Ввиду конфронтации с ними, а также учитывая намеки на то, что к их альянсу временно собираются примкнуть так называемые «Новые Люди», герцог Аллен вынужден был для противовеса привлечь в свой лагерь Ассоциацию консерваторов. Маловероятно, что последние согласятся сидеть тихо и не тявкать — их граничащий с ксенофобией изоляционизм был совершенно несовместим с представлениями центристов и роялистов о неизбежности открытой войны с Народной Республикой Хевен. Тем не менее в данный момент консерваторы были необходимы правительству и, понимая это, требовали высокой платы за свою поддержку. Они хотели заполучить военное министерство, и герцог Аллен подкупил их, назначив сэра Эдварда Яначека Первым лордом Адмиралтейства, гражданским главой того самого рода войск, где служила Хонор. Центристы понимали: стремление хевенитов к расширению территорий неизбежно приведет их к конфликту с Королевством, а потому вели определенные приготовления. Консерваторы же собирались, спрятав головы в песок, переждать, пока все не кончится, но по крайней мере соглашались сохранять мощный флот, дабы оберегать свою драгоценную изоляцию.

Яначек, дослужившийся в свое время до адмирала, имел репутацию человека твердого и решительного, но более реакционного старого ксенофоба найти было трудно. Он принадлежал к группе, выступавшей против присоединения терминала на Василиске к Мантикорской туннельной Сети на том основании, что это «восстановит против нас соседей» (читай, будет первым шагом на пути к международному авантюризму). Несмотря на всю свою аполитичность, Харрингтон имела сносное представление о тех, с кем ее угораздило связаться.

В данный момент для «Бесстрашного» имел наибольшее значение тот факт, что Хэмпхилл приходилась Яначеку троюродной сестрой, а сам Яначек питал личную неприязнь к адмиралу Александеру. Более того, новый Первый лорд склонялся к точке зрения традиционалистов, видевших корни агрессивности хевенитов в насильственном сдерживании их экспансии. И, наконец, Хэмпхилл входила в число Красных адмиралов. Адмиральские звания в КФМ[10] были разделены на адмиралов второго ранга, «Грифонов», они же Красные адмиралы, и адмиралов первого ранга — «Мантикор», или Зеленых. По выслуге лет любой адмирал попадал со временем из низшего разряда в высший, — но самые нетерпеливые вояки постоянно норовили тем или иным способом перепрыгнуть через головы коллег. Имея в родственниках Первого Лорда, леди Соня имела все шансы вне очереди просочиться в Зеленые — особенно если сумеет продемонстрировать на практике полезность своих теоретических разработок. Ради ее карьеры и потрошили в данный момент несчастный кораблик.

Хонор все-таки зарычала и пинком отправила стул через всю каюту. Удовлетворение оказалось сиюминутным, и она, плюхнувшись обратно в кресло, снова уставилась в экран.

Итак, похоже, ее сделали капитаном «в награду» за то, что курс тактики адмирала Курвуазье она окончила лучшей. А «Бесстрашному» предстояло стать секретным оружием Хэмпхилл на предстоящих флотских учениях. Этим и объяснялась завеса тайны вокруг переоборудования корабля. Хэмпхилл наверняка хихикает и потирает руки в предвкушении. Знай Хонор обо всем заранее, вероятнее всего, дала бы волю эмоциям, плюнув на потерю нескольких очков, только бы избежать подобного!

Харрингтон снова потерла глаза. Знает ли МакКеон об их роли во флотских учениях? Вероятно, нет. Он выглядит недостаточно расстроенным — ведь он не может не понимать, как скажется данное «переоборудование» на боеспособности и, главное, на репутации «Бесстрашного».

Как ни печально, на бумаге вся затея в целом выглядела вполне осмысленно. Для каждого военного корабля силовые барьеры составляли первую и главную линию обороны. Импеллерная тяга создавала пару сжатых гравитационных лент над и под корпусом — открытый с обоих концов клин, — способных разогнать корабль до скорости света практически мгновенно. Разумеется, на практике подобный толчок превратил бы экипаж любого судна в кровавое месиво. Даже при современных инерционных компенсаторах максимальное ускорение, какое мог выжать военный корабль на импеллере, не превышало шестисот g. Но дело было не только в движении: ни одно известное оружие не могло проникнуть сквозь основные тяговые ленты импеллерного клина военного класса. Таким образом, простое включение импеллеров защищало корабль от любого огня снизу или сверху.

Однако оставались открытыми бока импеллерного клина — пока кто-то не изобрел силовые барьеры и не распространил защиту на фланги. Прикрыть носовой и кормовой секторы хотя бы гравистенкой все еще не представлялось возможным. Зато тяговые ленты превосходили мощностью самые сильные из когда-либо созданных гравистен. Фланговые барьеры можно было пробить специальными ракетами, но только в сочетании с мощным энергетическим оружием, действовавшим на очень близком расстоянии.

Это, в частности, привело к возникновению поганой закономерности: битвы в глубоком космосе, независимо от их важности со стратегической точки зрения, заканчивались обычно вничью. Флот, попавший в переделку, просто поворачивал корабли непроницаемыми плоскостями импеллерных клиньев к противнику и таким образом пресекал любую возможность ведения боевых действий. Единственной контрмерой было упорное преследование, но при этом атакующие оставляли открытыми носовые сектора своих кораблей, подставляясь, таким образом, под продольный огонь прямо в лоб. Сражения между крейсерами довольно часто велись до победного конца, но столкновения тяжелых судов почти всегда превращались в церемонный замысловатый танец, в котором обеим сторонам известны все фигуры.

Ситуация оставалась почти неизменной более шестисот стандартных лет; лишь время от времени, по мере усовершенствования лучевого оружия или изобретения инженерами-оборонщиками новых способов затруднить проникновение ракет, увеличивалась дистанция боя. Хэмпхилл и ее технофилы, находившие данное положение дел неприемлемым, преисполнились решимости доказать эффективность гравикопья, способного, с их точки зрения, «разрушить застойное положение».

Теоретически Хонор надлежало содействовать им в этом вопросе. Теоретически. В глубине души она желала, чтобы они оказались правы, и даже мечтала об осуществлении их планов. Тактик в ней ненавидел формалистические битвы. Достойным объектом для ведения боевых действий является только флот врага, а если его соединения невозможно уничтожить сразу, приходится прибегать к стратегии истощения и блокады — и в результате такой изнурительной войны потери становятся громадными.

И все-таки «jeune ecole» заблуждается. Гравикопье действительно способно достичь когда-нибудь предполагаемого потенциала, но на данный момент, безусловно, его не имеет. При самом минимальном везении его прямой удар способен выжечь любой генератор боковой стены. Но это громоздкое, медлительное, тяжелое оружие, дальнобойность которого при оптимальных обстоятельствах достигает едва ли сотни тысяч километров.

В доме Кария, как и во всех шикарных особняках, был бассейн. За бассейном виднелся газон, а еще дальше — густой пролесок, вероятно кишевший скарабеями. Вокруг дома во множестве были рассажены бальзаминовые деревья, а дно бассейна было выложено голубой плиткой. От легкого ветерка поверхность воды покрылась рябью и смазала мое отражение. Я долго смотрела, как оно колеблется и распадается, и немного пришла в себя.

И это, мрачно подумала Хонор, главный изъян. Пока ее крейсер будет приближаться к противнику, тот еще за миллион километров примется лупить по нему ракетами, а после, на расстоянии, вчетверо превышающем радиус действия копья, присоединит к ним энергетическое оружие. Копье еще имеет смысл держать на борту тяжелого корабля, где есть куда девать лишний вес, но только идиот (или Кошмариха Хэмпхилл) способен разместить его на борту легкого крейсера! «Бесстрашному» просто нечем защищаться. Он не способен выдержать сосредоточенный вражеский огонь — а благодаря хэмпхилловскому «нововведению» корабль лишился почти всего остального атакующего оружия! О, конечно, если ей удастся подобраться на расстояние действия гравикопья и если копье сделает свое дело, тяжелые энерготорпедные батареи разорвут на части что угодно, хоть супердредноут. Но только «если» — поскольку против неповрежденной стены энергетические торпеды не более эффективны, чем корзинка тухлых яиц.

— Взгляни на небо, — сказала я Кария, который смешивал два бурбона со льдом. — Взгляни на небо, оно полно звезд. Но ведь на самом деле они удалены друг от друга на бесконечные расстояния, они одиноки. Звездное небо — это своего рода обман, уловка, понимаешь?

Безумие — и Хонор должна заставить его сработать.

Она еще какое-то время смотрела на экран, затем с отвращением выключила его и небрежно развалилась поперек койки. Нимиц потянулся, спрыгнул со своего насеста и свернулся клубком у нее на животе. На сей раз хозяйка заговорила с ним и принялась гладить по шкурке, а кот пристроил голову на у нее груди.

«Понимаешь?» Эти слова принадлежали Мэрилин Монро, их нужно произносить по-мужски, но в то же время голосом, исполненным слез. Сочетание напоминает сладкую телятину с бокалом «Романэ Конти» 1982 года, куда добавили каплю лимонного сока.

Харрингтон подумала, не заявить ли протест. В конце концов, традиция предоставляла капитану право оспорить изменения, проводимые на подчиненном ему судне, но борт CL-56 еще не находился под ее командованием, когда поступил приказ о переоборудовании. Хонор точно знала, как отреагирует Хэмпхилл на любой протест, да и слишком поздно исправлять причиненный вред. Кроме того, приказ есть приказ. Как бы глуп он ни был, ее работа заключалась в его выполнении; что да, как говорили в Академии, то да. Даже не будь приказа, «Бесстрашный» оставался, волей Божьей, ее кораблем! Никакая Хэмпхилл не испортит репутацию крейсера, если в силах Хонор помешать этому.

Кария изменился в лице.

Под всепроникающее урчание Нимица Харрингтон заставила мышцы расслабиться. Ей так и не удалось понять, что делает кот, но в основе, скорее всего, лежала эта его таинственная экстрасенсорика. Как бы то ни было, она почувствовала, что ее ярость растворяется и уступает место решимости.

— А дурианы, рыболовство, все это ложь, не так ли?

Разум принялся изучать проблему со всех сторон. Возможно, хотя бы единожды с задачей удастся справиться. Если, конечно, условный противник не взломал личные файлы Хэмпхилл. В конце концов, идея настолько безумна, что ни одному нормальному человеку и в голову не придет ожидать чего-то подобного!

Допустим, она пристроится к одному из подразделений прикрытия. Достаточно логичная позиция для легкого крейсера, и большие дядьки, скорее всего, проигнорируют «Бесстрашный», сосредоточившись на крупных кораблях. Это может позволить ее судну подобраться на расстояние действия копья и произвести выстрел. Немногим лучше попытки самоубийства, но Хэмпхилловским корешам без разницы. Они сочтут обмен легкого крейсера — вместе с экипажем, конечно, — на вражеский дредноут или супердредноут вполне справедливым. Еще одна причина, по которой Хонор ненавидела так называемую тактическую доктрину.

Я не удивилась бы, если в это мгновение кожа на его физиономии лопнула бы и вместо него появился бы богомол, плод манго или дождевой червь.

Однако даже если и удастся провернуть подобную авантюру один раз, да еще и каким-то образом выжить, второго раза не представится. Противник, знакомый с гравикопьем, примется сжигать все крейсера в пределах досягаемости. С другой стороны, даже однократный успех положительно скажется на репутации Хонор, хотя бы среди тех, кто считал ее задание невыполнимым.

Харрингтон вздохнула и закрыла глаза. Она так и не научилась не отвечать на вызов. Если существует способ успешно разыграть хэмпхилловский гамбит, Хонор найдет его, как бы ее это ни раздражало.

— Моэко, я увлекся охотой… Я не могу забыть джунгли.

Глава 3

Ты не можешь забыть джунгли, но поверь мне, джунгли забыли тебя самого. Он протянул мне стакан виски, и я швырнула его в бассейн. Стакан был из хрусталя сорта баккара. К слову, блюдо с закусками носило клеймо фабрики Джинори. Интересно, а дом был, видимо, из фарфора? Я кинулась прочь оттуда.

Кария добежал до машины и пустился вдогонку. «Да ладно, садись», — повторял он.

— А ты в неплохой форме, — бросила я в ответ. Действительно, выглядел он что надо. Кария довез меня до отеля, где я нашла моего гида, который все еще дожидался меня. Я испытывала такое счастье, что едва не бросилась ему на шею, но лучше было бы потерпеть, пока Кария не покинет этот мир.

— Все в порядке, — сказала я ему.

И правда, все было в полном порядке. Все, что произошло, было к лучшему. Вот что на самом деле я должна была сказать ему, но эта фраза была слишком длинной, чтобы бросить ее мимоходом.

— А вот и я! — сказала я вентилятору, войдя в комнату.

Кария остался стоять, словно одинокий маяк на берегу, переводя взгляд с вентилятора на орхидеи и обратно. На нем был шелковый костюм дурацкого фасона без галстука. Ах да, надо бы поблагодарить его за присланные цветы.

— Познакомься с Давидом, единственным живым существом в этой комнате.

Кария повернулся с усталым видом и направился к двери.

— Я не хочу, чтобы ты уходил!

Я попыталась крикнуть так же, как в храме, но крика не получилось. Кария взялся за ручку и выглянул наружу. На лице его вновь появилась недовольная гримаса. Он притворил дверь и остался в комнате. Что же он увидел в коридоре?

— Не оставляй меня одну, я больше не хочу быть одна!

Я выкрикнула эти слова так громко, что у меня едва не лопнула грудь.

— Я все бросила ради тебя! Кария приблизился.

— Весь мир вертится вокруг тебя!

Да, надо поблагодарить его за орхидеи.

— Спасибо за цветы… Их столько… Мне приятно, ты же знаешь.

— А?

Ах, невинность!

— Э, Моэко!

Он взял меня за плечо и потряс. Я — орхидея. Ты должен отправиться еще раз в джунгли со мной.

— Я хотела бы отправиться в джунгли…

Я заставлю тебя заплатить за твое преступление. Нет, не против меня, а против убитого вьетнамского солдата.

ФРЕЙЗЕРС-ХИЛЛ. ТОСИМИТИ КАРИЯ

Я давно уже был готов к тому, что она появится. То, что она явилась именно в этот вечер, было вполне в ее духе. Да, это могла быть только она, исполнительница главной роли. Я чувствовал себя выбитым из колеи, и моя способность к концентрации несколько ослабела. А все из-за этой индийской певички по имени Каналья, довольно известной в Сингапуре, но абсолютно не умеющей правильно держаться перед объективом камеры. В каком-то смысле она символизирует собой весь Сингапур. Я занимаюсь так называемыми «бросовыми облигациями» и валютными операциями на свободных финансовых рынках, так что, когда президент брокерской фирмы, бывший моим партнером, попросил меня сделать несколько фотографий Каналья для календаря на следующий год, заметив, что только я могу достойно выполнить такую работу, соотношение сил было таким, что я не решился отказать ему.

— Общий сигнал с флагмана, мэм. «Предварительный бейкер-гольф-семь-девять».

Про Сингапур часто приходится слышать, что это «открытый» город. Благоприятнейшие условия свободного финансового рынка, где открыта зеленая улица для иностранных инвестиций и налоги практически неощутимы. Потому-то моя фирма и смогла открыть здесь филиал с участием местного капитала.

Капитан, не отрывая глаз от монитора, выслушала доклад лейтенант-коммандера Вебстера и кивнула. Она ожидала сигнала с момента, когда атакующая группа адмирала д\'Орвиля утвердилась на векторе главной цели, а план «Семь-Девять» был в самом буквальном смысле ее личным творением. Капитан Гримальди, начальник штаба Сони Хэмпхилл, прекрасно понял, что собирается провернуть Харрингтон, и поддержал ее намеки и почтительные предложения с удивительной проницательностью. Он даже одобрительно улыбнулся ей после финальной капитанской летучки. Хонор, несмотря на то, что Гримальди принадлежал к лагерю Кошмарихи Хэмпхилл, в корне пересмотрела свое отношение к нему. Впрочем, не требовалось быть гигантом мысли, чтобы сообразить, что ни один общепринятый маневр не позволит легкому крейсеру подойти к неприятельскому боевому флоту на дистанцию ближнего боя.

Неполадки с оборудованием заставили нас прервать фотосессию, и в перерыве Каналья стала петь, вернее, напевать отрывки известных мелодий. Кажется, когда-то она начинала с латиноамериканской музыки. Она спела «Caminito», потом «Quizas, quizas, quisas». Одета певица была в короткое платье, отделанное серебром и стекляшками. Ее немного портил выступающий живот, зато кожа у Каналья была смуглая и плотная, а лицо было как у настоящей индианки. Она пела около двух лет на Восточном побережье США, причем в ее репертуар входили и джазовые стандарты, и уличные японские песенки, и вещи в стиле кантри. Пела Каналья очень хорошо, у нее были отличное чувство ритма и проникновенный голос.

Если сражение идет в условиях нормального пространства, ограниченного гиперполем звезды, возможности капитана невелики. Относительно нетрудно спрятать даже крупный боевой корабль (на большом расстоянии, разумеется), просто заглушив импеллеры и оторвавшись от пассивных сканеров врага, но импеллерная тяга — средство все-таки не волшебное. Даже при ускорении в пятьсот с лишним g, которые может выжать эсминец или легкий крейсер, требуется время чтобы изменить вектор скорости, поэтому прятки при помощи отключения энергии имеют весьма ограниченную полезность. В конце концов, что толку прятаться, если враг удирает от тебя на скорости в пятьдесят-шестьдесят процентов световой?

Однако она не умела двигаться, отчего была похожа на поющую куклу. В Сингапуре выходцы из Индии не то чтобы считаются людьми низшего сорта, но тем не менее являются объектом некоторой дискриминации. Каналья должна бы испытывать свойственную ее нации печаль, но, глядя на нее, этого не скажешь. На самом деле выражение «свойственная ее нации печаль» типично японское.

Каналья родилась в состоятельной семье, ей покровительствует президент брокерской фирмы, но они не любовники. На сегодня в жизни сингапурцев на первом месте стоит религия, и поэтому сексуальные отношения не принято выставлять напоказ. Чтобы поразвлечься с официанткой из бара, служащие японских компаний вынуждены предлагать им замужество, однако очень часто приходится слышать о том, что правоверные мусульманки, узнав об обмане, кончают жизнь самоубийством. Правда, как это ни странно, здесь подобные истории кажутся не столько трагичными, сколько комичными.

Командующий флотом просто не мог скрыть маневры крейсера от противника, не рискуя потерять связь с ним. А поскольку прятаться обычно не имело смысла, оставались только две реальные возможности вести бой: встретить врага в лоб, грубым столкновением энергий, или попытаться его дезориентировать. Учитывая материалистические предрассудки адмирала Хэмпхилл, от Хонор потребовались все ее способности к убеждению, чтобы протолкнуть свою идею, ибо леди Соня исповедовала добродетель простоты и верила в массированную, ошеломляющую огневую мощь. Она просто долбала по цели всем, чем только можно, до тех пор, пока что-нибудь не происходило.

Да, несомненно, печаль не присуща такой женщине, как Каналья. Не думаю, чтобы в Сингапуре можно было встретить грустного человека. Жизнь здесь беззаботная, и люди часто смеются. Печаль не может пустить корни в такой стране. И не то чтобы местные жители стараются не грустить — просто эмоции такого рода им не свойственны.

Без поддержки Гримальди младшему командиру, даже специально выбранному для управления секретным оружием Хэмпхилл, вряд ли удалось бы убедить адмирала, но Хонор повезло.

Мне кажется, что в других небольших странах, вроде Израиля, все обстоит как раз наоборот. Правда, я никогда там не бывал…

Адмирал д\'Орвиль знал Хэмпхилл не хуже прочих, и последнее, чего он от нее ожидал, так это хитрости. Если Защищающимся удастся его провести, тем лучше; если не удастся, они теряют очень немногое. Только «Бесстрашный».

Прошел уже год и восемь месяцев с тех пор, как я приехал в Сингапур. Жена с сыном часто уезжают обратно в Японию, а я так больше и не был дома. Но дело не в том, что я так уж привязан к этому городу — просто боюсь Моэко. Я боялся даже услышать о ней или оказаться где-то поблизости. Моэко никогда не была для меня явлением абстрактным — да и она сама, вероятно, об этом никогда не догадывалась, — но тем не менее в моем сознании она была символом. Она обладала стимулирующим началом во всех смыслах этого словосочетания. Я пытался объяснить самым разным людям, насколько желания Моэко и ее действия, направленные на их удовлетворение, были алогичны и противоречивы. Она жила, не подчиняясь ни логике, ни здравому смыслу, и в этом она была непостижима. С другой стороны, когда я пытался таким образом понять ее, дело запутывалось окончательно.

И вот теперь Хонор наблюдала за перемещением сил Защищающихся. В ближайшие шестнадцать минут они все пройдут мимо нее и продолжат движение, оставив единственный легкий крейсер в гордом одиночестве почти на пути Атакующих.

Когда я краем глаза увидел ее в кремовом платье (она нечасто использовала этот цвет), я как раз собирался отпустить шуточку по поводу спины Каналья и повернулся к ее агенту, сингапурцу китайского происхождения примерно тех же лет, что и я. Он неплохо говорил по-японски, так как учился в Японии в университете Софии.

* * *

— Ладно, Кария, давай работать серьезнее!

На борту супердредноута Ее Величества «Король Роджер» Зеленый адмирал Себастьян д\'Орвиль нахмурился, просматривая собственный план сражения, затем взглянул на экран. Мониторы визуального наблюдения бесполезны для координации боевых действий в масштабах глубокого космоса, но, безусловно, транслируют великолепное зрелище. Корабли д\'Орвиля неслись вперед на скорости почти сто семьдесят тысяч километров в секунду — чуть меньше пятидесяти семи процентов световой, — и звездное поле на передних экранах заметно сдвинулось в синюю часть спектра. «Король Роджер» шел, зажатый между наклонными «крышей» и «полом» собственного импеллерного клина; полоса в метр глубиной, внутри которой локальная гравитация колебалась от нуля до девяноста семи тысяч метров в секунду за секунду, захватывала фотоны подобно озеру клея. Звезды, видимые сквозь такую полосу напряжения, резко смещались в красную часть спектра, и их изображение поступало на видеодатчики с заметными погрешностями, хотя с помощью компьютера, точно зная мощность гравитационного поля, не представляло сложности подкорректировать изображение.

— Да я всегда серьезен.

— Что, оплата не очень? Как же так? Вроде бы заказ от сингапурской брокерской конторы, так ведь?

Гражданские суда на импеллерных двигателях генерировали по одной паре лент напряжения, военные — по две, и при этом щедро перегораживали пространство между ними гравистенами. Датчики противника при определенных обстоятельствах могли проанализировать параметры внешней ленты, но были совершенно не в состоянии оценить происходящее внутри клина; таким образом, прицельная стрельба по отдельным элементам корабля становилась недоступной.

— Как раз брокерские фирмы и не блещут щедростью!

— Ускорение адмирала Хэмпхилл остается постоянным, сэр, — мысли д\'Орвиля прервал его начштаба со свежим докладом. — Мы должны выйти на дистанцию ракетного удара в течение ближайших двадцати минут.

— Да, но…

— Каковы последние данные по отдельной эскадре?

— Дело в том, что эта фирма — мой партнер, и я не мог отказаться только из-за невысокой оплаты.

— Перехвачен большой отрывок их передач минут двенадцать назад, сэр. Они далеко впереди и ушли в систему.

— Ах вот как… По-моему, вряд ли стоит выпускать календарь с такой девицей.

— Да нет, это пойдет.

Преувеличенно нейтральный тон капитана Льюиса только подчеркивал его насмешку над противником, и сам д\'Орвиль едва скрыл улыбку. Соня будет выглядеть весьма бледно, когда они пинками пригонят ее обратно в столицу, а именно это с ней и произойдет, если она пойдет на откровенный обмен ударами без своей отдельной эскадры дредноутов. Хэмпхилл придется бежать, не принимая боя, пока те к ней не присоединятся. Но их отсутствие, по крайней мере, объясняло ее странный курс. Красный адмирал изрядно отклонилась от кратчайшего маршрута к планете — объекту защиты. Д\'Орвиль с грустью решил игнорировать флот условного противника и направиться прямо к цели. Было бы невероятно лестно «нанести ядерный удар» по Мантикоре, не позволив Соне сделать ни единого ответного выстрела, но его официальное задание гласило: «захватить столичную планету», а не просто напасть на нее. Кроме того, ни один тактик, достойный своих золотых галунов, не упустит возможности, никуда не торопясь, разнести в пух и прах две трети вражеских сил. Особенно если ему выпала такая редкостная удача: противник не может выйти из боя, не открыв объект, который должен удерживать.

— Да будет тебе! Вот в следующий раз я найду для тебя более интересную работу, так что уж ты постарайся, хорошо?

— Развертывание завершено? — спросил д\'Орвиль.

— Более интересную?

— Да, сэр. Разведчики возвращаются обратно за стену.

— В Нью-Йорке. Где-нибудь на миллиард.

— Хорошо.

— На миллиард?

Адмирал взглянул на огромный главный тактический экран, чисто рефлекторно проверяя доклад Льюиса. Его крупные корабли образовали традиционную «боевую стену» (плоскость толщиной в одно судно), сблизившись насколько возможно плотно. Не самое маневренное построение, но другого способа вести бортовой огонь не существовало, поскольку стрельба сквозь импеллерные полосы невозможна.

— Или на два…

Д\'Орвиль снова сверил таймер с тактическими проекциями. Семнадцать минут до выхода на предельную дальность действия ракет.

* * *

Так мы перебрасывались шуточками, пока передо мной, словно соткавшись из воздуха, не предстала Моэко. Мне показалось, что она подошла ко мне не по земле, а спустилась с неба. Можно было подумать, что она состоит не из клеток и молекул, а из разноцветных световых корпускул, которые, будучи до поры рассеяны в пространстве, вдруг собрались воедино и образовали человеческое тело. Первый раз, когда я встретил ее в Нью-Йорке, она произвела на меня точно такое же впечатление.

Пошли первые ракеты. Немного. Шансы попасть в цель с такого расстояния невелики, а даже крупные корабли не обладают неистощимым запасом снарядов. Но вполне достаточно, чтобы держать противную сторону в напряжении.

Я решил для себя, что, когда увижу ее вновь, то крикну: «А, Моэко, вот и ты, наконец!» С тех пор прошел год и восемь месяцев. Я думал, что подойду к ней и положу ей руку на плечо — тогда она поймет все. Если у нее, конечно, не окажется в руке ножа или тесака, она развернется и уйдет, исполненная презрения ко мне. Так я представлял себе эту сцену. Перед такой самоуверенностью Моэко будет совершенно беззащитна.

И еще — вполне достаточно, чтобы вызвать у любого доброго либерала или прогрессиста серьезный приступ крапивницы, подумала Харрингтон. Каждый из этих реактивных снарядов весил чуть меньше семидесяти пяти тонн и стоил до миллиона мантикорских долларов, даже без боеголовок и начинки. Никому и в голову не могло прийти использовать оружие, реально способное пробить и повредить корабль, но Флот упрямо торпедировал любые попытки политиков запретить учения с применением настоящего оружия. Компьютерные симуляторы неоценимы, и любой солдат и офицер любого рода войск проводил долгие, часто выматывающие часы на симуляторах, но учения на местности всегда оставались единственным способом убедиться, как же на самом деле работает «железо». И дорого-недорого, а маневры с применением реального огня учили экипажи и расчеты тому, чего не даст ни один симулятор.

Но увидев ее наяву, я выкрикнул совсем другое: «Все, на сегодня съемка окончена!» — после чего повернулся к ней спиной. И все. Сделай я то, что решил год и восемь месяцев тому назад, все бы закончилось куда быстрее. Но я не сделал этого, вернее, не смог сделать.

Впрочем, у Хонор имелись вполне объективные причины нервничать, так как прямо на нее мчался адмирал д\'Орвиль. Она и занервничала. Вопреки показаниям тестов в КФМ, ее оценки по математике упорно отказывались соответствовать потенциально возможным. Более того, Харрингтон чуть не вылетела с третьего курса, и, хотя по общему зачету она при выпуске вошла в лучшие десять процентов, по данному предмету из двухсот сорока ей, к ее стыду и смущению, удалось занять лишь двести тридцать седьмое место.

В первый момент, когда Моэко заметила меня, у нее был такой вид, будто она не поверила своим глазам. Потом она улыбнулась на секунду, и тотчас же черты ее лица застыли. Такая быстрая смена эмоций — ее конек и называется игрой на бессознательном уровне.

Провалами в математике курсант Харрингтон изрядно прибавила себе неуверенности в собственных силах, а преподавателей просто сводила с ума. Они знали о ее незаурядных способностях. Зашкаливавшие тактические симуляторы явно опровергали версию математического слабоумия, симуляторы маневров выдавали не менее высокие результаты. Хонор спокойно решала в уме многочленные трехмерные уравнения на точку пересечения — но только до тех пор, пока не замечала, что же она делает. Ни один из ее талантов не проявился на занятиях по прикладной математике. Единственным, кого проблема, похоже, не волновала, оказался — тогда еще капитан — Курвуазье. Он безжалостно гонял свою воспитанницу до тех пор, пока та не прониклась верой в себя вопреки любым оценкам. Дайте ей маневр в реальном времени и пространстве, и она окажется на высоте. Но даже сегодня Хонор представляла собой весьма посредственного астрогатора, и одна только мысль о математических тестах могла взвинтить ее до состояния истерики.

— Ты лучше всего выглядишь, когда спишь… Тебе, должно быть, все так говорят, да?

— Да, говорят.

Мы имеем дело вовсе не с гиперпространственной навигацией, твердо напомнила она себе. Всего четыре маленьких простых измерения, нечто, с чем справился бы и сэр Исаак Ньютон. В Академии, сталкиваясь с чем-то подобным, Харрингтон не волновалась, а просто реагировала, как учил ее адмирал Курвуазье: полагаясь на свои толком не осознанные способности. В результате непрерывная вереница «отлично» и «превосходно» в тактических рейтингах сбивала с толку самых подозрительных критиков.

— Когда ты спишь, ты потрясающе красива.

Времени побеспокоиться заранее хватило с лихвой. Лейтенант Веницелос прогнал все цифры по пять раз, лейтенант-коммандер МакКеон дважды их проверил, а Хонор, в уединении своей каюты, заставила себя дюжину раз перепроверить расчеты МакКеона. Теперь она следила за таймером, отсчитывающим последние скоротечные секунды, и за мониторами двигателей. Все было готово.

— Но при этом я ничего не делаю.

* * *

— Знаете, сэр, — пробормотал капитан Льюис, — тут что-то странное.

— Почему последнее время ты играешь какую-то роль?

— Странное? В смысле? — отсутствующим голосом переспросил д\'Орвиль, наблюдая за ракетами, стремительно уходившими к боевой стене Хэмпхилл.

— Играю, а ты разве нет?

— Ответный огонь слишком слабый, — пояснил Льюис, хмуро вглядываясь в собственные мониторы, — и очень рассеянный, а не концентрированный.

— Хм-м? — Д\'Орвиль, вытянув шею, бросил взгляд на проекции тактической цели, и настала его очередь хмуриться.

Я помню этот разговор. Моэко была убеждена, что каждый человек постоянно исполняет какую-то роль, сознательно или бессознательно. Конечно же, она была права. Моэко разделяла такую игру на множество уровней. Бессознательная игра требовала от нее самой отточенной техники исполнения. «Бессознательное» в ее понимании не означало сонное состояние или состояние потери сознания, а то, что, к примеру, ощущаешь, дотрагиваясь в потемках до чего-то совершенно неизвестного. «Если при этом не контролировать себя, — говорила Моэко, — это сведет на нет всю гармонию, которой успел достигнуть». И вот теперь я увидел ее теорию в действии. Я не знаю, сколько времени длилась ее улыбка, не знаю, какие мышцы приходили в движение при этом, не знаю, сменила ли она выражение своего лица до или после того, как улыбнулась, но я точно знаю, что достичь такого она могла только путем долгой тренировки. Такие уловки ей свойственны как никому. Улыбка ее промелькнула в мгновение ока, это был минимальный отрезок времени, который в состоянии уловить человек. И в этом таилась огромная сила, перед которой я оказался безоружен.

Льюис прав. Соня всегда верила в концентрацию огня — одно из ее немногих, по мнению д\'Орвиля, достоинств как тактика. Учитывая численный перевес Атакующих, она должна просто поливать их ракетами, надеясь на несколько удачных попаданий, способных уменьшить превосходство сил противника. Однако Хэмпхилл этого не делала, и брови адмирала озадаченно сошлись на переносице.

— Вы уверены, что точно определили местоположение ее отдельной эскадры? — спросил он чуть погодя.

Когда я прекратил съемку, ко мне подбежал осветитель и принялся было извиняться, но я мягко его прервал: нет-нет, не беспокойтесь. Потом ко мне подбежал агент, но я сказал ему, что перезвоню попозже, и кинулся к своей машине. И за все это время я ни разу не посмотрел в сторону Моэко.

— Я и сам об этом думаю, сэр. Без сомнения, полученные нами координаты точны, но если передающий корабль всего один? Думаете, она завлекает нас в ловушку?

— Не знаю. — д\'Орвиль потер челюсть и нахмурился сильнее. — На нее не похоже, но Гримальди вполне мог попытаться подбить Соню на какую-нибудь пакость. Если это так, то имеется некоторый риск. Ей пришлось бы двигаться по инерции по тому же вектору, чтобы оторваться, а у нас преимущество в силе, даже если все ее корабли собраны воедино… — Он вздохнул. — Оповестите экипажи: готовиться к радикальному изменению курса. Просто на всякий случай.

— Есть, сэр.

Я выехал на мост в устье реки, и свет фар моего автомобиля, отразившись от металлического парапета, надолго ослепил меня. В этот момент мне вспомнился тот австралийский фотокорреспондент, что погиб в Камбодже. Раза три или четыре мы вместе с ним выезжали на передовую и почти каждый вечер виделись в барах Сайгона. Сидя с ним за стойкой, я не задумывался об этом, но когда однажды ночью он погиб при вспышке осветительной бомбы, получив ранение в живот, я почувствовал, что мне стало его не хватать. Со временем я убедил себя, что он был моим другом. Такое часто происходит в отношениях между мужчинами, однако совместный военный опыт накладывает на дружбу какой-то особенный отпечаток.

* * *

На мониторе, в плотном строю Атакующих, один цифровой код мигал агрессивно алым цветом. Хонор ухмыльнулась. Она не знала, удалось ли шпионам адмирала д\'Орвиля (разумеется, неофициально и строго против правил) проникнуть за завесу секретности вокруг «Бесстрашного», но шпионы Сони Хэмпхилл его собственную систему безопасности проковыряли. Не очень глубоко, но достаточно, чтобы идентифицировать флагман. Одно из самых уязвимых мест в любом флотском маневре: у каждой стороны имеются полные списки электронных сигнатур боевых единиц противника.

Таймер стремительно отсчитывал секунды, и капитан Харрингтон обратилась к лейтенанту Веницелосу и старшему помощнику МакКеону.

Почему же вдруг я вспомнил о Давиде? За те двадцать месяцев, что я не видел Моэко, как мне показалось, я пришел к выводу, что именно составляло наши с ней отношения. Война и реальность. Я склонялся к реальности. Не думаю, что это было ошибочным решением. Моэко и война были очень похожи. Война являлась стимулирующим фактором, но при этом приходилось рисковать жизнью. Но я не входил в число людей, кто неспособен жить без такого рода стимуляции.

— Ну-с, джентльмены…

* * *

— Сэр! У нас тут новая дрянь, несущая…

Жену и сына я отвез в аэропорт. Сын ничего не имел против, так как я объяснил ему, что не могу отправиться вместе с ними из-за работы, однако супруга посмотрела на меня подозрительно и поинтересовалась, что же происходит. Я сказал ей, что смертельно устал от скучной работы, от которой не мог отказаться, что это сильно действует мне на нервы, а поскольку произошел сбой в электросети, я прервал на день все съемки. Это не было неправдой, и жена мне поверила.

Отчаянное предупреждение оказалось слишком запоздавшим, а расстояние — слишком малым. Адмирал д\'Орвиль едва успел повернуться к капитану Льюису, когда на основном мониторе «Короля Роджера» вспыхнул малиновый свет и взвыли сирены повреждений: изрядно недоработанное гравикопье ударило в левый борт супердредноута. Оно не могло причинить реальный вред генератору, но компьютеры заметили удар и послушно вспыхнули предупреждением о поражении — как раз когда фантастически кучный залп столь же недоделанных энерготорпед взорвался о теоретически уже несуществующий силовой барьер.

Но когда я увидел, как они с сыном вошли в посадочный терминал (у них были карты первого класса «Японских Авиалиний»), страхи по поводу Моэко вновь овладели моей душой. Я боялся сверхъестественной власти Моэко. Могла ли она предвидеть заранее все, что происходило со мной? Ведь она появилась именно в тот день, когда мои домочадцы улетали в Японию.

Адмирал подпрыгнул в своем командном кресле, увидев на экране визуального наблюдения заполыхавшую торпедную бурю. Затем монитор ослеп, одна за другой отключились все орудийные и двигательные системы, и в рубке флагмана было отчетливо слышно, как придушенно, все еще не веря в случившееся, выругался адмирал.

* * *

Когда я вернулся, ко мне бросился мой секретарь и выпалил, указывая на Моэко:

— Прямое попадание, мэм! — завопил Веницелос, и, когда флагман Атакующих потерял управление, Хонор позволила себе жестокую ухмылку триумфатора. Другие корабли сомкнули строй, сохраняя безопасную дистанцию, но «Король Роджер» был «мертв», блокированный собственными компьютерами, симулирующими полное разрушение от рук какого-то там легкого крейсера! Кошмариха Хэмпхилл специально выбрала ее для грязной работы, но стоило потерпеть — лишь бы увидеть такое.

Правда, у «Бесстрашного» оставалась еще одна маленькая проблемка. Выжить самому.

— Сэр, я спрашивал эту женщину, но она не хочет говорить, зачем пришла сюда!

— Запустить импеллеры!

— Нет-нет, все в порядке. Лучше принесите нам аперитивчик, туда, к бассейну.

Сопрано Хонор прозвучало несколько громче обычного, хотя и гораздо спокойнее голоса ее тактика. Инженерная служба отреагировала незамедлительно. Лейтенант-коммандер Сантос замкнула последний контур, и импеллерный клин «Бесстрашного» пробудился к жизни.

Я чувствовал себя на удивление спокойно.

— Штурвал, выполняйте сьерра-пять!

— Делайте же, что я вам сказал, — бросил я секретарю и пригласил Моэко войти.

— Есть сьерра-пять, — откликнулся рулевой, и крейсер как безумный крутанулся на маневровых двигателях. Он лег на бок относительно боевой стены Атакующих, подставив им «нижние» импеллерные полосы, как раз когда первые энергетические орудия условного противника открыли огонь. Изумленные офицеры огневого контроля принялись лупить по крошечной мишени, внезапно обозначившейся на их экранах, из всех лазерных и гразерных установок, но опоздали. Импеллерные полосы отклоняли и разбрызгивали их огонь без всякого вреда для корабля.

Моэко — особа весьма изысканная, она не собиралась переходить в наступление немедленно. Не будет никакой резни, пока она не почувствует себя на своей земле, причем без присутствия третьих лиц.

— Хорошо, старшина Киллиан. — Хонор легкомысленно махнула рукой в сторону переднего экрана визуального наблюдения. — Туда, самый полный.

— Есть, мэм.

Она прошлась по краю бассейна, выстукивая каблучками по плитке. Дождавшись, пока уйдут секретарь и прислуга, она повернулась ко мне и произнесла: — Взгляни на небо.

КЕВ «Бесстрашный» рванул вперед, мгновенно ускорившись до пятисот трех стандартных g.

* * *

Наступление началось, и на этот раз с несколько неожиданной стороны.

Только пятьдесят лет постоянной работы над собой позволили д\'Орвилю прекратить извержение проклятий, когда компьютеры разрешили тактическому монитору капитанского пульта включиться снова. Переговорные системы все еще были заблокированы, но, по крайней мере, адмирал мог наблюдать за происходящим. И ему от этого ничуть не полегчало. Легкий крейсер, «убивший» его флагман одним бортовым залпом, со все увеличивающейся скоростью удирал курсом, прямо противоположным направлению движения его флота. Паршивцу пришлось пройти сквозь сектор обстрела всей стены, но импеллеры наглеца сделали этот, казалось бы самоубийственный, маневр издевательством над отчаянными усилиями лучших канониров. Даже легкие корабли не могли и надеяться поймать его. Они не успеют развить достаточное ускорение после маневра. Адмирал почти слышал ликующее улюлюканье вражеского капитана, уносящегося все дальше и дальше.

— Взгляни на небо, оно полно звезд. Но ведь на самом деле они удалены друг от друга на бесконечные расстояния, они одиноки. Звездное небо — это своего рода обман, уловка, понимаешь?

— Ты был прав, Джордж, — сказал он Льюису, изо всех сил стараясь не сорваться на крик. — Соня действительно что-то задумала.

— Да, сэр, — тихо ответил Льюис. Он поднялся с места, встал за плечом адмирала и воззрился на единственный работающий экран. — А вон и остальные, — вздохнул он, и д\'Орвиль поморщился, когда начштаба показал основные силы Хэмпхилл.

Я не знаю, как это можно понимать. Но ее слова возымели некоторый эффект. Чем непонятнее, тем больше завлекает. В такие моменты, как этот, Моэко являла собой целый мир. Нет, она вовсе не воображает, это на самом деле так. Поверхность воды в бассейне, ветерок, трепещущие листья деревьев, жужжание ночных насекомых вдали, луна, выглядывающая в просветы облаков — все это образовывало задний план, а на переднем, в самом центре находилась Моэко. А я, я скатился на самый низ этой иерархической системы, на тысячи лет эволюции. Презренная рептилия, ничтожное насекомое…

Боевая стена Защищающихся перестраивалась. Они перешли от частичного торможения к максимальному, и весь их строй сместился. Новый курс Защищающихся пересекался с курсом Атакующих под острым углом, и расстояние между противниками стремительно сокращалось. Дистанция все еще не позволяла Соне достичь идеального пересечения и ударить всей бортовой мощью прямо в зубы преследователям, способным ответить только носовыми орудиями, но явно спланированный заранее маневр, вкупе с неразберихой в командовании, позволил ее авангарду сконцентрировать огонь на ведущих кораблях противника. Бортовые залпы Защитников вгрызлись в гравистены, и, хотя угол атаки продолжал оставаться острым, он все равно позволял посылать ракеты внутрь импеллерных клиньев. Многие снаряды останавливала противоракетная защита, но отвратительные яркие коды боевых повреждений то и дело перекрывали светлые точки кораблей Атакующих, по мере того как дальнобойный огонь вспарывал эти сладкие, незащищенные цели.

Адмирал д\'Орвиль стиснул кулаки, затем вздохнул и с ледяной улыбкой заставил себя откинуться на спинку кресла. С Соней теперь несколько месяцев невозможно будет общаться, и он едва ли мог винить ее. Прежде чем несколько смешавшийся плотный строй распутается и изменит курс, они потеряют еще некоторое количество кораблей, но их и так повреждено достаточно, чтобы сравнять шансы… и кто знает, когда нагрянет эта «отдельная эскадра»?

— А дурианы, рыболовство, все это было ложью, не так ли?

Происходящее выглядит очень нехарактерно для Сони, но, безусловно, эффективно. Себастьян д\'Орвиль взял на заметку: точно выяснить личность командира крейсера. На капитана, сумевшего выполнить этот маленький маневр, стоило обратить внимание, и адмирал собирался сообщить ему об этом лично.

Если, конечно, он сможет сдержаться и не придушит подлого ублюдка до того, как поздравит его.

Низведя меня до уровня незначительного червячка, она слово в слово напомнила мне мои же выдумки. Это ее обычная манера, но я уже не сопротивлялся.

Глава 4

— Моэко, знаешь ли, я увлекся охотой. Я не могу забыть джунгли.

Хонор никогда не могла понять, как напиток с таким изумительным запахом может быть столь ужасен на вкус. Богатый аромат кофе заполнял все тесное пространство центрального поста, однако у локтя капитана стюард первого класса МакГиннес поставил чашку с горячим какао. Уж не мутировали ли мантикорские кофейные деревья в новой для них среде? Подобные вещи уже случались, но, учитывая потрясающий энтузиазм, с которым большинство офицеров КФМ поглощали ужасное пойло, называемое «кофе», разгадка заключалась в чем-то другом.

Однако сегодня никто особого удовольствия не выказывал. Всеобщее ликование, охватившее экипаж крейсера после «уничтожения» д\'Орвилевского флагмана, давным-давно сошло на нет.

Я стал говорить нечто лишенное всякого смысла. Я был похож на человека, которого пытают электрошокером, на куклу с бессмысленно идиотской улыбкой на лице. Главную роль играла Моэко, я же был лишь статистом.

Харрингтон подавила вздох и с ничего не выражающим лицом отпила какао. С первой частью задания в давешних маневрах их флот справился гораздо лучше ожидаемого, но — будто в качестве компенсации — последующие задачи все больше и больше напоминали оживший кошмар. Как она и предполагала, д\'Орвиль и капитаны его эскадры вполне оценили эффективность «Бесстрашного» и приняли все необходимые меры. Более того, они, похоже, затаили личную обиду на ее крейсер. Еще бы! Хэмпхилловские дредноуты отдельного эскадрона заставили уцелевших Атакующих позорно отступить. Потери д\'Орвиля составили сорок два процента.

И что бы там ни говорил Зеленый адмирал о своем восхищении, д\'Орвилевские капитаны завели привычку охотиться за Хонор. Как еще можно было взять к ногтю «Бесстрашный», если не победой в учениях! В четырнадцати «боях» легкий крейсер «уничтожили» тринадцать раз, и только дважды, если не считать «Короля Роджера», ему удалось прихватить врага с собой.

Моэко взяла стакан с виски. В прежние времена она бы его выпила и затем обвила бы руками мою шею со словами: «Ну же, давай…» Но на этот раз она поступила по-другому, а именно — швырнула стакан в бассейн. Улыбаясь при этом. Потом бросила на меня ненавидящий взгляд, который означал: «Ты даже не заслуживаешь жизни», вырвалась из моих рук и выбежала из дома. Надо было догнать ее. Сценарий знала она, а не я. И если она будет обращаться со мной как с червяком, я должен оставаться с нею, пока она не получит то, что хочет.

На корабле царило уныние. Служить постоянной мишенью — занятие изматывающее. Придирки адмирала Хэмпхилл только ухудшали дело. Леди Соню злил провал ее идеи с секретным оружием, а следовательно и тщетность надежды на ускоренное продвижение по службе. Поздравительные послания командиру «Бесстрашного» сменились раздраженными, угрожающими… и даже хуже. Быть может, Красный адмирал и понимала, что в происходящем следует винить отнюдь не капитана Харрингтон, но подобное понимание явно не делало ее доброжелательнее.

Экипаж «Бесстрашного» также не испытывал к новому шкиперу особенно теплых чувств. Их уважение к ее первоначальному успеху переросло в неприязнь, а гордость и за себя, и за свой корабль изрядно подрассеялась. Оказаться «убитыми» столько раз — на кого угодно подействовало бы угнетающе, но личный состав Атакующих, демонстрируя неприкрытое злорадство в промежутках между учениями, постоянно добавлял им горечи. Потеря экипажем уверенности в себе — при любых обстоятельствах достаточно скверное явление, но для корабля с новым капитаном это могло обернуться катастрофой. Офицеры и рядовые все больше склонялись к мнению, что их командир вовсе не блистал талантом в тот первый день и удача объяснялась чистым везением, а не воинским мастерством. Все опасались, что в один прекрасный день с таким руководством окажутся в реальной боевой ситуации и будут поголовно спущены в сортир.

— А ты неплохо выглядишь!

Харрингтон все прекрасно понимала. На их месте она, наверное, думала бы так же… Но если они считали себя несчастными, то могли бы задуматься, каково в такой ситуации капитану.

— Итак, леди и джентльмены…

Чашка из-под какао вернулась на блюдце, кофейные чашки последовали ее примеру. Офицеры настороженно уставились на своего командира.

Я ехал рядом и все просил ее сесть в машину, а Моэко в ответ только шпильки отпускала. Но наконец она села и стала мурлыкать себе под нос что-то по-японски. Мне показалось, что она немного не в себе. И не из-за того, что она встретила меня, скорее, это началось у нее уже давно. Когда я спросил ее, в каком отеле она остановилась, Моэко ответила: «В «Раффлз»», как будто это должно было быть известно мне заранее. До этого с ней такого не случалось.

Хонор ввела в обычай регулярные собрания старшего состава. Многие капитаны предпочитали сбрасывать подобную деятельность на плечи первых помощников, поскольку именно в обязанности старпома входило обеспечивать гладкую работу корабля. Однако капитан Харрингтон считала нужным получать регулярные отчеты напрямую. Конечно, это требовало и некоторых дополнительных усилий, чтобы избежать впечатления, будто она подкапывается под традиционную власть собственного старпома. Но ей казалось, что корабельные офицеры в целом работают друг с другом (и со своим начальством) более эффективно, если имеют возможность озвучить свои проблемы, достижения и обсудить нужды вверенных им подразделений с самим капитаном. Подобная система прекрасно служила ей на «Ястребином Крыле», где воодушевленное сотрудничество комсостава внесло немалый вклад в успехи эсминца. Однако в случае «Бесстрашного» она не работала. Новые подчиненные Хонор боялись, что она свалит на них ответственность за неудачи их корабля, и не проявляли заинтересованности в совместном мозговом штурме.

Теперь Харрингтон в деревянных позах и застывших выражениях лиц видела собственное поражение. Лейтенант Вебстер, офицер связи, нес вахту, все остальные присутствовали… по крайней мере, физически.

В холле отеля она перебросилась парой слов с симпатичным юношей. Не знаю, как давно она прилетела в Сингапур, но если этот парень все время ее сопровождал, я готов снять перед ним шляпу. Вообще-то никто не в состоянии выдержать Моэко дольше пяти минут.

Лейтенант-коммандер МакКеон восседал за дальним концом стола, напряженный, с каменным лицом: загадка, скрывающая некую внутреннюю проблему, простирающуюся далеко за пределы несчастного итога маневров. Лейтенант-коммандер Сантос, старший механик — выше ее по должности был только МакКеон, — сидела по правую руку от него, тупо уставившись в пустой экран своего блокнота, словно отгородившись от остального конференц-зала. Лейтенант Стромболи, астрогатор, полный чернобровый здоровяк, съежился на своем стуле как ребенок, боящийся, что ему попадет.

Франтоватый, стройный лейтенант Веницелос, занимавший стул напротив него, с показным смирением и расфокусированным взглядом ожидал начала дискуссии. Смирение, однако, имело оттенок бравады, почти дерзости, как будто тактик полагал, что капитан собирается обвинить в неудачных действиях «Бесстрашного» именно его, — и боялся, что она это сделает.

Войдя в номер, я замер от неожиданности. Он был полон орхидеями. Это действительно было странно. Конечно, Моэко необыкновенная женщина, она таит в себе настоящее безумие, но это никогда еще не проявлялось вовне. Иными словами, у нее могла появиться идея забить комнату цветами, она могла выразить ее на словах, но претворить в жизнь? Может быть, у нее давно нет ролей? И ее талант пожирает ее изнутри?

Капитан Никос Пападаполус сидел рядом со Стромболи, педантично аккуратный в своей черной с зеленым форме Королевской морской пехоты Мантикоры. В отличие от остальных, он, казалось, сохранял спокойствие, хотя и выглядел загадочно отстраненным. Морская пехота всегда оставалась на борту корабля чем-то слегка посторонним. Она не принадлежала Флоту и отдавала себе в этом отчет. И в отличие от флотского персонала, морпехам Пападаполуса не в чем было себя упрекнуть. Они летели туда, куда летел корабль, и делали то, что им говорили. Если избалованные флотские в чем-то дали маху, это их забота, а не армейцев.

Корабельный медик, коммандер Луа Сушон, разместилась напротив Пападаполуса. Харрингтон приходилось делать над собой усилие, чтобы гасить возникшую к ней неприязнь. Родители Хонор оба работали врачами, причем отец достиг чина Сушон перед тем, как вышел в отставку. С другой стороны, Луа держала себя еще отчужденнее, чем командир морпехов. Медики были специалистами, а не линейными офицерами в цепочке командования, и узколицая, всегда всем недовольная Сушон, похоже, совершенно не интересовалась ничем, кроме своего изолятора и медпункта. Что еще хуже — она, казалось, рассматривала свою ответственность за здоровье экипажа как некую досадную помеху в спокойном течении жизни, а подобного Хонор не простила бы ни одному врачу.

— А вот и я! — сказала Моэко, обращаясь к потолочному вентилятору.

Взгляд скользнул мимо Сушон к двум офицерам, сидевшим слева от МакКеона. Лейтенанту Ариэлле Блендинг, офицеру снабжения, видимо, казалось, что капитан сейчас на нее прыгнет. Между тем ее подразделение работало безупречно. Блендинг представляла собой миниатюрную женщину с приятным овальным лицом, светлыми волосами и глазами, непрестанно бегавшими туда-сюда, словно у мышки, пытающейся уследить за слишком большим количеством котов одновременно.

Лейтенанта Мерседес Брайэм как будто нарочно поместили возле Блендинг, чтобы подчеркнуть контраст между ними. Блендинг, молодая и красивая, — и Брайэм, возрастом почти сравнявшаяся с матерью Хонор, с темной, словно обветренной кожей. Она занимала на «Бесстрашном» должность парусного мастера, и ее, похоже, не заботила та стремительность, с которой отмирала ее профессия. Мерседес, никогда не привлекавшая достаточно внимания, не сумела за столько лет выслуги подняться выше лейтенанта, но ее спокойное, живое лицо, как правило, излучало тихую уверенность. И если она и хранила такой же замкнутый вид, как и все остальные, то, по крайней мере, явно не боялась своего капитана. Уже кое-что.

Я никогда раньше не мог предвидеть, в чем именно выразится ее безумие. Моэко легко могла разговаривать с зеркалом, со столом, телефоном или подсвечником… но здороваться с вентилятором — что может быть неестественнее? Разумеется, Моэко как никто другой видит разницу между естественным и неестественным. Обычно она говорила мне: «Естественного не существует. Назови мне хоть одну деталь в человеческих отношениях, которая была бы от природы». Но теперь в ней появилось что-то новое, то, что она уже не могла контролировать. Но от чего это, я не мог понять. Может, это был ее актерский талант, который не имел возможности быть как-то выражен. Может, дело было в юном гиде с красивым и благородным лицом, явно неглупом пареньке, а может, у нее случился гормональный сдвиг из-за препаратов для похудения? Во всяком случае, Моэко выглядела немного пополневшей.

Хонор едва не потребовала от присутствующих проявить хоть немного мужества. Это, конечно, нисколько бы не помогло, а только убедило комсостав в оправданности своих опасений. Харрингтон прекрасно знала, откуда взялась их глухая оборона. Очень многие капитаны имели привычку срывать разочарование на личном составе, и офицеры ожидали от своего командира чего-нибудь в этом роде. В конце концов, кто-то должен быть во всем виноват. Хонор на время собраний даже стала оставлять Нимица в каюте. Древесные коты слишком чувствительны к эмоциям, и она опасалась подвергать своего зверя чрезмерным испытаниям.

— В каком состоянии наш запрос на пополнение запасов, старпом?

Первый помощник, бросив взгляд на Блендинг, выпрямился на стуле.

— Познакомься, это Давид, единственное живое существо в этой комнате.

— Мы получили разрешение взять довольствие в понедельник, начиная с двенадцати тридцати, мэм, — ответил он твердо.

Слишком твердо. МакКеон свел личные контакты с Хонор к абсолютному минимуму, воздвигнув барьер, сквозь который она не видела возможности пробиться. Он был деловит, расторопен и явно компетентен… и ни намека на взаимопонимание между ним и капитаном.

Меня снова охватил страх. Где-то я уже все это видел. Неужели она знает про меня все — о чем я думаю, мечтаю? Может ли она предвидеть, что произойдет? Я задрожал, мне показалось, что за плечом Моэко возник призрак Сомерсета Моэма.

Харрингтон подавила рык. Предполагалось, что старпом служит мостом между командиром корабля и командой, являясь вторым «я» шкипера и управляющим, равно как и вторым человеком на судне. МакКеон таковым не являлся. Честь офицера не позволяла ему инициировать какое бы то ни было открытое обсуждение провалов «Бесстрашного» или самого капитана, но и без того молчание личного состава говорило о многом. Молчание самого МакКеона, еще более выразительное, чем у остальных, немало способствовало не только изоляции Хонор от офицеров, но и увеличению пропасти между ней и остальным экипажем.

— Как насчет дополнительных станин для ракет? — Капитан в который раз пыталась пробиться сквозь холодную официальность.

— Я не хочу, чтобы ты уходил! — закричала она, как кричат героини трагедий, вскочив с плетеного кресла и швырнув мне в лицо цветок орхидеи.

— Ничего, мэм, — МакКеон набил краткую памятку себе в блокнот. — Я снова справлюсь у снабженцев.

— Спасибо. — Хонор удалось не вздохнуть. Вместо этого она обратилась к Доминике Сантос. — Доложите о доработке гравикопья, коммандер. — Ровный, спокойный голос скрывал подступающее отчаяние.

Я открыл дверь. По галерее веяло холодом. Изможденного вида человек сидел на столе. Это был журналист, специалист по Юго-Восточной Азии, который жил в отеле уже в течение года. Местная пресса писала о нем как о клиенте высшего разряда, говорили, что он собирается прожить здесь достаточно долго, чтобы собрать материалы и написать о самом отеле и о литераторах, которые останавливались тут. Кажется, он был пьян — руки его болтались как веревки, рубашка была в пятнах от пота, слюны и вина, рядом валялись его разбитые очки. Ветерок переворачивал страницы книги то ли по биологии, то ли по математике (во всяком случае она была толще телефонного справочника). Я подумал, что такую сцену вполне могла приготовить для меня и Моэко. Она никогда не выражалась так прямо: «Я не хочу, чтобы ты уходил!» Возможно, это было предупреждение: стоит ей пожелать, и мир вокруг изменится до неузнаваемости.

— Думаю, к концу вахты заменим конвергенционные контуры и подготовимся к проверке в реальном времени, мэм. — Сантос включила собственный блокнот и принялась изучать экран, не поднимая глаз на командира. — После нам надо…

Алистер МакКеон пытался слушать отчет Сантос, но на самом деле внимание его занимало совсем другое.

Он смотрел на профиль Хонор, и тяжелая, неотступная обида жгла его душу, словно кислотой. Капитан держалась как всегда спокойно и собранно, говорила и слушала вежливо, от чего его злость на нее только усиливалась. Лейтенант-коммандер сам имел тактическое образование. Он доподлинно знал, насколько невыполнимое задание получила Харрингтон, но все же не мог избавиться от мучительной мысли, что управился бы с ним лучше своего командира. И уж во всяком случае не хуже. Старпом почувствовал, как начинает виновато краснеть.

— Не оставляй меня одну, я больше не хочу быть одна! Моэко всегда казалась мне кем-то вроде ведьмы. Брошенная

Черт, да что же с ним такое?! Он вроде бы профессиональный флотский офицер, а не какой-нибудь завистливый школьник! Его работа — поддерживать капитана, проводить ее идеи в жизнь, а не злорадствовать, когда они не срабатывают. Чувство стыда за неспособность перешагнуть через собственные эмоции только усиливало их.

Сантос закончила доклад, и Харрингтон с неизменной вежливостью обратилась к лейтенанту Веницелосу. По традиции возглавлять мероприятие должна была вовсе не она, а старший помощник. Именно ему следовало поднимать вопросы, обращать на них внимание капитана и незаметно укреплять ее авторитет. А он избегал этой обязанности и в глубине души понимал, что все глубже загоняет себя в угол. Привычка не позволяла ему вновь возложить на себя ведение собрания, а поскольку Харрингтон убедилась в бесполезности старпома, она вряд ли даст ему шанс доказать обратное.

Алистер МакКеон знал, чем кончаются такие вещи. Одному из них придется уйти, и это будет не капитан, признался он себе с убийственной честностью.

ею фраза была слишком примитивной для нее, и я подумала, что ее выкрикнул некто спрятавшийся в теле актрисы.

Старпом снова окинул взглядом центральный пост и ощутил приступ паники. Он мог потерять все. Он знал, что ему не суждено командовать «Бесстрашным», но собственными действиями — или бездействием — едва не лишил себя даже нынешнего положения. Однако впервые за всю карьеру чувства долга оказалось недостаточно. Несмотря на все старания, МакКеону не удавалось преодолеть обиду и вытекающую из нее неприязнь.

Алистер поймал себя на внезапном ужасном желании сознаться в своих чувствах и промахах капитану. Умолить ее помочь ему найти путь сквозь них. Каким-то образом лейтенант-коммандер знал: в темно-карих глазах отразится понимание, в спокойном сопрано не прозвучит и нотки презрения.

— Ради тебя я бросила все!

И именно это, разумеется, делало признание невозможным. МакКеон не мог пойти на окончательную капитуляцию, признать заслуженное Харрингтон и недостижимое для него право командовать крейсером.

Старпом стиснул зубы и молча гладил крышку своего блокнота.

Ты ничего не можешь оставить. А бросить все — в принципе невозможно.



В капитанской каюте прозвенел сигнал, и Хонор нажала кнопку своего кома.

— Связь, мэм, — невозмутимо объявил дежурный морской пехотинец, и она почувствовала, как приподнялась бровь.

— Весь мир вращается вокруг тебя!

— Войдите.

Люк с шипением отворился, на пороге появился лейтенант Сэмюэль Хьюстон Вебстер.

Я слегка приобнял ее, Моэко неловко ткнулась головой мне в плечо.

Пока долговязый офицер шел к указанному капитаном стулу, Нимиц, усевшись на задние лапы, издал приветственное «мя-ав». Как всегда, кот служил точным барометром чувств хозяйки. Харрингтон всегда презирала командиров, выделявших среди подчиненных им офицеров любимчиков, но если бы она сама позволила себе подобное, ее выбор непременно пал бы на Вебстера.

Из всех офицеров «Бесстрашного» связист оказался самым веселым и наименее подозрительным по отношению к капитану. Или, подумала Хонор с кислой иронией, лейтенанта просто меньше всех заботила причитающаяся ему лично порция адмиральского гнева. Молодой, чрезмерно высокий рыжеголовый субъект, на чьих костях, казалось, недоставало мяса, был докой в своем деле и приходился четвероюродным братом герцогу Нового Техаса. Хонор часто ощущала неловкость при общении с подчиненными, спустившимися со столь головокружительных аристократических высот, но рядом с Вебстером никто не мог чувствовать себя смущенным. Харрингтон чуть заметно улыбнулась ему, когда тот садился.

— Спасибо тебе за орхидеи, их тут так много. Мне, знаешь ли, приятно.

К ее удивлению, лейтенант не ответил на улыбку. И вообще, его приветливое лицо имело совершенно несчастное выражение. На стол перед капитаном легла электронная папка с сообщением.

— Мы только что получили депешу из Адмиралтейства, мэм. Приказ о переводе на новую станцию.

— Эй, Моэко!

Нечто в голосе Вебстера и тот факт, что он принес сообщение лично, а не передал его через интерком или не прислал с вестовым, наполнило Хонор предчувствием надвигающихся неприятностей. Она заставила себя изобразить спокойный интерес, но, просматривая короткую, скупую директиву, все-таки закусила губу.

Станция «Василиск». Боже, она знала, что Кошмариха намерена засунуть ее в дыру, но не представляла, насколько глубокую!

Да что с ней происходит?! Она стала другой…

— Понятно… — Харрингтон отложила папку, откинулась на стуле и чисто механически принялась поглаживать Нимица, легко вспрыгнувшего к ней на плечо и, будто в защитном жесте, обернувшего свой пушистый хвост вокруг ее шеи.

— Мне хотелось бы в джунгли…

Вебстер хранил молчание.

— Ну, — Хонор глубоко вдохнула, — по крайней мере, мы знаем куда. — Она прижала большой палец к сканеру папки, официально принимая новое назначение, затем вручила ее лейтенанту. — Отнесите, пожалуйста, коммандеру МакКеону. И передайте, что я буду очень признательна, если они с лейтенантом Стромболи и лейтенантом Брайэм соберутся, проверят и скорректируют карты Василиска.

— Есть, мэм.

В джунгли? Увидеть дикие орхидеи? Но Моэко не была такой уж сентиментальной. Вероятно, она хочет покончить со всем этим. Бежать от всего она больше не может.

Офицер связи поднялся, отдал честь и вышел. Люк закрылся за ним, и Хонор зажмурилась.

Пикет на станции Василиск был боевым постом лишь номинально.

В Малайзии, в двух часах езды к северу от Куала-Лумпур еще сохранились настоящие джунгли. Непроходимые девственные тропические леса, где деревья растут так густо, что между стволами невозможно просунуть руку. Сюда не суется ни полиция, ни даже армия, живут же только местные племена, которые промышляют охотой с сарбаканом (Бамбуковое духовое ружье), и повстанцы, поддерживаемые правительством Вьетнама. Там, где лес сменяет холмистая равнина, можно встретить тигров. Как считается, их осталось всего восемьсот особей. И если они еще не вымерли полностью (всего в ста пятидесяти километрах от столицы!), то исключительно благодаря тому, что местность изобилует дикими кабанами, составляющими основу тигриного рациона.

Харрингтон вскочила и принялась мерить шагами каюту, баюкая на руках Нимица. Тот заурчал у нее на груди, но на сей раз даже его усилия не могли вытащить спутницу из черной депрессии.

Разве мало ей офицеров, которые ее боятся, старпома, к которому найти подход не легче, чем к ледяному сфинксу, и экипажа, винящего своего капитана во всех неудачах? Теперь ссылка. Забвение.

Припомнив, как счастлива и горда она была в тот день, когда приняла командование, Хонор ощутила выступившие на глазах слезы. Радостное предвкушение сделалось нереальным и недостижимым даже в памяти, и ей хотелось плакать.

Она остановилась, глубоко вздохнула, последний раз погладила кота и пересадила его на плечо. Хорошо. Начальство убирает с глаз долой «Бесстрашный» вместе с его капитаном — ведь они оба огорчили адмирала Хэмпхилл! С этим ничего не поделать. Придется проглотить пилюлю, пусть и незаслуженную. Ей следует наилучшим образом справиться с новой задачей. И пусть станция сделалась отстойником КФМ, своей важности она не утратила.

Стараясь не думать о реакции экипажа на новое назначение, Хонор вернулась к своему пульту и вызвала на монитор данные по Василиску. Угодить на станцию — вовсе не означало окончательно погубить карьеру. Система представляла собой большую и постоянно растущую экономическую ценность для Королевства, не говоря уже о военно-стратегическом значении. Она также являлась единственным территориальным владением Мантикоры за пределами ее собственной звездной системы.

Королевство Мантикора представляло собой систему двойной звезды классов G0/G2, в своем роде уникальную в исследованной галактике. Она обладала сразу тремя планетами земного типа: Мантикорой, Сфинксом и Грифоном. При таком количестве пригодного для жизни пространства Королевство исторически не испытывало особой потребности расширяться в другие системы — чем и не занималось пять земных столетий.

Оно бы и сейчас не стало, если бы не давление Мантикорской туннельной Сети и хевенитской угрозы.

Хонор слегка покачалась на стуле, прислушалась к ставшему менее тревожным урчанию Нимица и поджала губы.

Мантикорский Узел Сети, в свою очередь не менее уникальный, нежели сама система, имел шесть терминалов. Ни одна известная Сеть не могла похвастаться таким их количеством, а астрофизики утверждали, что есть еще как минимум один неоткрытый.

Сеть в немалой степени объясняла богатство Королевства. Относительная скорость при полете через гиперпространство, доступная любым торговым судам, в тысячу двести раз превышала световую — но даже при такой очевидной быстроте на путешествие с Мантикоры до Старой Земли потребуется несколько месяцев; с другой стороны, сетевой терминал «Беовульф» доставляет корабль на Сигму Дракона, расположенную чуть больше чем в сорока световых годах от Солнца, вообще за неизмеримо малый промежуток времени.

Коммерческие преимущества очевидны, и разбросанные в пространстве терминалы Сети, словно магниты, притягивают коммерсантов. Все торговые пути проходят через центральный узел, а следовательно, через пространство Мантикоры, ставшей перевалочным пунктом для сотен других миров. Транзитные пошлины в Королевстве — самые низкие в Галактике, но прибыль от них все равно гигантская.

Однако неумолимые законы логистики одновременно превращали Сеть в угрозу. Там, где способны пройти мультимегатонные грузовые суда, пройдут и супердредноуты, а экономическая выгода вполне достаточна, чтобы привлечь внимание жадных соседей. Жадных и сильных.

У мантикорцев довольно долго не было причин беспокоиться по этому поводу. Но причины все-таки появились. После почти двух веков бесплодных попыток укрепить разваливающуюся экономику Народная Республика Хевен пришла к выводу, что у нее остался единственный выход: сделаться завоевателем. Ей требовались ресурсы для поддержания привычного образа жизни. Народный Флот Республики за последние пять десятилетий вполне доказал свою состоятельность. Хевениты уже двадцать лет контролировали звезду Тревора — один из терминалов Сети — и, вне всякого сомнения, не собирались останавливаться на достигнутом.

Особенно, подумала Хонор, они желали бы заполучить Центральный Узел, поскольку без него остальные терминалы имели весьма ограниченную полезность.

В качестве меры предосторожности Королевство аннексировало систему звезды класса G5 Василиск. Поскольку в системе была лишь одна пригодная для жизни планета, это весьма усложняло задачу. Планету, еще до пришельцев-людей, населяла разумная раса. Либералы приходили в ужас при упоминании об «оккупации» аборигенов, а прогрессисты, со своей стороны, возражали против аннексии, поскольку уже тогда понимали, что Хевен однажды обратит свои взоры к Силезской конфедерации, и путь их лежит прямо через Василиск. Они опасались, как бы хевениты не сочли действия мантикорцев провокацией, а вся их внешняя Политика сводилась к попыткам подкупить руководство Народной Республики, а не раздражать его. Что до Ассоциации консерваторов, то все, что угрожало вовлечь их в галактические дела за пределами безопасных границ системы, непременно подлежало анафеме.

Василиск сделался яблоком жестокого раздора между основными политическими партиями. Несмотря на широкую поддержку Палаты общин, в том числе и своих верных сторонников либералов, центристам и роялистам с трудом удалось протащить аннексию через Палату лордов. При этом правительство ввело массу ограничений. По одному из них (по мнению Хонор, невероятно глупому), на Василиске запрещалось возводить постоянные военные укрепления и флотские базы, а мобильные единицы разрешалось содержать лишь в минимальном количестве. В сложившихся обстоятельствах, особенно учитывая растущий скачками объем перевозок через вновь открывшийся терминал, следовало ожидать, что отправлять будут самых лучших. Однако с приходом сэра Эдварда Яначека на пост Первого лорда Адмиралтейства все получилось строго наоборот.

Яначек, к сожалению, был далеко не единственным из тех, кто недооценивал значение Василиска, но его предшественники, по крайней мере, основывали свое решение не только на личных интригах. Они рассматривали пикет как аванпост — этаких впередсмотрящих, чье уничтожение станет сигналом для основного флота. Если Правительство не позволяет разместить силы, достаточные для удержания системы, зачем жертвовать большим количеством кораблей только лишь ради чести флага?

Первый Лорд Адмиралтейства пошел еще дальше. Он сократил гарнизон Василиска даже ниже оговоренного уровня, поскольку видел в нем угрозу и обузу, а не ключевой пост. Будь его воля, Яначек просто игнорировал бы систему вообще, а поскольку на это он все-таки не имел права, то, по крайней мере, пресек отправку на станцию кораблей, имевших хоть малейшую ценность. Таким образом, станция «Василиск» превратилась для Королевского Флота Мантикоры в место отбывания наказания. Свалку. Сюда посылали самых некомпетентных и тех, кто навлек на себя неудовольствие Их лордств.

Вроде капитана Хонор Харрингтон и экипажа КЕВ «Бесстрашный».

Глава 5

Пройдя внутренний периметр защитных сооружений терминала, КЕВ «Бесстрашный» гладко затормозил перед стыковочным терминалом. За их спиной бледно светили основное и сопутствующее солнца системы Мантикоры, G0 и G2, уменьшившиеся до размеров самых обычных звезд, поскольку Узел лежал почти в семи световых часах от них.

Посторонний, оказавшись в центральном посту «Бесстрашного», мог и не распознать атмосферу уныния, охватившую корабль. Но посторонний, подумала Хонор, машинально почесывая Нимицу подбородок, не жил с экипажем неделями. Не впитывал унизительную обреченность, вызванную приговором к станции «Василиск». Не наблюдал, как люди все глубже забиваются в свои раковины, пока выполняемые ими обязанности не становятся единственной ниточкой, связывающей их с капитаном.

Харрингтон откинулась на спинку кресла и уставилась на тактический монитор. На нем отображался предполагаемый вектор «Бесстрашного», обрывающийся ровно в половине световой секунды за порогом исходящего окна терминала. Зеленая бусина легкого крейсера плавно скользила вдоль по тонкой линии, прокладывая курс через ряды циклопических защитных сооружений, и даже в своем унынии Хонор ощутила знакомый трепет перед огневой мощью, окружающей невидимые межзвездные ворота.

Самая маленькая крепость тянула на шестнадцать миллионов тонн, вдвое больше супердредноута, а соотношение военной мощи к массе у нее было гораздо выше, поскольку гипергенераторы и паруса Варшавской отсутствовали, и все полезное пространство использовалось для дополнительного размещения оружия.

Каждый форт, заключенный в «пузырь» из силовых барьеров, нес круглосуточную боевую вахту. Способа заранее известить о прибытии корабля по Сети на другой терминал еще не придумали, а поскольку никто не в состоянии оставаться бдительным вечно, внезапная атака, скажем, со стороны звезды Тревора очень даже не исключалась. Чтобы правильно отреагировать, защитники ведь должны еще сообразить, что перед ними агрессор, а не мирный торговец, а нападающий прибудет готовым к стрельбе, уже высматривая мишени для своих орудий.

По этой причине никто из проектировщиков оборонительных сооружений никогда не размещал их ближе чем в полумиллионе километров от терминала. Если предоставить враждебным силам возможность оказаться сразу в радиусе действия энергетического оружия, большинство укреплений погибнет, не успев сделать ни единого выстрела. С другой стороны, проходящему через сетевую станцию кораблю не разогнаться более чем на дюжину-другую километров в секунду — слишком мало для скоростной атаки. При достаточной удаленности фортов нападающим придется полагаться на ракеты, а даже снаряды на импеллерной тяге не могут достичь цели быстрее, чем за тридцать пять секунд. Таким образом, гарнизоны получают шанс привести цитадели в полную боевую готовность. На практике, подозревала Хонор, защитники, скорее всего, не успеют управиться в установленное время, и ракеты их опередят. Возможно, именно поэтому защитные системы фортов даже в мирное время, в отличие от наступательного оружия, оставались настроенными на перехват управления аварийными компьютерами.