– Я не хочу тревожить ее, – ответил аббат. – Не только мы с вами беспокоимся о здоровье королевы. Только на прошлой неделе леди Стэнли выражала мне свою тревогу за нее.

— Нет. Ремиссий не бывает. У некоторых это длится дольше обычного, и, если честно, подозреваю, что она продержится еще какое-то время. Наиболее крепкие могут умирать не одну неделю.

— Мы решили лететь.

Приятно было слышать, что мудрая, многоопытная и деятельная леди Стэнли думает о них. А потом, буквально на следующий день, когда Елизавета смотрела, как ее мать сидит, уставившись в пространство пустым взглядом и забыв на коленях вышивку, аббат объявил, что к ним пришел посетитель.

— Я рада. Теперь прошу прощения…

– Леди Стэнли беспокоится о вас, мадам, и прислала своего врача.

— Катарине понадобится кровать. Может, я поднимусь на борт вместе с техниками и там посмотрю, как ее удобнее устроить?

Мать подняла голову:

— О нет, ей с нами лететь нельзя.

– Доктора Льюиса Карлеона? Уэльсца? Он весьма образован и опытен. Леди Стэнли рассказывала, какую поддержку этот человек оказывал ей во времена бедствий. Как она добра, что прислала его. Удивительно, что ему удалось пройти мимо стражи.

— Как это?

– Даже капитан Несфилд не может отказать врачу в посещении больного, – улыбнулся аббат. – Я сказал ему, что консультация необходима. Могу я прислать сюда доктора Льюиса?

– Прошу вас, отец, сделайте это.

— Извини. Я думала, ты понимаешь. Пространство на корабле ограничено. Мы предполагаем, что в полете некоторые умрут, и постарались это учесть. Но невозможно тридцать восемь лет везти с собой мертвое тело. Этот вопрос даже не обсуждается.

Аббат ушел, и вскоре появился доктор. Это был невысокий человек с мягкой речью и суровыми манерами. Он поклонился королеве, которая с благодарностью протянула ему руку. Врач расспросил всех о здоровье и нахмурился, видя, как бледна мать:

— Вы собираетесь оставить ее здесь?

– Обязательно выходите на воздух каждый день, мадам, и следите за питанием.

— Совсем скоро она перестанет понимать, где находится. И есть она больше ни за что не станет. На всякий случай мы оставим ей воды, но пить она тоже вряд ли захочет.

– Я постараюсь.

— И бросите ее умирать в одиночестве.

Доктор Льюис замялся, с сочувствием глядя на мать.

— Она воспримет это не так, как воспринял бы ты. Нуртейцы более склонны к одиночеству. Ей это не причинит дополнительных страданий. Можешь мне поверить.

– Вообще-то, мадам, главная причина моего появления здесь вовсе не в том, чтобы поинтересоваться вашим здоровьем. Миледи Стэнли мучилась, стоит ли говорить вам, но она опасается, что принцы, весьма вероятно, были убиты в Тауэре по приказу короля.

Мать разинула рот, но ничего не сказала. Лицо ее превратилось в маску ужаса. Затем она обмякла в кресле.

— Ну конечно.

– У нее обморок, – сказал врач. – Принесите влажную салфетку и немного вина.

— А теперь, пожалуйста, извини меня. Ты просто не представляешь, сколько еще надо сделать.

Елизавета схватилась за Сесилию, обе они дрожали: слова Льюиса подтверждали слухи, но, не давая себе времени осознать услышанное, девушки бросились выполнять просьбу врача. «Нет-нет, – мысленно твердила себе Елизавета, отжимая полотняную тряпицу над тазом в спальне. – Этого не может быть! Не с моими братьями, мягким Нэдом и юным Йорком, который был так полон жизни…»

— Разумеется.

Она поспешила к дому.

Привести в чувство королеву удалось не сразу. Сердце Елизаветы надрывалось, когда мать, очнувшись, жалобно заплакала. Отчаянный плач ее становился все громче, пока наконец ее вопли не разнеслись по всему аббатству. Терзаемая мукой, она била себя в грудь, потом начала рвать на себе волосы, раскачиваясь взад-вперед.

День подходил к концу. Наконец объявился Люк — верхом на одной лошади с Твайлой. Он, казалось, сдружился с детьми, хотя такая дружба не предполагала ни доверительности, ни особой привязанности. Саймон видел, как они выехали из-за дома. Люк сидел позади Твайлы, похожий на мальчика-фараона, величественного и грозного, а дети помладше вприпрыжку бежали за лошадью. Твайла направила лошадь на Саймона и остановила, совсем немного до него не доехав. Лошадь моргнула, мотнула головой и фыркнула — получился звук, смутно напомнивший слово «хам», выдутое на гобое.

– О мои милые детки, мои дорогие мальчики! Это правда? Как мне вынести это? Я хочу умереть и быть с вами. Должно быть, я сошла с ума, раз позволила обмануть себя лживыми обещаниями и забрать Йорка из святилища. Если бы я удержала его здесь, они оба остались бы живы. – Снова и снова повторяла она эти слова, затем упала на колени, широко раскрыла глаза и стала молить Бога о мщении. – Он не допустит, чтобы такое злодеяние осталось безнаказанным! – завывала королева, а доктор Льюис пытался утешить ее, впрочем без всякого результата.

— Любишь лошадей? — спросила Твайла у Люка.

– Неужели это правда? – спросила Елизавета, крепко прижимая к себе испуганных младших сестер. – Как они умерли?

— Кто ж их не любит, — ответил он.

— В новом свете лошадей, наверно, не будет.

– Увы, я не знаю, миледи принцесса, – ответил доктор, называя ее законным титулом. – Но леди Стэнли слышала от герцога Бекингема, будто король Ричард после недавних заговоров говорил ему, мол, у него нет иного выбора, кроме как устранить принцев, потому что они всегда будут представлять для него угрозу. Сомнений в том, каковы его намерения, не оставалось. Для Бекингема это было слишком. Он не мог потворствовать убийству детей. Поэтому покинул двор и отправился в Уэльс. Это случилось в прошлом месяце. И король почти наверняка привел свой план в исполнение.

Все правильно, она тоже безумна. И все же у нее, как и у Катарины, но на свой собственный манер, сияли ящеричьи глаза и трепетали нервные ноздри. От ее пристального взгляда по схемам Саймона пробегал разряд.

Мать снова заплакала:

Он сказал:

– Нет, нет! Мои бедные мальчики, мои дорогие ягнятки. Христос, сжалься над нами!

— Может, они там уже появились?

У Елизаветы голова шла кругом. Думать, что ее братья убиты, было невыносимо, но не знать, что с ними случилось в точности и не иметь возможности похоронить их, как подобает, – это вызывало в ее душе сильнейшую муку. Она терзала себя, представляя, как они страдали, и надеясь вопреки всему, что они живы. Однако сердце подсказывало ей, что ее братья мертвы.

— Я не полюблю ни одну другую лошадь, кроме Гесперии, — заявила Твайла. — Ни на Земле, ни на любой другой планете.

Доктор Льюис терпеливо ждал, пока королева немного успокоится.

— Уволь меня, — сказал Люк.

– Мадам, леди Стэнли прислала меня, чтобы я помог вам пережить вашу утрату. Она просила передать вам, что милорд Бекингем намерен восстать против короля Ричарда и свергнуть его, мстя за ваших сыновей.

— Не понимаю, ты о чем?

— О том, что она — всего лишь животное…

– Ад будет слишком хорош для этого монстра! – прошипела мать. – Молюсь, чтобы Господь послал милорду Бекингему славную победу! Но моим мальчикам это уже не поможет…

Твайла потянула вожжи и пришпорила лошадь пятками. Они двинулись прочь в сопровождении кучки детей, но Саймон успел услышать, как Твайла сказала Люку:

– Мадам, – твердо сказал доктор Льюис, – леди Стэнли велела сказать вам, что пришло время выдать вашу старшую дочь, принцессу Елизавету, за ее сына, графа Ричмонда. Вместе они объединят дома Йорков и Ланкастеров, и Ричмонд может потребовать себе корону Англии по праву супруги. Послушайте меня, мадам: это положит конец войнам двух роз, так как ваша дочь теперь законно претендует на власть в королевстве как истинная наследница дома Йорков.

— Тебе еще много всего предстоит узнать о животном царстве. В нем отличий между отдельными существами не меньше, чем у прочих тварей.

— Животные годятся только в пищу. Любое существо, которое не может откупорить бутылку или одолжить денег, по определению…

И настоящая королева Англии! Осознание этого будто молотом ударило Елизавету. Узурпатор присвоил себе титул, основываясь на лжи. Если ее братья мертвы, корона по праву принадлежит ей, и Ричард не может не понимать это. Вот почему он помешал ее бегству из святилища. В груди Елизаветы запылал гнев. Узурпатор разрушил их жизни, украл полагавшееся ей по рождению и обрек своего законного суверена на нужду, забвение и бесчестье, объявив бастардом. Неописуемо!

Саймон смотрел им вслед. Он понимал, что начатый ими спор будет продолжаться следующие восемьдесят лет или еще дольше. Ему стало любопытно, не решила ли уже Отея, что они предназначены друг для друга. Стало любопытно, будут ли у них дети.

Сквозь пелену печали Елизавета пыталась размышлять логически о том, что будет означать ее брак с Ричмондом. Она никогда не считала его достойным себя или способным принести ей какие-то великие выгоды. И все же… О, если бы только она могла рассуждать здраво. Казалось, что теперь он – ее наилучшая и единственная возможность. Ей хотелось бы знать о нем больше… Мог ли он стать для нее спасением сейчас, когда она так сильно в этом нуждалась?

Он молча попрощался с Люком и пожелал ему удачи.

Мать глядела с сомнением.



– Но Ричмонд – нищий изгнанник.

В конце концов он вернулся в комнату Катарины. Здесь ему было лучше, чем где бы то ни было. Спокойнее. Только здесь он не чувствовал себя экскурсантом.

– Герцог Бекингем может снабдить его всем необходимым. Они поддерживают связь через леди Стэнли и епископа Мортона. Мадам, они уверены в успехе.

Катарина спала, почти не просыпаясь. Он сел на единственный стул у ее кровати и стал глядеть на нее. Попытался представить себе ее жизнь — как выяснилось, очень долгую, — прожитую до того, как она оказалась на Земле. С ней никогда, думал он, не было легко. Даже по надианским меркам она выглядела, должно быть, дерзкой и суровой. Она упрятывала все личное в самые глубины, гулкие, как тишина в колодце. Ее муж виделся Саймону более дружелюбным, более непринужденным и открытым. Саймону казалось, что он может нарисовать картину того, как они жили в своей хижине, слепленной из прутьев и глины. Как хозяин дома с неизменным радушием встречал гостей, предлагал им трубку и хмельной напиток, разжигал для них огонь, не жалея скудного запаса дров.

Этим он наверняка раздражал Катарину. Из-за его расточительности вспыхивали бесконечные споры — когда добродушные, а когда и вполне нешуточные.

Елизавета приняла решение, надеясь, что оно правильное, имея в виду перспективу на будущее, и что она находится в нормальном состоянии, чтобы принять его. В одном принцесса не сомневалась, а потому встала, держась с большим достоинством, как будто уже обладала верховной властью, и сказала:

И тем не менее она любила его.

– Если Господу угодно, чтобы я стала королевой, так тому и быть. Я буду бороться за свое право. Но я не понимаю, как женщина может править. Мы не созданы природой, чтобы владычествовать над мужчинами.

Саймон почему-то был в этом убежден. Картины их жизни роились у него в голове, множились, из одной вырастали две, из тех — уже четыре, из четырех — восемь…

– Супруг возьмет бразды правления в свои руки от вашего имени, – пояснил доктор. – Но нет никаких причин, почему вы не могли бы делить с ним власть. Посмотрите на испанских суверенов Фердинанда и Изабеллу. Они правят на равных. И Францией после смерти короля Людовика руководит женщина-регент. Ясно, что некоторые женщины обладают качествами, необходимыми для того, чтобы быть великими правительницами.

Катарина с мужем долго прожили вместе. Дети — их было пятеро, три девочки и два мальчика — все никак не могли решить для себя, кто из родителей больше виноват во всех неурядицах в семье. Саймон видел, как взрослые день за днем проводили в трудах. Как они проводили ночи на тюфяке, набитом сухими листьями и травой. Как ближе к вечеру не важно какого дня Катарина стояла на крыльце хижины, глядя на деревню, на горные пики над головой, на свинцовое небо, готовое вот-вот разразиться дождем; как до нее доносился шум игры, которую затеяли дети, перемежаемый ритмичными ударами мужниной мотыги в садике за домом; как она ощущала себя в центре этой жизни, которая была ее, и ничья больше. Была горькая сладость, пронзительная ощутимость быть собой, Катариной Каллатурой, жить именно в этот не важно какой день за несколько мгновений до дождя.

– Только, думаю, не в Англии. С тех пор как столетия назад за высокомерие и глупость была свергнута императрица Матильда, англичане не расположены к женщинам-монархам. Нет, доктор Льюис, если мне суждено стать королевой, то нужен супруг, и милорд Ричмонд для меня – лучший шанс избавиться от пятна незаконнорожденности и обрести корону, которая по праву моя.

Много лет спустя было решение утаить от королевских сборщиков налогов половину урожая и подбить на этот поступок других. Были сомнения ее словоохотливого простака мужа. Была его вера в нее. Были споры — дети спорили с ней и между собой. (Одни к этому времени окончательно решили, что она лучший из двух родителей, другие — что худший.) Были аресты. Были казни. Казнили всех. Не только ее милого, сбитого с толку мужа, но и взрослых детей — тех, что любили ее, и тех, что возмущались ею, — а еще детей этих детей. Всех.

Говоря это, Елизавета поняла, что ведет себя так, словно ее братья мертвы. Может, их и нет уже на этом свете, хотя ей отчаянно хотелось верить в обратное, но сейчас нужно проявить силу духа, если рассчитываешь на успех.

С наступлением вечера в комнате стемнело. Катарина несколько раз просыпалась и обводила спальню непонимающим взглядом. Ей, должно быть, странно было очутиться здесь, умирать в незнакомом месте, на чужой планете. Во сне она, должно быть, позабыла все случившееся с ней. Каждый раз, когда она просыпалась, Саймон наклонялся над ней со словами: «Все хорошо», что, конечно же, было неправдой. Но надо же было что-то говорить.

Сесилия со слезами на глазах в благоговейном ужасе смотрела на сестру. Доктор Льюис улыбнулся и сказал:

Ей не понравится, если он до нее дотронется, думал Саймон. Каждый раз, просыпаясь, она смотрела на него потухающими оранжевыми глазами. И каждый раз снова молча проваливалась в забытье.

– Вы никогда не пожалеете об этом решении. Ричмонд прекрасный и весьма достойный молодой человек, он сведущ в этикете и придворных обычаях, добродетелен и обладает всеми лучшими качествами дворянина и рыцаря.

Некоторое время спустя в комнате появился Люк.

— Эй, — сказал он, — пора на борт.

Елизавета словно бы слышала, как эти слова произносит леди Стэнли. Доктор Льюис был хорошо подготовлен к разговору.

Саймон уже знал, как ему поступить. Он ничего не решал, а словно бы оказался во власти решения. Все произошло где-то в глубинах его электронных схем.

– Вы забыли, – голос матери дрожал, – что Ричмонд не пара королеве Англии. Он даже не может называться герцогом, так как покойный король лишил его этого титула; он всего лишь безземельный изгнанник.

— Я не лечу, — сказал он.

– Но, миледи, он – наша единственная надежда, – заявила Елизавета. – Он поможет мне получить трон. И отомстит за убийство братьев. Без него нам отсюда не выбраться!

— Что?

– Принцесса права, – поддержал ее доктор Льюис. – И милорд Ричмонд готов все это сделать.

— Я не могу ее бросить.

Мать кивнула. В ней не ощущалось страсти к борьбе, однако неяркий огонек надежды все-таки засветился в ее покрасневших глазах.

Подумав секунду, Люк сказал:

— Ты же знаешь, мы для нее уже ничего сделать не можем.

– Хорошо, доктор Льюис. Пожалуйста, передайте графине, что я согласна на это рискованное предприятие и постараюсь убедить друзей покойного короля в необходимости оказать поддержку Ричмонду. – Она остановила взгляд на докторе. – Разумеется, я понимаю, что мы все подвергаем себя опасности, но иначе никак. Мои сыновья должны быть отомщены, и потомки Эдуарда будут носить корону.

— Я могу остаться с ней. Могу это для нее сделать.



— Понимаешь, что это значит? У нас не получится вернуться за тобой.

Воодушевленная перспективой деятельности, мать собралась с силами. Она не стала посвящать в их планы аббата, чувствуя, что он и без того достаточно скомпрометировал себя, предоставив им убежище в своем доме. Но писала письмо за письмом друзьям отца, которым могла доверять, побуждая их оставить Узурпатора и поддержать Ричмонда. Свои послания она отдавала доктору Льюису, регулярно приходившему якобы для того, чтобы проведать своих пациентов и поднять настроение королеве. Благодаря своему врачебному призванию он мог осуществлять роль посланца, не вызывая подозрений. А мать действительно испытывала приступы учащенного сердцебиения и проблемы с пищеварением, а кроме того, мучилась ночными кошмарами; все это стало результатом тревог и переживаний. Аббат Истни твердо заверил капитана Несфилда, что королеве необходимы заботы доктора Льюиса. Если тот и понял, что за этими визитами стоит нечто большее, то не подал виду.

— Понимаю.

— Я хочу, чтобы ты полетел, — сказал Люк. Казалось, что еще немного — и он заплачет.

Елизавета стыдилась, что они обманывают аббата, но доброму старику хватало проблем от их пребывания под его крышей и на его попечении, пусть остается в неведении, так для него безопаснее. Аббат Истни проявлял сочувствие и истинную доброту к королеве в ее великой печали. Однако Елизавета чувствовала, что с тех пор, как аббатство подверглось осаде, их благодетель потерял почву под ногами, сложившаяся ситуация нервировала его. Еще бы, ей самой было не по себе. И тем не менее покинуть святилище они не могли, иначе попадут в смертельную опасность. Узурпатор мог рассматривать само существование истинных наследниц дома Йорков как угрозу своей короне.

Ему ведь было всего двенадцать лет. Хотя это легко забывалось.

Елизавета помогала матери делать копии писем, которые та подписывала и указывала адресата. Эти занятия помогали женщинам отвлечься от поглотившей обеих трагедии, однако принцессу терзал страх, что их тайные действия раскроют. Ричард вполне мог посчитать измену достаточным основанием для вторжения в святилище. Но ведь это не настоящая измена, верно? Изменник на самом деле – он.

Саймон сказал:



— Ты сумеешь обходиться без меня.

— Знаю. Знаю, что сумею. И все равно хочу, чтобы ты летел с нами.

Доктор Льюис регулярно сообщал им, как развиваются события. Воодушевленный пылом леди Стэнли, он считал своей персональной миссией добиться исполнения планов. Однажды утром доктор принес потрясающую новость:

— Что там у тебя? — спросил Саймон.

– Дело двигается вперед, ваша милость! Милорд Бекингем отправил Ричмонду письмо с призывом как можно скорее явиться в Англию, чтобы овладеть королевством и жениться на миледи принцессе. В День святого Луки, восемнадцатого октября, Бекингем поднимет людей в Уэльсе. Есть еще новости из Бретани. Герцог Франциск предложил Ричмонду руку своей дочери и наследницы, которая могла бы принести ему герцогство, но Ричмонд отказался, так как намерен жениться на вас, миледи принцесса, и получить королевство.

Люк что-то принес в белом пластиковом пакете.

— Сейчас.

– Но он не предполагает, что мы будем править совместно? – проговорила Елизавета.

Он достал из пакета маленькую белую миску, купленную у старухи в Денвере.

– Конечно предполагает! Он знает, что будет королем в вашем праве.

— Ты берешь это на новую планету?

Ситуация менялась стремительно. Все молитвы Елизаветы были направлены к одной цели: чтобы Ричмонд – или Генрих, как она теперь про себя называла этого мужчину, который вскоре, если будет на то воля Господня, станет ее супругом, – одержал победу.

— Она принадлежала моей матери.

– Ричмонд планирует присоединиться к Бекингему в Уэльсе, – отчитывался доктор Льюис.

— Как это?

Мать отправила Бекингему изрядную сумму денег, чтобы тот мог собрать людей для своих целей, и многие сторонники Йорков присоединились к нему, так как они были возмущены отстранением от власти детей покойного короля и рады перспективе брачного союза Йорков и Ланкастеров.

— Я не знаю, как она попала к Гайе. Из Денвера мы сматывались второпях, когда накрылся мамин мухлеж с кредитной карточкой, и Гайя, наверно, попала в нашу квартиру раньше, чем туда добрались власти. Я помню эту миску с самого детства. Мать, видать, где-то ее стянула. Купить она бы никогда ничего похожего не купила.

Люк держал миску обеими руками. Казалось, она едва заметно светится в сгущающемся мраке.

Елизавета с матерью улыбнулись друг другу. Все написанные ими письма оказались не напрасными.

— На ней вроде что-то написано, — сказал Саймон.

Доктор принес Елизавете книгу.

— Да ерунда какая-то.

– Подарок от леди Стэнли, – сказал он ей. – Она считает, это поднимет вам настроение.

— Разве?

После его ухода Елизавета села у окна с кубком вина и стала жадно читать. Книга оказалась романом, в ней рассказывалось о том, как принц Бленшарден влюбился в принцессу Эглентайн. Пока он сражался с неверными, она истово молилась, собрала гарнизон в городе и спланировала их свадьбу, которой желала всем сердцем. С большим облегчением Елизавета прочла, что Бленшарден прошел невредимым через серию испытаний, преодолел много опасностей и совершил несколько побегов, после чего наконец взял Эглентайн в жены. Нельзя было не заметить параллелей между этой историей и ее собственной, и Елизавета испытала благодарность к леди Стэнли за то, что та старалась поднять ей дух и помочь скоротать томительные, напряженные часы жизни в святилище.

— Это язык какой-то несчастной страны. Одной из тех, где климат — кошмарен и каждый в длинной череде правителей страдает слабоумием. Одной из тех стран, которые, кажется, и существуют только для того, чтобы их жители могли всю свою жизнь стремиться вырваться оттуда к чертовой матери.



— Ты знаешь, как переводится надпись?

Мать по-прежнему терзали сомнения, правильно ли она поступает.

— Не-а. Понятия не имею.

– Что, если вся эта история лишь прикрытие для Бекингема, а на самом деле его цель – захватить трон для себя? – в тревоге вопрошала она. – В нем течет королевская кровь, он – потомок Эдуарда Третьего.

— Но все равно берешь это с собой.

— Я за нее заплатил.

– Да, но от младшего сына короля, – заметила Елизавета. – Это слабая претензия на корону. И если намерения Бекингема действительно таковы, зачем привлекать Генриха?

— Моими деньгами.

– Чтобы заманить его в Уэльс и убить? – предположила мать.

Люк пожал плечами и положил миску обратно в пакет. В наступившей тишине было слышно только дыхание Катарины, тихое, как шелест занавески, колышущейся под ветром.

Елизавета покачала головой:

Саймону представилось, что он видит эту миску на другой планете в следующем столетии, что она стоит на полке, молча отражая неземной свет. Этот маленький хрупкий предмет с непереводимыми письменами был главным сокровищем женщины, которая намеренно изуродовала своего ребенка, а потом бросила его. Миска отправится в путешествие к другому солнцу, не являясь ни редкостью, ни драгоценностью.

– Я в это не верю.

Странные они, эти биологические существа.

Когда доктор Льюис пришел в следующий раз, мать напрямик спросила его, может ли ее предположение оказаться правдой.

Люк спросил:

— Ты точно уверен, что не хочешь лететь?

– Мадам, если бы я думал, что это так, – заявил тот, – я не стал бы поддерживать восстание и отговорил бы от этого леди Стэнли. – Он пощупал пульс матери.

— Я хочу. Но остаюсь.

– И тем не менее я не перестаю задаваться вопросом: какой прок во всем этом Бекингему, что́ он рассчитывает получить, поддерживая Ричмонда? Ему как будто не нужны награды. Он получил достаточно при Узурпаторе.

— Что ж.

– Власть и влияние, мадам, вот чего хотят все мужчины, – мудро заметил доктор, щупая ее лоб. – Сперва Бекингем планировал восстановить на троне юного короля, так что я верю в искренность его намерений и в вашем случае.

— Что ж.

Бледное лицо королевы исказила болезненная гримаса.

Люк подошел к спящей Катарине.

— Прощай, — сказал он негромко.

– Посмотрим, – только и сказала она, однако по-прежнему имела встревоженный вид, когда отец аббат присоединился к ним за обедом.

Она не отвечала.

– Я получил интригующее письмо от епископа Рассела, – сказал Истни, как только братья-миряне подали еду и удалились. – Он сообщает, что сэр Джеймс Тирелл, главный королевский конюший, покинул двор в Йорке и верхом отправился на юг, в Тауэр, чтобы забрать из королевского гардероба вещи, необходимые для формального утверждения сына короля Ричарда в статусе принца Уэльского; объявление об этом было сделано в кафедральном соборе Йорка в начале месяца. Кажется странным, что епископ упоминает такую несущественную деталь.

— Будь я лучше, я бы тоже остался.

У матери задрожали губы.

— Глупости. Обоим оставаться совершенно незачем.

– Вы думаете, он намекает на то, что Тирелл как-то связан с убийством моих сыновей?

— Я знал, что ты так скажешь.

– Я так подумал.

— Но все равно хотел это от меня услышать?

— Ага. Хотел.

Мать подалась вперед:

— Это у христиан называется отпущением грехов?

– Отец, как вы считаете, есть хоть малейший шанс, что они живы?

— Угу. Отпустить грехи может всякий. Священник тут не обязателен.

Аббат печально взглянул на нее:

— Ты ведь не веришь во весь этот вздор? Правда не веришь?

– Увы, мадам, боюсь, что нет.

— Верю. Правда верю. И ничего не могу с собой поделать.

– Но ведь нет и никаких доказательств их смерти, – возразила Елизавета. – Если подумать трезво, все это одни только домыслы.

Люк торжественно застыл у кровати Катарины. Пакет с миской он держал у груди.

Она не могла полагаться на слова доктора Льюиса о том, что сказал Узурпатор Бекингему, ведь свидетельств исполнения королем угрозы избавиться от ее братьев не было. Елизавета беспрестанно думала об этом. Оставалось ли еще место для надежды?

— Она прожила долгую жизнь. И теперь отправляется к Господу.



— Честно говоря, мне немножко не по себе, когда ты говоришь такие вещи, — сказал Саймон.

Придя к ним в следующий раз, доктор Льюис сообщил, что к заговорщикам присоединилось еще больше недовольных йоркистов.

— А почему? Если не нравится «Господь», найди другое слово. Она отправляется домой. Возвращается к другим. Как угодно.

— Я так понимаю, у тебя есть четкое представление о жизни после смерти.

– Лорд Стэнли взял под начало частную армию, которую предоставит в распоряжение Ричмонда. – (Значит, отец Стэнли сдержал слово, не подвел их.) – Бекингем позволил епископу Мортону сбежать из Брекнока, и тот отправился в Или поднимать людей в своей епархии. Родственники вашей милости, Оты, планируют восстание в Кенте.

— Конечно. Нас снова поглощает земной и небесный механизм.

В Елизавете росла уверенность, что мятеж увенчается успехом и скоро ей быть королевой. Она много думала о Генрихе Тюдоре, этом незнакомом уэльсце. Каков он? Человек, бо́льшую часть жизни проведший как беглец или изгнанник? Явно он амбициозен и чертовски решителен. Но каков он из себя? Какой у него характер? Если бы она получила от него весточку, какой-то знак, что он видит в ней личность, а не просто женщину при короне…

— И никакого рая?

— Это и есть рай.

Доктор Льюис принес еще несколько известий, и все они были вдохновляющими. Мать была вне себя от радости, когда услышала, что Дорсет перестал скрываться и планирует поднять людей в Эксетере. Дядя Лайонел собирался сделать то же самое в своей епархии Солсбери. Другие братья королевы, сэр Эдвард и сэр Ричард Вудвиллы, тоже готовились сыграть свою роль, и восстания должны были разгореться в Гилдфорде и Ньюбери, пока Бекингем поднимает Брекон и весь юг Уэльса. Шокированные слухами о принцах, многие придворные покойного короля подключились к заговору. Сеть была раскинута далеко и широко. И вскоре доктор Льюис заверил их, что Генрих приплывет из Бретани. Едва услышав это, Елизавета вся затрепетала. Их защитник и спаситель едет!

— А как же царство славы? Прогулки в золотых сандалиях?

Дни шли за днями, и одна за другой приходили новости. Оты подняли Мейдстоун, но были разбиты герцогом Норфолком.

— Мы отторгаем сознание, как отторгаем, пробудившись, виденный во сне кошмар. Мы выкидываем его, как одежду, которая никогда не была нам впору. Восторг освобождения невозможно испытать, оставаясь в телесной оболочке. Оргазм — вот ближайшая аналогия, грубая и недостаточная.

– Не тревожьтесь, – успокоил их доктор Льюис. – Через несколько дней Бекингем примется за дело, и все наши друзья последуют его примеру.

— Этому тебя научили в Священном Огне?

Потом начался дождь. Он лил и лил. Аббат сообщил им, что в некоторых частях королевства начались наводнения.

— Нет, они идиоты. Просто я знаю. Как ты знаешь свои стихи.

— Если быть точным, я не знаю стихов. Я их ношу в себе.

Елизавета молилась, чтобы жуткая погода не помешала планам Бекингема. Скоро настанет день, назначенный для восстания. Они все пребывали в нервном возбуждении. Уже столько людей было вовлечено в заговор, неужели Узурпатор до сих пор не подозревает о том, что происходит?

— Вот именно… Эй, мне уже пора стартовать на другую планету.



— Я провожу тебя. Хочу попрощаться с остальными.

– Это, наверное, мой последний визит к вам, – сказал доктор Льюис, который заметно нервничал, что было для него необычно.

— Пошли.

– Нет! – воскликнула мать.

Вместе они приблизились к кораблю. От него исходил приглушенный шум. Он испускал слабое сияние, напоминавшее то, как светилась в сумраке комнаты наверху миска Люковой матери. Колонисты собрались в подножье трапа. У его верхнего конца из квадратного входа изливался безупречно белый свет.

– Что случилось? – резко спросила Елизавета.

Эмори с чувством сказал Саймону:

– Буду краток, – ответил доктор. – Известно, что я служу леди Стэнли, и для меня будет плохо, если я навлеку на себя подозрения. Кажется, благодаря работе шпионов королю Ричарду стал известен весь план заговора. Еще до наступления дня, назначенного для восстания, он объявил Бекингема мятежником и предложил прощение всем, кто сдастся. В Уэльсе он выставил вооруженных людей, готовых захватить герцога. Бекингем покинул Брекон, как планировал, и отправился в Хартфорд, но бури и наводнения помешали ему. Армия покинула его, и ему пришлось бежать в Шропшир, где он надеялся найти убежище в доме одного из своих арендаторов, но тот выдал его за большое вознаграждение.

— Ну что ж, нам пора.

— Я пришел попрощаться, — ответил Саймон.

– Боже правый, нет! – пролепетала Елизавета.

— Ты не летишь?

– Узурпатор знает о нашей причастности? – спросила мать.

Саймон начал объяснять почему. Эмори внимательно слушал и сказал, когда Саймон умолк.

– Честно говоря, мадам, я так не думаю. Я вас не выдам, и, уверен, леди Стэнли тоже. А что до милорда Бекингема, он ничего не сможет сказать. Его увезли в Солсбери, куда Узурпатор явился с большой армией, и в День Всех Святых, несмотря на тот факт, что было воскресенье, милорду отсекли голову на рыночной площади.

— Знаешь, это совершенно исключительный случай.

Наступила мертвая тишина. Мать перекрестилась. Она выглядела несчастной, лишенной надежды, вся ее красота померкла.

— Что вы имеете в виду?

– Да упокоит его Господь.

— Тебя.

– А что с леди Стэнли? – обрела голос Елизавета.

— Я не исключительный. И не надо, пожалуйста, такого покровительственного тона.

– Король проявил милость, хотя она и совершила измену. – Голос доктора Льюиса дрожал. – Ее лишили титула и поместили под домашний арест под ответственность супруга, к которому отошли ее поместья. Когда события развернулись таким образом, лорд Стэнли объединился с королем.

— Ребенок сказал… — начал было Эмори.

– Стэнли всегда был как флюгер, – горько заметила мать, – следовал за преобладающим ветром.

— Сейчас лучше, по-моему, обойтись без стихов, — прервал его Саймон.

Елизавета сглотнула слезы. Она так надеялась на лорда Стэнли.

— Правда?

— Правда.

– Миледи держат в каком-то тайном месте, отдельно от ее приближенных, – продолжил доктор Льюис. – Я не смею ходить к ней.

Эмори улыбнулся и кивнул:

– Известно ли что-нибудь о моем сыне Дорсете, моих братьях и епископе Мортоне? – спросила мать.

— Ну, как скажешь.

– Узурпатор распространил свою милость и на них, предложил им прощение, но они покинули королевство, чтобы присоединиться к Ричмонду.

От толпы отделилась Твайла, за ней — Люк. Девочка сказала Саймону:

– Он еще в Бретани? – поинтересовалась Елизавета. Ее не покидала надежда, что Генриху как-нибудь удастся высадиться в Англии с армией и свергнуть Узурпатора.

— Раз уж остаешься, ты мог бы присмотреть за Гесперией.

– От него нет новостей, – ответил доктор. – А теперь я вынужден вас покинуть. Меня не должны видеть здесь, это опасно. – Быстро поклонившись, он ушел.

— Почему бы нет.

– Что ж, – ровным голосом произнесла мать, – конец нашим надеждам.

— Завтра за ней придут соседи. Скажи, что ты им ее не отдашь. Скажи, что оставишь себе. Скажешь им это?

Елизавету затошнило от страха. Ведь, с точки зрения Узурпатора, они совершили измену. Ополчится ли он на них?

— Конечно.

Глава 9

— Он не сможет ухаживать за лошадью, — сказал Люк. — Лучше доверить ее соседям. Они же разводят лошадей.

1483–1484 годы

— У них Гесперия станет просто еще одной лошадью в табуне. А у Саймона будет единственной.

Следующую неделю, или около того, они провели в трепетном ожидании, что капитан Несфилд и его люди в любой момент могут ворваться в двери. Елизавета чувствовала себя пойманной в ловушку. Что делают с женщинами, совершившими измену? Она понятия не имела и не хотела выяснять.

— Надо еще, чтобы Саймон сам захотел держать лошадь. И хоть немножко представлял, что с ней будет делать.

От аббата Истни они узнали, что Генрих совершил попытку вторжения, но из-за непогоды сбился с курса.

— Пора на борт, — сказала Отея. На руках она держала младенца.

– Он добрался до Плимута, но был отброшен обратно к Бретани. Вероятно, он получил сведения о провале последнего восстания. – Аббат обвел их всех пронзительным взглядом.

Эмори сказал Саймону:

Старик все знает, поняла Елизавета. Но не выдаст их, она была уверена. В конце концов, он же был с ними заодно.

— Я смотрю, ты у меня вышел лучше, чем я думал.

— Счастливого пути.

Она искала утешения в молитвах и часослове, но даже там обнаруживала напоминания о своих разрушенных надеждах. Всего три недели назад под своей подписью «Елизавета Плантагенет» в начале рукописи она добавила имя «Генрих», так как была уверена, что вскоре станет его супругой. Взяв в руку перо, она зачеркнула его. Никто не должен знать, что она испытывала сентиментальные чувства по отношению к Ричмонду.

— И тебе тоже. Извини, мне нужно проверить, все ли на месте. Не исчезай пока. Я хочу как следует с тобой попрощаться.



Эмори смешался с толпой. Люк с Твайлой все препирались насчет лошади. Препирательство, судя по всему, заводило их в область иных, более общих разногласий.

Рождество прошло мрачно. За столом отсутствовало столько любимых лиц. Отец, Нэд, Йорк, дядя Риверс, Дикон, Бекингем… Все убиты или исчезли. А Дорсет, другие дяди Вудвиллы, леди Стэнли – под стражей или в изгнании.

Саймон подумал, что сейчас самое время удалиться. Как он ушел, не заметил никто.



Аббат как мог старался развеселить их. Он велел подать к столу гуся и сливовый пудинг, привел из аббатства хористов, чтобы развлекать своих гостей в Иерусалимской палате. Они от души благодарили его, но проникнуться настроением праздника по-настоящему так и не смогли.

Он снова занял свое место у кровати Катарины в темной, прохладной комнате. Снаружи доносился предстартовый шум: металлическое позвякивание, три звонких последовательных удара, затем странный чмокающий звук непонятого происхождения, вскоре прекратившийся. Еще то и дело раздавались голоса, детский выкрик, ответ взрослого. Слов было не разобрать. Они слышались как бы издалека, казалось, что до них дальше, чем на самом деле.

– Мы провели здесь уже восемь месяцев, и боюсь, никогда не покинем это место, – ворчливо сказала Елизавета Сесилии, пока они наблюдали, как младшие девочки играют в куклы.

Он не хотел смотреть, как взлетит корабль. Предпочитал оставаться в этой тихой комнате.

– По крайней мере, Узурпатор не выволок нас отсюда, – отозвалась Сесилия. – Но при таких условиях я умру старой девой.