ванной отец, намыливая голову: пена пристала даже к его губе.

— Сегодня — восторги, завтра — отчаяние и ропот. Пора положить этому конец! — раздраженно воскликнул граф. — Я бы живо успокоил этих бездельников рукоятью меча, а если понадобится — и острием!

Разуваясь, молодой человек замечает, что в доме пахнет сыром. Здесь всегда чем-то пахнет. Правда, обычно несет приправами… А иногда писюльками его сына, женскими духами или специальной пастой для вставных зубов. Домашний запах уже стал частью его самого и превратился в своеобразный символ родного очага.

— Нельзя, мой юный друг. По крайней мере, сейчас, пока у нас нет достаточного повода для таких суровых мер. Не думайте только, что я долгие годы добивался осуществления своего замысла и прошел столько сотен лиг через океан, чтобы сейчас так легко отказаться от великой цели! Но не все люди созданы по одному подобию, и крестьянину труднее усвоить то, что доступно гранду. В свое время мне пришлось положить столько трудов, чтобы внушить самые очевидные истины ученым и знатным сеньорам, что я готов быть снисходительным к невежеству простых матросов. Попробуйте представить, в каком ужасе были бы все мудрецы Саламанки, если бы мне пришлось с ними спорить здесь, посреди Атлантического океана, где еще не бывал ни один человек и где только с помощью логики и науки можно отыскать верный путь!

Солдат смотрит, как жена укутывает одеялом спящего малыша. Видимо, только что уснул.

— Тебя уже отпустили? — тихо спрашивает жена. Она выходит из детской и бесшумно прикрывает за собой дверь.

— Насчет мудрецов вы правы, сеньор адмирал, но я не думаю, чтобы рыцари, даже не согласные с вами, потеряли здесь голову от страха. Чего нам бояться? Конечно, кругом океан и до ближайшего берега не одна сотня лиг, но ведь мы в безопасности! Клянусь святым Педро, в одной схватке с маврами я видел больше убитых, чем их поместилось бы на всех наших трех каравеллах, и столько крови, что по ней можно было бы плыть на всех парусах, как по озеру!

— Ага. Сегодня короткий день.

— Конечно, опасности, угрожающие морякам, не столь кровавы, как нападение мавров, дон Луис, но от этого они не менее страшны. Откуда мы возьмем воду, чтобы смочить пересохшие губы, когда наши запасы иссякнут? Откуда мы добудем хлеб и пищу? Нет ничего ужаснее смерти от голода и жажды посреди безбрежного океана, когда агония длится день за днем и нет никакой надежды даже на пристойное погребение. Вот что сейчас на душе у матросов, поэтому прибегать к крайним средствам можно только в крайних обстоятельствах.

— Мне кажется, дон Христофор, их душами мы успеем заняться, когда осушим последний бочонок воды и съедим последний сухарь. А пока я прошу позволения обработать головы этих каналий снаружи, оставив в покое то, что внутри, хотя вряд ли там может быть что-либо доброе!

— А вот в свое время в карауле стояли и по праздникам, — вставляет отец.

Колумб слишком хорошо знал горячий нрав юного графа, чтобы придавать значение его словам, а потому даже не ответил ему. Некоторое время они стояли молча, прислонившись к бизань-мачте, смотрели прямо перед собой и раздумывали о том, что их ждет впереди.

— Теперь все по-другому.

Уже стемнело, фигуры вахтенных внизу на палубе казались смутными тенями, и лица невозможно было различить. Матросы собрались в кучу и, судя по взволнованным, приглушенным голосам, опять заговорили про штиль и прочие подстерегающие их опасности. Силуэты «Пинты» и «Ниньи» четко вырисовывались на фоне усыпанного яркими звездами неба; паруса обвисли складками, а черные корпуса каравелл казались совершенно недвижимыми, словно они стояли на якорях в затоне какой-нибудь реки. Ночь была теплой и тихой; глубокое спокойствие дремлющего океана и поскрипывание мачту напоминавшее по временам о судах, затерянных в необъятных пустынных просторах, придавали ей возвышенную торжественность.

Женщина быстро оглядывается на дверь спальни и протягивает свекру полотенце. У него на подбородке еще остались мыльные полосы.

— Луис, вы не слышите — словно что-то трепещет там, на реях? — осторожно спросил Колумб. — Либо слух меня обманывает, либо это шелест крыльев. Но шелест такой легкий, что если это и птицы, то, вероятно, очень маленькие!

— Вы не ошиблись, дон Христофор, — отозвался Луис. — Какие-то пичужки устроились на верхних реях, и размером они не более самых маленьких певчих птах, какие бывают у нас…

— Слушай, ты не мог бы одолжить мне твой крем?

— Тш-ш-ш! — прервал его адмирал. — Слышите? Какие веселые, звонкие голоса! Можно подумать, что мы с вами в апельсиновых рощах Севильи! Вот новое доказательство обширности и единства нашего мира. Земля должна быть недалеко, иначе такие слабые и нежные создания не смогли бы сюда прилететь.

Вскоре птичек заметили на палубе, и их радостный щебет успокоил простых матросов вернее самых точных математических расчетов, основанных на последних достижениях науки.

Старик закуривает сигарету и проводит по лицу рукой.

— Говорил я тебе, что земля близко? — воскликнул Санчо, с торжеством обращаясь к своему постоянному противнику, Мартину Мартинесу. — А вот и доказательство, которого не увидит разве что слепой! Слышишь, как заливаются эти лесные пташки? Разве усталые птицы могут так петь? Кажется, будто эти маленькие пернатые разбойники слетелись на сладкую винную ягоду или на спелый виноград где-нибудь у нас в Испании, и пируют, и веселятся вовсю!

— Если вы собираетесь курить в доме, открывайте, пожалуйста, окно, — говорит женщина. — У меня горло болит, а тут и так дышать нечем.

— Санчо верно говорит! — поддержали его матросы. — И в воздухе пахнет землей! И море такое, словно мы в заливе! Слава нашему королю и милостивой королеве, донье Изабелле!

Молодой человек подает отцу баллончик с кремом и тянется к форточке. Еще в прошлом году из окна можно было видеть деревья и даже тот самый дом, у которого он несет караул. Он даже показывал его сыну. А теперь все загромоздили новостройки, и, куда ни глянь, всюду упираешься в кирпичные стены.

С этой минуты на каравеллах снова воцарились надежда и радость. Даже адмирал, глядя на крошечных и с виду таких слабых птичек, подумал, что земля близка.

— Да там почти ничего не осталось. Ничего, если я возьму немного?

Позднейшие исследования показали, что, несмотря на столь веские соображения, Колумб в данном случае ошибался. Люди часто недооценивают силу маленьких существ или, наоборот, переоценивают мудрость их инстинкта. В действительности же маленьким легким птичкам в океане, особенно в южных широтах, почти ничего не угрожает, в отличие от крупных, если только те не из породы водоплавающих. Скопления водорослей всегда служат местом отдыха, а то и кормежки для множества мелких птиц. Лесные птицы, конечно, не улетают так далеко в океан, но иногда ураганные ветры и бури уносят за сотни миль от берегов даже могучих филинов. Кроме того, инстинкт частенько подводит животных: киты нередко застревают на мелководье и птицы залетают гораздо дальше, чем позволяют их силы.

— О чем разговор!

Но, каковы бы ни были причины появления пернатых обитателей рощ на мачтах «Санта-Марии» матросы успокоились и развеселились. Ни один самый блестящий оркестр не смог бы доставить знатокам музыки такую глубокую и полную радость, какую испытывали простые моряки, прислушиваясь к щебету маленьких певцов. А когда они уснули, благодарные люди старались ничем не тревожить их покой.

— А ты-то сам еще не брился? Я могу тебе оставить…

С восходом солнца пичужки защебетали еще веселее, а потом разом снялись с матч и полетели на юго-запад.

— Да ладно, бери все.

— У тебя еще есть, что ли?

В тот день с утра был полный штиль, затем подул ветер, но такой слабый, что каравеллы с трудом продвигались через сплошные скопления водорослей, придававших океану сходство с заливным лугом. Появилось встречное западное течение, а к вечеру Санчо пробрался к адмиралу с новым тревожным известием.

— Нет. Да я и не пользуюсь им.

— Тебе не нравится крем? А пахнет вроде ничего. Тем более он предохраняет кожу от раздражения.

— Матросы вбили себе в голову еще одну дурь, сеньор адмирал! — докладывал он. — Да такую чудную, что сразу видно — они больше верят в чудеса, чем в самого бога! Мартин Мартинес, философ непревзойденный, когда хочет нагнать на себя и на других людей страх, теперь ходит и трезвонит, будто на дне этого моря полным-полно затонувших островов, будто водорослей, которых, по правде говоря, и так хоть отбавляй, дальше начнет попадаться еще больше, пока каравеллы совсем не застрянут в них и уж тогда не смогут двинуться ни назад, ни вперед!

— А я сегодня и не собирался бриться. Завтра другой куплю.

— И люди этим глупостям верят? — спросил Колумб.

— Завтра все магазины будут закрыты. И все-таки побрейся хотя бы ради праздника, я тебе оставлю немного крема…

— Ах, велико событие: отец решил побриться! А я, как почтительный сын… Ладно, держи, у меня еще есть лосьон.

— Верят, сеньор дон адмирал, потому что гораздо легче найти таких, кто готов уверовать в любую нелепицу, чем хотя бы одного, кто верит только в истину. К тому же матросы удручены: последние дни нам не везет. Они думают, что это козни нечистого, который, надо полагать, не желает, чтобы ваша милость насаждала христианскую веру во владениях великого хана, а потому преграждает нам путь в Катай. Безветрие тревожит моряков, и даже про бедных птичек они говорят, будто их послал сам дьявол, чтобы завести нас туда, откуда мы уже не выберемся. Некоторые говорят, что скоро мы сядем на мель, да так и останемся навсегда посреди океана!

— Кажется, лосьон больше подходит женщинам…

— Ступай и прикажи готовиться к промерам глубины. Я докажу им, что они ошибаются. И пусть все соберутся на палубе, чтобы каждый сам убедился в своей глупости!

— Ничего, и для мужчины сгодится. А потом, коже, по-моему, все равно, лосьон или крем.



…Молодой человек чувствует, что его сердце болезненно сжимается каждый раз при слове «праздник». Чтобы не думать об этом, он разворачивает газету, которую не успел прочитать с утра. Ее правый уголок сильно намок. Дрессировщик собак убил своего начальника из-за того, что тот сказал ему, что он хуже собаки. Что ж, правда глаза колет.

— Ну, видите, друзья? — спросил Колумб. — До мелей, которых вы так опасаетесь, более двухсот саженей, линя не хватило; значит, море здесь еще глубже! А вон — глядите! Видите кита? Он только что выбросил фонтан воды! Вы же знаете, что эти животные появляются только вблизи больших островов или материков!

Кражи. Во всех трех случаях подростки угоняли машины и попадали в аварии. Интересно, как это тринадцатилетняя девчонка, которая ни разу не садилась за руль, смогла управлять автомобилем? Но об этом в статье ни гу-гу. Так, еще… Французская актриса выходит замуж. Четвертый раз. Муж какой-то режиссер, младше ее на одиннадцать лет… На севере крупный пожар, жертв нет. Местные власти вовремя провели эвакуацию… Некто, изнасилованный гомосексуалистом, отомстил ему: запер злодея в собственной сауне, где тот и скончался. Подробностей не сообщают, а жаль: хотелось бы узнать, как он выглядел, когда его извлекли из этой сауны…

Колумб не выдумывал — в те времена действительно так полагали. Появление кита пришлось весьма кстати: матросы охотно поверили адмиралу, сославшемуся на знакомую им примету.

— …Помнишь свой черный костюм? Ну, тот, который ты купил сто лет назад. Он тебе еще кажется слишком мрачным, поэтому ты его и не надеваешь. Как ты смотришь, если я предложу его твоему отцу? Мне кажется, он ему подойдет, тем более что вы одинакового роста. Мы как раз говорили об этом, пока ты не пришел. Было бы неплохо, если бы отец надел его сегодня.

Теперь-то мы знаем, что киты заходят в эту часть океана, потому что здесь, среди водорослей, они могут сытно кормиться; недаром лучшим местом для китобойного промысла до последнего времени считалась так называемая ложнобразильская отмель, расположенная почти посредине Атлантики. Короче говоря, все эти связанные с привычками птиц и животных приметы, в которых свято верили не только простыв участники великого плавания, но и сам Колумб, на самом деле означали очень мало! Но что было спрашивать с мореплавателей той эпохи, только-только начинавших удаляться от берегов и совершенно не знакомых с тайнами открытого океана!

— Да что ты такое говоришь! У меня все есть!

Несмотря на мимолетные вспышки радости и надежды, моряков продолжали томить сомнения и страх. Те, кто возмущался с первых дней плавания, теперь пользовались малейшей возможностью, чтобы разжечь всеобщее недовольство. Поэтому утром в субботу 22 сентября, когда солнце снова взошло над неподвижными, застывшими водами, многие матросы собрались на палубе и решили еще раз потребовать от адмирала, чтобы он повернул каравеллы назад, на восток.

— Папа, да посмотрите же на себя! К тому же вы были согласны… Мы же вместе доставали его из шкафа, и вы даже примеряли… Вон, покажи, у вас же одинаковый размер!

— Сотни лиг мы шли попутным ветром, не зная дороги! — кричали они. — А теперь зашли в такое место, где ветра совсем не бывает! Здесь мы навеки застрянем среди морской травы или сядем на какой-нибудь затонувший остров и все погибнем от голода и жажды!

— Да ладно, дался мне ваш костюм! Пойду в том, что есть…

Такого рода рассуждения были весьма характерны для той эпохи, когда даже самым образованным людям приходилось с огромным трудом продираться сквозь заросли дремучего невежества, суеверий и предрассудков. Во что только люди не верили! В бога и чудеса, в дьявола и его козни, и любое явление объясняли вмешательством добрых сил — если дела шли хорошо, или пакостями нечистого — если их преследовали неудачи.

…Высказывается мнение, что пожар произошел в результате террористического акта. Торговка фруктами видела женщину с огромной сумкой. На вид иностранка, к тому же она вертелась возле того самого дома, который впоследствии и загорелся…

— …Нет, о чем речь, надевай мой костюм. Он же ничего. И уж конечно выглядит получше, чем твоя старая форма. Такую теперь никто не носит. Над тобой смеяться будут.

Но, к счастью для экспедиции, как раз в это время с юго-запада подул свежий ветерок, позволивший каравеллам двинуться вперед сквозь скопления водорослей, которые внушали ужас матросам. Прежде всего надо было выбраться на чистую воду, поэтому флотилия свернула в первый же достаточно широкий просвет между нескончаемыми полями морских трав, и, лишь когда они остались позади, суда легли на желаемый курс, насколько это позволял ветер.

— А мне нравится. Современная форма слишком яркая. Вот в мое время была форма так форма. И цвет такой глубокий, насыщенный… Класс!

Молодой человек не может сдержать улыбку.

Колумб считал, что они идут на запад-северо-запад, хотя в действительности сейчас каравеллы держались ближе к тому курсу, которым он хотел идти, когда вел их по компасу, и с которого сбился из-за отклонения магнитной стрелки. Одно это обстоятельство уже доказывает, что Колумб верил в свою теорию смещения Полярной звезды, ибо вряд ли он вел бы свои каравеллы в течение многих дней при попутном ветре курсом на запад полтора румба к югу, если бы знал, куда идет. Но он именно так и сделал и продолжал вести свою флотилию по компасу, не доверяя Полярной звезде, хотя самым сильным его желанием было плыть прямо на запад. Теперь же ветер заставил его взять на полрумба севернее и двигаться в направлении, близком к западному, однако сам Колумб и все его спутники думали, что отклонились от желаемого курса к северу почти на два румба.

Отец тем временем намазывает щеки кремом, наклонив голову. Молодой человек видит только его ногу, худую, всю покрытую пятнами. Из разодранной тапки торчат какие-то картонки.

Впрочем, что значили все эти изменения по сравнению с той властью, которую адмирал вновь обрел над своими людьми, когда ветер переменился и каравеллы вышли наконец из моря плавучих трав! Во-первых, матросы убедились, что и здесь ветер меняет направление, а во вторых — что, несмотря на водоросли, океан остается вполне проходимым для судов. Поэтому, хотя ветер был вполне благоприятным для возвращения к Канарским островам, об этом никто больше даже не заикался. Но все мы таковы: из кожи лезем вон, чтобы добиться недостижимого, и с пренебрежением отворачиваемся от того, что само дается в руки. Словом, настроение команды было так же непостоянно и переменчиво, как ветер.

— А в твоем костюме я не буду выглядеть смешно?

Так миновала суббота, и на закате каравеллы снова очутились среди густых водорослей. С рассветом следующего дня ветер заставил их отклониться по компасу на северо-запад, хотя в действительности они шли курсом на северо-запад от полутора до полрумба западнее. Снова прилетали многочисленные птицы, в том числе одна горлица, а на водорослях матросы то и дело замечали крабов. Но все эти приметы столько раз обманывали мореплавателей, что уже не вызывали никакой радости.

— Что ты! Он сшит как будто на тебя. Тем более и жена так же думает, а она, поверь, знает толк в таких делах.

— Но это же твой свадебный костюм! Ты ж из кожи вон лез, чтобы скопить на него.

— Сеньор! — обратился к Колумбу Мартин Мартинес, когда адмирал спустился на палубу, чтобы ободрить матросов. — Мы уже не знаем, что и думать! Целыми днями ветер дул в одном направлении, словно гнал нас навстречу гибели, а потом оставил нас посреди такого моря, какого моряки «Санта-Ма-рии» никогда не видывали! Страшно было смотреть, так оно походило на заливной луг, чуть прикрытый водой, — не хватало только стада коров с пастухом!

— Видите ли, папа, муж все равно его не носит. Он ему кажется чересчур строгим.

— Но ведь это не луга, а скопления морских водорослей, которые свидетельствуют об изобилии и богатстве здешних вод, — ответил адмирал. — А что до восточного ветра, то это дело обычное в южных широтах — с ним знаком каждый, кто плавал вдоль Африки до Гвинеи. Ни то ни другое не должно беспокоить храбрых моряков. Да и мелей здесь нет — все видели, что лот даже не достиг дна. Надеюсь, ты, Пепе, не боишься таких пустяков? — обратился Колумб к знакомому матросу. — Наверно, душой ты уже в Катае, при дворе великого хана!

Старик кидает сыну баллончик с кремом. Тонкий аромат крема приятно щекочет ноздри.

— Сеньор адмирал, я поклялся Монике и клянусь вам быть верным и честным матросом. И все же, сеньор, не нравится мне это слишком спокойное море. Ни одной волны! Такой неподвижной глади не бывает у берегов Испании! А что, если эти мертвые стоячие воды опоясывают край земли, чтобы дерзкие люди не смели заглядывать за ее пределы?

— Ах, папа, вы прекрасно выглядите! Настоящий розан!

— Хоть намерения у тебя и добрые, однако рассуждаешь ты неверно, — проговорил Колумб. — Человек для того и создан, чтобы стать хозяином всей земли, у которой нет никакого края или пределов, потому что она имеет форму сферы или шара и нет у нее ни начала, ни конца!

От передника жены резко пахнет сыром. Молодой человек бросает баллон в корзину.

— Зачем? Там же осталось еще!

— Мало ли что Мартин Мартинес болтает о ветре, затишье и морской траве! — вмешался Санчо, никогда не испытывавший недостатка в примерах или доказательствах. — Просто удивительно, где он только проплавал столько лет, если до сих пор не видел таких обыкновенных вещей! Мне они так же привычны, как помои на улицах Могера, и, если бы не Мартин со своими подпевалами, я бы вовсе не обратил на них внимания. Когда я плавал на «Санта-Каталине» в далекую Ирландию, мы попали в такое же травянистое море и шли по нему более половины лиги до самого берега. И ветер там дул четыре недели с запада, а потом четыре недели с востока, и местные жители говорили, что после этого поднимется на столько же недель южный ветер, затем северный, и так все время, но относительно северного и южного ветра я не могу поклясться, потому что в тех водах мы пробыли меньше восьми недель.

— Да какая разница? Я не буду бриться.

— А ты когда-нибудь слышал о бесконечных отмелях, где гибнут каравеллы? — спросил обозленный Мартин Мартинес, который сам врал без зазрения совести, но не любил, когда это делали другие. — Разве эти травы не говорят тебе, что мы приближаемся к такому страшному месту? Да и сами они порой так густы, что, того и гляди, опутают киль и остановят корабль! — Довольно болтать! — оборвал его Колумб. — Мы уже встречали такие водоросли и прошли через них; пройдем и через эти. Морскую траву приносят течения, и я уверен, стоит нам пересечь этот меридиан, мы снова выйдем на чистую воду.

— Как это не буду? Там же люди…

— Но это затишье, сеньор! Эта мертвая гладь! — загомонили остальные матросы. — На море страшно глядеть! Мы еще никогда не видали таких неподвижных, стоячих вод!

Но молодой человек уже не слушает его. Он обращается к жене, которая возится с бельем на кухне:

— А что, если вы пойдете вдвоем? Отец и ты?

— И это вы называете неподвижной, стоячей водой?! — воскликнул адмирал. — Смотрите, сама природа возмутилась и решила вразумить вас, доказав, что все ваши страхи не имеют никакого основания!

— А ты?

— Ты что, плохо себя чувствуешь?

В то же мгновение длинная пологая зыбь приподняла нос «Санта-Марии», мачты со скрипом накренились, весь корпус каравеллы тяжело поднялся и соскользнул с широкого вала, прокатившегося вдоль ее бортов. Однако в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения. Матросы изумленно переглянулись, затем их удивление сменилось страхом. За первым валом последовал второй, еще более высокий, затем третий; волны накатывались все чаще, и скоро весь океан покрылся гладкими водяными холмами, на гребнях которых лишь кое-где закипала пена. Через полчаса волнение достигло предела. Как говорят моряки, каравеллы заболтало: они беспомощно то проваливались в промежутки между валами, то с трудом взбирались на водяную гору.

— Нет… почему плохо?.. нормально…

Опасаясь, как бы это явление не встревожило матросов еще больше, и желая окончательно рассеять их прежние страхи, Колумб приказал собрать команду на корме под капитанским мостиком и обратился ко всем с короткой речью.

— Всё! Я решил: я надену форму, а ты — свой костюм, понял? Ты наденешь свой костюм, и пойдем все вместе!

— Костюм тут совершенно ни при чем.

— Видите, друзья, — сказал он, — все ваши разговоры о неподвижной, стоячей воде оказались пустой болтовней: сама всемогущая природа доказала вам, что это были напрасные опасения. Я мог бы воспользоваться вашим невежеством и сказать, что такое внезапное волнение — чудо, ниспосланное свыше, дабы наказать вас за недовольство и неразумную трусость. Но перед нами слишком большая цель, и я не хочу прибегать к недостойным уловкам, выдавая природное явление за гнев божий. Затишье, спокойный океан и эти водоросли, которые вас так пугают, объясняются близостью обширной земли. Это еще не материк — он должен находиться дальше и западнее, — а какой-нибудь остров или групна островов, достаточно крупных, чтобы оказывать влияние на все окружающие их моря. А это волнение, вероятно, поднято бурей, разгулявшейся где-то далеко в океане. Ветер, который сюда даже не долетает, разогнал там огромные валы, и до нас через неизмеримые пространства докатываются лишь слабые отзвуки страшного шторма. Может быть, сама судьба, которой мы доверились, послала нам этот знак, чтобы успокоить вас и ободрить, и за это я ей признателен. Но само по себе такое явление природы вполне объяснимо и не сулит нам ни зла, ни добра. Ступайте же и забудьте все свои страхи! Помните: Испания осталась далеко позади, и теперь до Катая гораздо ближе, чем до родных берегов. С каждым часом сокращается расстояние до нашей цели, и все меньше времени нам осталось ждать. Каждый, кто до конца сохранит мне верность, не пожалеет об этом! Но, если кто-нибудь вздумает роптать и смущать других нелепыми выдумками, пусть поостережется: я прибегну ко всей полноте власти, предоставленной мне королем и королевой для защиты их интересов!

— Ну хорошо! Тогда возьмите маленького и идите втроем. А я останусь… К тому же у меня все еще болят ноги. Нет, я серьезно! Буду сторожить дом. А тебе обязательно надо сходить. Парнишка с самого утра сам не свой, все кричит: «Цирк, цирк!» Так что своди его, покажи ему цирк этот… И костюм надень.

Молодой человек несколько озадачен оборотом, какой приняло дело. Жена, конечно, сейчас скажет: «Но ведь и я тебе о том же говорю. Своего отца ты знаешь лучше!» Как же переубедить отца?

Мы с особым удовольствием приводим эту речь великого мореплавателя, которая неопровержимо доказывает, что он и не подумал принять внезапное возмущение океана за какое-то чудо, как полагали некоторые историки и биографы, а счел его счастливым совпадением, когда сама природа помогла ему преодолеть страхи команды. И действительно, трудно поверить, чтобы такой опытный мореход, как Колумб, не знал причин столь обычного в океане явления, которое можно часто наблюдать даже вблизи берегов.

Пока молодой человек размышляет, старший закуривает новую сигарету и принимается искать на шее и подбородке оставшиеся после бритья волоски. Как бы потактичнее закончить этот дурацкий разговор? Простой усталостью тут не отговоришься, ведь его сегодня отпустили раньше обычного… Нет, он больше не может заниматься словесной пикировкой с отцом. Что-то не по себе. Или это и есть ощущение праздника?



Еще ему не дает покоя вопрос: отчего голос отца стал таким дребезжащим? Он помнит, как сидел на руках у бабушки и смотрел, как отец командовал новобранцами. Впрочем, покомандовать ему удавалось нечасто.

Тогда рекрутов набирали два раза в год. Отец занимался с ними начальной подготовкой: учил маршировать, держать шаг, обращаться с оружием… Отдавая приказания, он орал и ревел как бык. Правда, понаблюдать за таким процессом можно было только в хорошую погоду.

Глава XX

В дождливые дни учения проводились в зале. Молодой человек вспомнил, как отец интересовался погодой накануне занятий. Но даже в плохую погоду бабушка приводила его в парк, где находилось караульное помещение. А теперь этот поистине громоподобный голос как-то съежился и потускнел…

«Ты знаешь, может, у твоего отца ревматизм? — сказала однажды жена. — Мне сосед говорил, что от этого и голос теряют». Он тогда ответил, что отец потерял голос из-за того, что слишком много орал за годы службы. Он не мог тихо разговаривать… Как бы ему хотелось сейчас услышать повелительный окрик отца: «Эй, вы, сборище болванов! На праздник ша-агом арш!!!»

— Вы, папа, что-то говорили про цирк. Это сын вам сказал?

— А, ты всегда не в курсе… Я сегодня утром видел афишу. Там, у старого кинозала, где теперь проводят собрания. Ну, знаешь? Там недалеко стоит афишная тумба; мы с внуком гуляли… впрочем, сегодня он слушался… ну так вот, мы с ним гуляли и увидели объявление. У него аж глаза загорелись: «Дедушка, что это такое?» Он же ни разу в жизни не был в цирке.

Как сладостна молитвы благодать В пустыне вод, в последний час заката, Когда вокруг одна морская гладь! Не потому ль шепчу слова, когда-то Знакомые, что ныне далеко Земля, где забывал их так легко? Вот, кажется, нет к прошлому возврата! Но стражду, вновь и вновь надежды свои, Я в этот час среди пурпурных волн. «Лесное святилище»
— Ну, цена, наверно, будет… Когда это к нам цирк приезжал?

Здесь нелишне будет сделать небольшое отступление, чтобы читатель мог ясно представить, как далеко углубились мореплаватели в неведомые просторы Атлантики и что они сами думали о своем местонахождении.

— Последний раз… Нет, даже не припомню.

Как уже известно, со времени отплытия с Гомеры Колумб вел два счисления: одно для себя, как можно более точное, насколько позволяли несовершенные мореходные инструменты тех дней, а другое — для команды, намеренно преуменьшая пройденное расстояние, чтобы не вызвать паники среди матросов. Поскольку Колумб считал, что выполняет высшее предначертание судьбы, этот обман казался ему вполне дозволительным и нисколько не тревожил его совесть — в тот богобоязненный век подобная «ложь во спасение» считалась в порядке вещей и сами священники ради укрепления веры прибегали к уловкам, еще менее благовидным!

— А ты уверен, что это новая афиша? А то иногда они висят там годами…

— Ты меня за идиота принимаешь? На прошлой неделе ее там не было… ну да, только объявление о прививках против бешенства. Да ты все равно там никогда не бываешь, а мы с внуком почти каждый день проходим мимо.

Продолжительный штиль и слабый встречный ветер последние дни мешали продвижению каравелл, так что к понедельнику 24 сентября, то есть на пятнадцатый день после того, как моряки потеряли из виду остров Ферро, они, несмотря на птиц, рыб, безветрие, спокойное море и прочие благоприятные приметы, все еще были далеко от цели: продвигаясь на запад с небольшим отклонением к югу, в то утро они находились примерно на половине пути от Старого Света к Новому, где-то между тридцать первым и тридцать вторым градусом северной широты. То обстоятельство, что каравеллы оказались много севернее Канарских островов, хотя Колумб вел их прямо на запад или чуть южнее, объясняется, видимо, слишком слабыми ветрами, а может быть, и течением, сносившим суда к северу. Покончив с этим коротким отступлением, вернемся к нашим путешественникам.

— Ну ладно, хорошо, пускай будет цирк.

Влияние пассатов за последние сутки снова сделалось ощутимым, хотя и не в такой сильной степени. После «чудесного волнения», как его назвали впоследствии, каравеллы шли по компасу прямо на запад. В этот день опять прилетали разные птицы и среди них — один пеликан. За сутки суда прошли всего пятьдесят миль, но и это расстояние в записях для команды Колумб, как всегда, приуменьшил.

— Когда ты был еще вот такой, я тебя водил как-то в цирк.

С утра 25 сентября снова был штиль, но после полудня задул устойчивый сильный ветер с юго-востока. Большую часть времени каравеллы лениво покачивались неподалеку друг от друга, оставляя чуть заметный след за кормой, и в среднем делали около мили в час.

— Ага. Но бабушка тогда так и не пошла. Кажется, она болела.

— Здрасте приехали! Она уже умерла тогда!

«Пинта» держалась рядом с «Санта-Марией», офицеры и матросы обеих каравелл громко обменивались друг с другом своими соображениями. Колумб долго прислушивался к разговорам, стараясь уловить в осторожных высказываниях истинное настроение людей, и внимательно вглядывался в их лица. Наконец ему пришло в голову, что сейчас самое подходящее время приободрить матросов и кормчих.

— Давайте-давайте, папа! Переодевайтесь скорее, а я разбужу ребенка. Нужно поторопиться, иначе все места расхватают.

В этот момент раздается звонок в дверь. Женщина снимает свой засаленный передник и кричит:

— Что вы скажете о карте, которую я послал вам третьего дня, добрый Мартин Алонсо? — спросил адмирал у капитана «Пинты». — Вы убедились, что мы уже приближаемся к Индии и наши испытания скоро кончатся?

— Иду, иду!.. А ты разбуди, пожалуйста, мальчика.

При первых же звуках его голоса все смолкли на полуслове.

На пороге стоит незнакомый человек лет тридцати. Он носит очки, волосы всклокочены, серый поношенный костюм и красный галстук с каким-то гнусным рисунком.

— Карта замечательная, сеньор дон Христофор, и нарисована отменно, — отозвался старший Пинсон. — Она делает честь тому, кто ее срисовал и увеличил, не говоря уж о том, кто ее составил! Это наверняка был какой-нибудь весьма ученый человек, объединивший в своем труде опыт всех великих мореплавателей.



— Э-э… вы к мужу? Подождите минутку, я позову его.

— А что говорит ученый тосканец о богатствах тех стран? — спросил Мартин Алонсо.

— Нет, сударыня.

Услышав этот вопрос, матросы обеих каравелл сразу навострили уши.

— Вы разве не к нему?

— Вот что пишет достойный Паоло — это его подлинные слова: «Страна сия изобильна и благодатна и заслуживает самого пристального внимания из-за своих великих богатств, необычайного количества золота, серебра и драгоценных камней, которые там можно добыть». Кроме того, он пишет, что город Кинсай note 74 имеет тридцать пять лиг в окружности, и добавляет, что это название обозначает «Небесный город».

— Когда-то, сударыня, неподалеку отсюда у меня была столярная мастерская…

Выражение лица женщины становится подозрительным.

— Простите?

Мужчина зыркает в сторону и подзывает к себе девочку:

— Давай быстрее! Где тебя носит? Я велел тебе никуда не ходить одной!

— В таком случае, — пробормотал вездесущий Санчо, но так тихо, что его мог слышать только стоявший рядом с ним Пепе, — незачем тащить туда святой крест, потому что он предназначается для людей, а не для небожителей.

— Здравствуйте, сударыня. А у меня оторвана рука! — резко вскрикивает девочка и делает попытку пройти в дом.

Она еще совсем маленькая. И довольно симпатичная, с большими глазами.

— Я вижу на карте два больших острова, Сеньор адмирал, — продолжал Мартин Алонсо, не отрывая глаз от карты. — Один называется Антилья, а другой — Сипанго, о котором ваша милость часто изволит упоминать.

— Вы только взгляните, сударыня, на несчастного ребенка, на мою дочь! Должен вам сказать, что я целыми днями работал у себя в мастерской, а она всегда находилась при мне. Конечно, у нее была своя комната, но ей так нравился запах дерева… Я предупреждал ее, что мастерская не место для игр, что это может плохо кончиться. В тот день она, как всегда, вертелась рядом… я дач ей какую-то деревяшку… Вообще я попросил бабку, чтобы она присматривала за моей дочкой, но вы же знаете, у семи нянек… Короче, на мгновение мы оставили ее без присмотра…

— Совершенно верно, добрый Мартин Алонсо, и вы можете видеть, как тщательно они изображены, чтобы опытный мореплаватель мог сразу их распознать. Эти острова находятся в двухстах двадцати пяти лигах друг от друга.

Женщине становится страшно, и она пытается захлопнуть дверь под предлогом, что у нее много дел, но девочка вцепляется ей в юбку. Она смотрит своими огромными глазами, поднимает руку и произносит:

— По расчетам, сделанным у нас на «Пинте», мы уже должны быть недалеко от Сипанго, сеньор адмирал!

— Сударыня, поглядите, что со мной случилось!

— По расчетам, может быть, так и выходит, но я сомневаюсь в их точности. Сипанго лежит в нескольких днях плавания от берегов Азии и не может находиться очень далеко отсюда, однако встречные течения могли нас отнести в сторону, и я не думаю, чтобы этот остров находился так близко, как полагаете вы, добрый Мартин Алонсо, и ваши товарищи. Верните мне карту, я отмечу на ней наше положение, чтобы все знали, сколько мы прошли и сколько еще осталось.

Чуть повыше локтя женщина видит шрам, похожий на ожог. Он кольцом опоясывает руку девочки, отчего кажется, будто рука скреплена резинками.

Мартин Алонсо тщательно свернул карту в трубку, привязал к ней небольшой груз и лаг-линь и ловко перебросил на палубу «Санта-Марии», как матросы бросают лот: каравеллы шли так близко друг от друга, что сделать это для него не составило ни малейшего труда. Затем на «Пинте» подняли еще несколько парусов, и она начала медленно уходить вперед — при слабом ветре ее преимущество в ходе становилось особенно очевидным.

— Я никудышный отец! Всякий раз, когда я вижу это, мне хочется на коленях умолять ее о прощении! Дело в том, сударыня, что в тот момент работала циркулярная пила, и ее ручка попала под диск…

— Я хотела взять бумажный самолетик!

Колумб приказал развернуть карту на столе и пригласил всех, кто был неподалеку, чтобы они могли сами увидеть то место, где, по его предположениям, находились каравеллы. Великий мореплаватель вел счисление пути с наивозможной точностью и без труда отметил на карте широту и долготу, разумеется, преуменьшив пройденное расстояние. А так как даже эта точка оказалась недалеко от островов, которые, как тогда думали, лежат к востоку от Азиатского материка, карта убедила команду лучше всяких научных доказательств, ибо люди вообще более склонны доверять своим глазам, нежели разуму. До сих пор матросы все время спрашивали, откуда известно, где расположен этот остров Сипанго, но, увидев его собственными глазами на пергаменте, безоговорочно уверовали. что остров лежит именно в том месте, где он изображен. Вычислениям Колумба верили слепо, потому что они намного превосходили точностью расчеты всех кормчих, и никто не усомнился, что и на сей раз он правильно показал местонахождение каравелл. И снова крайнее отчаяние и недовольство сменились бурной радостью и самыми светлыми надеждами, которым, увы, опять не суждено было сбыться.

— Как вы понимаете, руку оторвало напрочь. Батюшки, что тут началось! Моя мать упала в обморок… Мы помчались в больницу, а оттуда нас отправили в центральный госпиталь. Там нам сказали, что ее состояние безнадежно, что она потеряла слишком много крови… и ничто не может ее спасти…

— Но все-таки, сударыня, мне ее приделали на место!

Всегда искренний во всех своих заблуждениях, Колумб был убежден в своей правоте и сейчас, но он сознательно преуменьшал число пройденных лиг. Подобно всем космографам того века, он считал окружность земли гораздо меньшей, чем она есть на самом деле, как показали последние вычисления, и совершенно не принимал в расчет Тихий океан, о котором ничего не знал. Достаточно вспомнить, на основании каких фактов строили ученые-географы свои гипотезы, чтобы понять, насколько неизбежной была ошибка Колумба.

— Но, к счастью, там оказался этот господин. Выглядел он довольно молодо, а взгляд его был чист, как божья роса, и он улыбался… Как выяснилось, он приехал к нам из-за рубежа, чтобы предаться медитированию на горных вершинах. У нас тут достаточно тепло, но он уединился там, где снега не сходят круглый год. Но потом он подхватил воспаление легких и по счастливой случайности попал на лечение как раз в тот самый госпиталь, куда привезли мою крошку… Он посмотрел на то, что осталось от ее руки, и вдруг рывком остановил каталку, на которой мою дочь вывозили из операционной. Врачи сразу загалдели, а я даже не понял, что произошло. «Где ее рука? Где рука, которую отрезало?! Дайте мне ее поскорее!» — воскликнул он голосом, от которого задрожали стены. Но отрезанная рука осталась там, на полу в моей мастерской… Я бросился домой и привез ее, всю в опилках…

— Да, так все и было, сударыня!

Было известно, что Азиатский материк омывается с востока океаном, и считалось, что тот же самый огромный океан омывает Европу с запада. Исходя из того, что земля круглая, географы считали, будто между этими двумя материками лежит только океан с группами отдельных островов. В действительности же весь Старый Свет, от восточных до западных пределов, занимает менее половины истинной окружности земного шара, но для науки конца XV столетия с ее скудными и робкими знаниями такое предположение было слишком дерзким, точнее — непосильным.

С этими словами девочка снова протягивает свою руку. Шрам на ней еще больше становится похожим на резиновую шину.

Таким образом, все географы невольно сближали восточные и западные оконечности Евро-Азиатского континента, уменьшая почти вдвое истинную окружность земли. Но для того времени даже мысль о том, что земля шарообразна, была сама по себе достаточно смелой! Правда, высказал ее еще в древности Птолемей note 75 , а может быть, эта теория была известна и еще раньше, но именно сама древность его системы мироздания по прошествии веков обратилась против нее в глазах невежд, не получивших наглядного подтверждения ее справедливости.

— И этот господин приложил обрубок к культе, и… о чудо!.. сударыня, рука приросла на место! Я не верил своим глазам, но посмотрите поближе, эта рука — лучшее доказательство! После этого случая тот господин написал книгу…

Ах вот куда он клонит!.. Женщина бормочет: «Извините, я действительно очень занята!» — и с силой тянет к себе дверь. Но мужчина просовывает в щель голову, и в его голосе вдруг прорезываются угрожающие нотки:

По расчетам Колумба получалось, что остров Сипанго, то есть Япония, лежит чуть ли не на 140° долготы восточнее того места, где он находился на самом деле, а так как на широте Японии, то есть на 35° северной широты, каждый градус долготы составляет около пятидесяти шести географических миль, если, конечно, считать землю идеально круглой, то выходило, что Колумб передвинул Японию к востоку от ее истинного места, или, иными словами говоря, приблизил ее к себе более чем на две тысячи морских лиг.

— Сударыня, вы еще не знаете, что с вами может случиться!

Все это оставалось тайной не только для рядовых участников экспедиции, но и для самого великого мореплавателя. Действительность превосходила самые смелые его предположения. Впрочем, такого рода ошибки нисколько не умаляют славы великих открытий, ибо они свидетельствуют лишь о том, что даже и с ограниченными познаниями люди в конечном счете все же одерживают победу!

Наконец женщине удается закрыть засов. Снаружи доносится визг девочки:

Пока Колумб занимался картой, матросы с напряженным вниманием следили за каждым его движением и вглядывались в суровое лицо адмирала, словно хотели по его выражению или по глазам прочесть свою судьбу. Офицеры и кормчие «Санта-Марии» обступили Колумба, несколько старых матросов тоже решили подойти поближе, чтобы услышать его объяснения.

— Сударыня, вам отрежут руку! Отрежу-ут!

— Эй, что там такое?

Среди последних был и Санчо, которого считали самым опытным моряком во всей эскадре да и, пожалуй, наиболее смышленым в делах, не требующих школьных познаний. Колумб ласково обратился к ним и заговорил проще, стараясь объяснить смысл своих повседневных наблюдений и вычислений, за которыми они обычно следили с недоумением, не понимая, зачем они нужны, затем показал по карте найденное расстояние и то, что еще оставалось пройти.

— Какие-то сектанты, или как их там… Никак не отвязаться.

Другие, менее опытные, но не менее любопытные матросы тем временем взобрались на реи и воображали, будто слышат и понимают объяснения адмирала: один вид карты подстегивал их фантазию, точно так же как стремление поскорей увидеть долгожданную Индию не раз потом обманывало их зоркие глаза.

— Да нечего с ними было вожжаться столько времени! В следующий раз просто позови меня.

Чем образованнее люди, тем легче они усваивают отвлеченные понятия, подчиняя чувства разуму. Но, пока мысль не восторжествовала окончательно, все мы склонны больше доверять наглядным доказательствам. Слово, сказанное редко, звучит столь же убедительно, как слово написанное; упрек или похвала влетает в одно ухо и вылетает из другого, но та же самая фраза, когда она прочитана глазами, может изменить наше представление о добре и зле. Матросы, которые еще вчера не могли понять рассуждений Колумба, сегодня полагали, что постигли все, мельком увидев карту, и поверили, что обозначенные на ней земли и острова находятся именно там, где они так искусно вычерчены.

Между тем старик уже облачился в черный костюм и теперь сияет как медный таз.

После этого наглядного урока на «Санта-Марии» воцарилось самое благодушное настроение. Зная, что Санчо всегда поддерживал адмирала, матросы обступили его, надеясь услышать дополнительные подробности об изображенных на карте странах.

— Как думаешь, Санчо, этот остров Сипанго и впрямь такой большой, как на адмиральской карте? — спросил один из тех, кто особенно легко переходил от отчаяния к противоположной крайности. — Расположен он превосходно, не хуже, чем Мадейра или Ферро.

— Так оно и есть! — уверенно ответил Санчо. — Достаточно взглянуть на его берега, чтобы это понять. Ты заметил, какие там бухты, мысы, заливы? И нарисовано все так подробно, словно эти наши знакомые берега! Да уж, эти генуэзцы отменные мореплаватели! Наш благородный адмирал сеньор Колумб не поплыл бы в такую даль, если бы не знал заранее, на каком рейде станет на якорь!