Я хотела, страстно жаждала знать, собиралась ли Лекси оставить ребенка, как будто это и было ключом к разгадке всей истории. Наш запрет на аборты ничего не меняет, из года в год женщины длинной скорбной чередой отбывают паромом или самолетом в Англию, и не успеют их хватиться, как они уже дома. Никто на свете не скажет, как собиралась поступить Лекси, может статься, она и сама не определилась. Я уже готова была вылезти из постели, прошмыгнуть вниз, заглянуть еще раз в дневник – вдруг что-то пропустила? вдруг срок родов в декабре отмечен точкой? – нет, глупости, ничего там нет. И долго еще я сидела в темноте на постели, обхватив колени, вслушиваясь в шум дождя, и чувствовала, как батарейки впиваются в бок, в то самое место, где должна быть ножевая рана.

— Найди щель в изгороди между бревен, — велел ему Блейд. — Такую, чтобы оттуда были видны городские ворота и дорога. Сиди там, смотри. Если увидишь пятерых женщин — столько, сколько пальцев у тебя на руке, -разгляди их внимательно. Может быть, там будут Вайала и Трайя. Тогда беги ко мне. Понял?



Запомнился мне один вечер – кажется, в воскресенье. Ребята сдвинули мебель в гостиной, вооружились циклевочной машиной, запаслись мужеством и атаковали пол, а мы с Эбби, предоставив дело им, поднялись наверх в нежилую комнату, покопаться в запасах дяди Саймона. Я сидела на полу в ворохе тряпья и отбирала то, что не доела моль; Эбби разбирала гору жутких занавесок, бормоча: “В мусор, в мусор, в мусор… вот эти стоит простирнуть… в мусор, в мусор… Боже, кто додумался купить этот ужас?” Внизу гудел циклевщик, в доме кипела работа, точь-в-точь как в дежурке отдела убийств в рядовой будний день.

— Нуг-Ун смотреть самку Блейда, — заверил пленника сенар. — Нуг-Ун смотреть хорошо!

Он отошел. Блейд растянулся на земле и закрыл глаза. Странник лежал неподвижно, почти автоматически просчитывая варианты. Взбунтовать дикарей… или хотя бы выгнать их под стрелы бреггани… перебраться ночью через изгородь… интересно, жгут ли караульные факелы?.. соблазнить одну из лучниц… дождаться Трайи… но как она узнает, где его держат?

– Ух ты! – воскликнула вдруг Эбби и откинулась назад. – Глянь-ка!

Незаметно Блейд задремал. Сон его был прерван только один раз, под вечер, когда сенарам принесли еду. Снова послышались рев, визг и звуки глухих ударов, потом сквозь отверстие вверху двери протянулась лапа Нуга с небольшой глиняной чашкой.

И показала мне платье, зеленовато-голубое в белый горошек, с белым воротником и поясом, с рукавами-фонариками и широкой, летящей юбкой, как для свинга.

– Ого! – Я выпуталась из груды тряпок и подошла посмотреть. – Платье дядюшки Саймона?

— Блейд есть, пить, — произнес он. За чашкой последовал основательный ломоть хлеба. Странник впился в него зубами.

– Ему оно точно не по фигуре, но все равно заглянем на всякий случай в альбом. – Эбби рассматривала платье, держа его на вытянутой руке. – Примеришь? Молью не побито.

— Нуг-Ун хорошо смотрел? — спросил он, прожевав кусок.

– Лучше ты. Это ведь ты нашла.

— Да. Не видеть самки Блейда.

– Мне не по росту. Взгляни… – Эбби приложила к себе платье. – Это на высокую девушку. Пояс там, где у меня попа.

Возможно, Трайя собирается проникнуть в город ночью? В этом был свой смысл, если она придумает подходящую историю для стражей, что караулят у городских ворот.

Росту в Эбби было неполных метр шестьдесят, но я постоянно об этом забывала, мне она вовсе не казалась маленькой.

— Темно, — произнес сенар, — Нуг-Ун не видеть, кто идти по дороге.

– А мне узковато, – я приложила его к талии, – если и влезу, то в корсете. На мне оно лопнет.

— Что делают женщины с острыми палками? — спросил Блейд.

– Да ну, не лопнет! Ты похудела, пока в больнице лежала. – Эбби набросила платье мне на плечо. – Примерь.

— Жечь огонь. Ходить, смотреть.

Я пошла к себе переодеваться, и Эбби проводила меня озадаченным взглядом – видимо, Лекси ее не стеснялась, но ничего не поделаешь, пусть Эбби думает, что это я из-за повязки. Платье и вправду оказалось мне впору, хотя повязка чуть выпирает, но никто ничего не заподозрит. Я наскоро проверила, не торчит ли провод. Глянула в зеркало и увидела себя озорной, бесшабашной и дерзкой, готовой ко всему.

— Сколько их?

– Я же говорила! – воскликнула Эбби, когда я к ней вышла. Развернула меня к себе спиной, перевязала пояс, сделав пышнее бант. – Пойдем удивим ребят!

Он увидел в полумраке, как сморщилось лицо Нуга; арифметика не была его сильным местом.

Мы бросились вниз по лестнице с визгом: “Смотрите, что мы нашли!” – вихрем ворвались в гостиную, там нас поджидали парни, уже выключившие циклевочную машину.

— Меньше руки, — пробормотал он.

— Хорошо. Теперь спи. Утром, как встанет солнце, опять смотри на дорогу и ворога.

– Вы только посмотрите! – крикнул Джастин. – Наша маленькая мисс Джаз!

Блейд покончил с хлебом, напился и лег. Земля казалась холодной, и тут не было даже клочка соломы, но странник проспал до позднего утра. Пробудился он лишь услышав взволнованный голос Нуга. Сенар снова протягивал ему чашку, прикрытую ломтем хлеба.

– Прекрасно! – улыбнулся мне Дэниэл. – Просто идеально.

— Много самок выходить из города, — доложил он.

Раф сел за пианино, перекинув ногу через табурет, взял широкое, свободное арпеджио. И заиграл что-то чувственное, томное, с развальцем. Эбби засмеялась, подтянула мне бант на поясе, подошла к пианино и запела:

— Когда? — Блейд вскочил на ноги.

– От всех парней (их было немало) я, если честно, давно скучала…[18]

— Солнце встать, самки выходить. Больше, чем вчера. Три, пять… много раз! Долго! Сейчас тоже выходить.

— Похоже, что ты ведешь себя как полный идиот.

Эбби и раньше пела при мне, но тихонько, думая, что никто не слышит, а вот так – никогда. Что у нее был за голос, в наши дни такой редко услышишь – бархатное, чарующее контральто, будто из фильмов военных лет; голос из мира прокуренных ночных клубов, завитых локонов, алой помады и печальных саксофонов. Джастин отложил циклевочную машину, звонко щелкнул каблуками, поклонился:

— Ты, как всегда, любезна, Картофелька. Серьезно. — Он продолжает красться к пляжу, опираясь тростью о камень. От этого зрелища у меня кружится голова.

– Позвольте вас пригласить. – И протянул мне руку.

Покидают город небольшими группами, понял Блейд. Это означало, что Трайя с сестрами проникла в Брегу ночью. Когда же они пойдут обратно?

— Мейкон, ты можешь упасть, а у тебя и так достаточно травм, ты так не думаешь?

Секунду я колебалась. А что, если Лекси танцевать совсем не умела? Или, наоборот, умела, и меня выдаст неуклюжесть? А вдруг он прижмет меня слишком крепко и ему врежется в бок батарейка?.. Но танцевать я любила сколько себя помню, только давным-давно уже это дело забросила, забыла даже, когда танцевала в последний раз. Эбби подмигнула мне, ничуточки не сбившись, Раф сыграл озорную трель, я взяла Джастина за руку, и он вывел меня на середину комнаты.

Странник стиснул запястье Нуг-уна.

— К черту, завтра все равно снимают ботинок. Я просто немного прогуляюсь. Хочется подышать свежим воздухом.

— Слушай, приятель, моя женщина в городе. Иди к своей щели, наблюдай за дорогой. Увидишь ее, кричи.

— Сделай это завтра.

Танцор он был хороший, двигался плавно, кружил меня по комнате не спеша, уверенно; поскрипывал под ногами гладкий, темный, пыльный паркет. И танцевать я все-таки не разучилась – не спотыкалась, на ноги Джастину не наступала, двигалась с ним в такт ровно и грациозно и не оступилась бы, даже если бы захотела. В глазах рябит от солнца, Дэниэл, прислонившись к стене с куском наждачной бумаги в руке, улыбается, юбка у меня взлетает колоколом при каждом пируэте. Что ты творишь со мной, как вернуть покой, бьюсь я, но не могу понять… Пахнет лаком, в длинных лучах предвечернего света вьются опилки. Эбби застыла с раскрытой ладонью, запрокинув голову, изогнув шею, а песня льется сквозь пустые комнаты с облезлыми потолками, взмывает ввысь, к алому закатному небу.

Торцовая стена загона находилась в сорока шагах от дороги, а голос у Нуга был мощный.

— Я не упаду. — Его нога шатается, и он останавливается, бросая на меня обвиняющий взгляд, будто это я каким-то образом поспособствовала этому. — Если ты не пришла сказать, что разобралась в том, что мне давно известно, или что у тебя внезапно возникло желание прогуляться со мной по пляжу, то не мешай.

Я вспомнила вдруг, когда в последний раз так танцевала, – с Робом, на крыше пристройки под моим окном, вечером накануне нашей большой ссоры. Воспоминание почему-то не отозвалось во мне болью – ведь это так от меня далеко, я в голубом платье, как в непробиваемой броне, а эта грустная история приключилась давным-давно, с кем-то другим. Раф ускорил темп, а Эбби пританцовывала, щелкая пальцами: Я б спела ‘bello, bello’, или же ‘wunderbar’, любой язык хорош, когда на сердце пожар… Джастин ухватил меня покрепче за талию, поднял в воздух и закружил, и его раскрасневшееся, смеющееся лицо маячило совсем рядом. Голос Эбби звенел в просторной гулкой комнате и отзывался эхом, будто ей подпевали из каждого угла, и шаги наши тоже отдавались эхом, точно мы здесь не одни, точно дом созвал всех, кто здесь танцевал весенними вечерами за всю историю: светские красотки провожают на войну храбрых юношей, вальсируют пожилые пары, а мир их рушится, и новый мир стучится в двери, и все побиты жизнью, и все смеются и принимают нас в длинный ряд поколений.

— Перестань говорить загадками. Это раздражает.

— Перестань строить из себя дурочку, — возражает он. — Тебе это не идет.

— Что кричать? — деловито осведомился сенар.

— Почему бы тебе не перестать быть упрямым. — В узком пространстве я обхожу его, огибая край скалы, и спрыгиваю на ступеньку перед ним.

— Крикнешь: Нуг-Ун! Много раз! Пока она не повернет голову.

Мейкон произносит затяжное проклятие.

— Хорошо. Нуг-Ун! Хорошо! — дикарь казался польщенным.

— И ты еще меня называешь упрямым. Ты могла бы сейчас упасть.

9

— Потом иди сюда и ломай дверь. Все понял?

— Мне нужно было опередить тебя. — Я не знаю, как объяснить свои чувства, не походя при этом на курицу-наседку, но от одной лишь мысли, что он свалится с лестницы и еще больше покалечится — или, на дай бог, сломает свою чертову шею, — кровь стынет в жилах. Не то чтобы я думала, что он оценил бы мою заботу.

— Нуг-Ун понимать. Блейд выходить, убивать злых самок.

– Так-так-так, – сказал в тот вечер Фрэнк. – Помнишь, что за день сегодня?

— Там видно будет.

Странник снова растянулся на земле, размышляя о том, как обойтись без кровопролития. Хватит ли у Трайи ума провести всю операцию тихо? До городских ворот было недалеко, и если там заметят, что у загона случилось чтото неладное, возможны осложнения.

Я начисто забыла, мыслями я была в “Боярышнике”. После ужина Раф выудил из-за подкладки табурета для пианино растрепанный, пожелтевший песенник и всё играл довоенные мелодии, а наверху, в нежилой комнате, Эбби разбирала вещи и подпевала: Ах, Джонни, как ты можешь любить[19], Дэниэл и Джастин в кухне мыли посуду, и на вечернюю прогулку я вышла пританцовывая, в ушах звенел нежный, озорной, чувственный мотив. Я даже подумывала остаться дома, а Фрэнк, Сэм и тот, кто за мной ходит по пятам, обойдутся один вечер без меня. Все равно от сегодняшней прогулки пользы не будет. К вечеру набежали тучи, по общественному дождевику мелкими иголочками скреб дождь, фонарик во время разговора включать не хотелось, а в темноте я не видела дальше своего носа. Пусть хоть целая орда кровожадных маньяков устроит вокруг коттеджа пляски с ножами, все равно ничего не разглядеть.

Он следил, как луч солнца, падавший в дверное отверстие, медленно ползет по утрамбованному земляному полу. Свет становился ярче, затем, после полудня, начал тускнеть; дело шло к вечеру. С одной стороны, это было неплохо: ночь — верная союзница внезапной атаки и побега. С другой… Разглядит ли Нуг Вайалу в сумерках? Правда, он хорошо видел в темноте…

Мрак еще не успел сгуститься, когда вопль сенара развеял сомнения Блейда. Дикарь ревел, как пароходный гудок на Миссисипи; мощное «Нуг!» сменялось громоподобным ухающим «Ун!», и это оглушительное крещендо повторялось минуты три. Его не услышал бы только мертвый.

Над его головой словно собираются грозовые тучи.

– Если у тебя сегодня день рождения, – предположила я, – с подарком придется подождать.

К Вайале это не относилось, а к Трайе — тем более. Едва Нуг закончил реветь, как странник уловил шорохи, доносившиеся со стороны ворот и тихий звук шагов. Через миг перед ним возникла волосатая физиономия Нуг-Уна.

– Ха-ха-ха! Сегодня воскресенье, крошка! И, если не ошибаюсь, ты до сих пор в “Боярышнике”, живешь припеваючи. Один-ноль в нашу пользу, ты продержалась неделю и не попалась. Поздравляю, детектив. Вы приняты.

— Твоя самка подойти сюда, — сообщив сенар. — И вторая самка, сердитая, тоже, — так он называл Трайю.

— И почему же?

– Видимо, да, – ответила я.

— Они вдвоем?

Дни считать я давно уже бросила. Наверное, это добрый знак.

— Чтобы я могла смягчить твое падение, если ты свалишься.

— Нет. Много самок! Две руки! — Нуг продемонстрировал растопыренные пятерни.

– Итак… – продолжал Фрэнк. Слышно было, как он усаживается поудобнее, приглушает рацию, – значит, он дома, где бы ни был у него дом с тех пор, как Оливия его выставила. – Итоги первой недели.

Пожалуй, не стоило это говорить. Его лицо краснеет, губы дергаются, и он как будто лишился голоса. Но потом из меня вырываются эти слова:

Вероятно, Трайя выводит из города последнюю партию беглянок, понял Блейд и прислушался. У ворот разговаривали; он не мог уловить слов, но беседа, похоже, была мирной. Его сторонницы пытались выведать у охраны, кто здесь сидит и почему.

Я села на выступ стены, сосредоточилась. Это с виду Фрэнк добродушный весельчак, а на самом деле хватка у него железная, и он, как всякий начальник, требует отчетов, причем ясных, емких и сжатых.

— Из всех глупых, упрямых, безрассудных…

— Ну-ка, крикни еще раз, — велел Блейд Нуг-Уну, зажимая уши.

— Прекрати разглагольствовать. Это вредно для твоего давления. — Теперь я перед ним. Все хорошо. По крайней мере, мы можем безопасно добраться до песка.

– Неделя первая, – начала я. – Я внедрилась в дом Александры Мэдисон и на ее место учебы, и, видимо, успешно: никто ничего не заподозрил. Обыскала дом, насколько сумела, но пока не нашла ничего, что указало бы нам направление. – Так оно и было; дневник наверняка на что-то указывал, но на что, пока непонятно. – Подставлялась как могла – знакомым, оставаясь одна днем и по вечерам, и неизвестным, стараясь во время прогулок быть на виду. За все это время общались со мной только те, кто у нас и так на заметке, но все же не исключено, что на Лекси напал неизвестный, – возможно, он выжидает. Ко мне подходили с вопросами друзья Лекси, студенты, преподаватели, однако спрашивали в основном о здоровье; Бренда Грили чересчур интересовалась подробностями, но, по-моему, в силу своего характера. Ничья реакция на несчастный случай или на возвращение Лекси не вызвала подозрений. Друзья, похоже, скрывали от полиции, насколько они встревожены, что неудивительно. С посторонними они очень сдержанны.

Его ноздри раздуваются.

Сенар взревел. Почти сразу же ворота растворились, и в загон проскользнули две воительницы с натянутыми луками. Блейд смутно видел их в полумраке, где-то за спиной Нуг-Уна, почти перекрывавшего плечами узкое отверстие. Он заметил, как при виде бреггани остальные дикари с испугом шарахнулись в сторону.

– Сам убедился, – подтвердил Фрэнк. – А чутье тебе что подсказывает?

— Ты правда думаешь, что сможешь поймать меня? Делайла, я бы раздавил тебя, как виноградинку, если бы упал.

— Сейчас я уложу этого скота, — одна из лучниц прицелилась в Нуга.

Я поерзала, уселась поудобнее. Вопрос сложный, ведь я не собиралась рассказывать ему и Сэму ни о дневнике, ни о том, что за мной, кажется, следят.

— Я крепкая. Я могу удержать тебя.

— Но Идрана… — начала другая.

— Ты виноградинка, — повторяет он. — Сочная маленькая виноградинка.

– По-моему, чего-то здесь не хватает, – ответила я в конце концов. – Чего-то важного. То ли того самого незнакомца, то ли мотива, то ли… не знаю. Но нутром чую, не сегодня-завтра что-то важное всплывет. И кажется, вот-вот ухвачу, но…

— Ну вот, ты опять сравниваешь меня с едой.

— Ага. И однажды я как следует попробую тебя на вкус. А теперь шевели задницей. Я уже хочу сойти с этой лестницы.

— Что Идрана? Подумаешь… Одним скотом больше, одним меньше… А этот вопит слишком громко.

– Это как-то связано с друзьями? С колледжем? С ребенком? С Мэй-Рут?

Остаток пути он следит за моими шагами, будто это его миссия следить за тем, чтобы я не упала. Типичный мужчина. Когда мы наконец доходим до песка, я качаю головой.

— Ну вот и все, — говорю я, уперев руки в бока. — Ты благополучно спустился до пляжа. Теперь звони, когда решишь вернуться обратно, и я приду за тобой.

— Погодите! — донеслось от ворот, и странник, напрягая зрение, увидел Трайю. Ее окружала группа женщин в длинных темных плащах, оживленно беседовавших с дюжиной караульных. — Погодите! — снова сказала Трайя. -Дайте нам поглядеть на этого крикуна. А потом я сама берусь его прикончить, — она ловко вытянула из-под плаща меч.

– Не знаю, – ответила я. – Ей-богу, не знаю.

— Позвонить, когда я?.. О, ради всего святого. — Он проводит рукой по лицу, словно пытаясь сдержать гнев.

— Ломай дверь! — приказал Блейд сенару. Тот ухватил огромными лапищами замок и дернул; дверь сотряслась. Странник навалился на нее изнутри, прислушиваясь к долетавшим от ворот звукам — беседа там шла уже на повышенных тонах.

Это знак, что пора уходить.

Дверь затрещала, и одновременно Блейд услышал, как у ворот звякнули клинки. Стрела, свистнув над плечом НугУна, впилась в толстую доску. Замок протяжно заскрежетал.

Скрипнул диван – Фрэнк потянулся за чем-то; оказалось, за чашкой – слышно было, как отхлебнул.

— Что ж, буду ждать звонка.

— Нуг, берегись! — крикнул Блейд, грохнув кулаками по доскам. Внезапно он ощутил, что давление на дверь ослабло и, с захолонувшим сердцем, изо всей силы ударил ногой напротив замка. Дверь вывалилась наружу, и странник вылетел из каморки вслед за ней.

– Вот что я тебе скажу: дядюшка ни при чем. Тут ты промахнулась. Умер он от цирроза, лет тридцать-сорок сидел в четырех стенах и пил, потом полгода умирал в хосписе. Ни один из нашей пятерки его ни разу не навещал. На самом деле, если не ошибаюсь, Дэниэл с ним в последний раз виделся еще ребенком.

Я делаю шаг, но Мейкон преграждает мне путь.

Нуг лежал ничком у порога, нелепо вывернув шею; затылок его пробила стрела, глаза остекленели, по мохнатой шерсти бежала струйка крови. Блейд бросил на сенара только один взгляд. Какие-то фигуры двигались перед ним, махали руками, вздымали клинки, натягивали тетиву; он уже не видел ничего, кроме смутных контуров. Волна ярости подхватила и понесла его; взревев, он обеими руками вцепился в дверь, поднял ее над головой и ринулся в схватку.

Я от души рада была, что ошиблась, но во мне с новой силой проснулось чувство, не покидавшее меня всю неделю, – будто я гоняюсь за миражами.

— О, нет, ты не поняла, — говорит он, мрачно смеясь. — Ты последовала за мной сюда. Теперь ты, черт побери, составишь мне компанию.



– Почему тогда он оставил дом Дэниэлу?

— Ты слишком угрюм для компании.

***

— Твоя вина, Картофелька.

– Выбирать было почти не из кого. Долгожителей в роду у них нет, из родственников сейчас живы двое – Дэниэл и его двоюродный брат Эдвард Ханрахан, внук старика Саймона. Эдди – пай-мальчик, работает в агентстве по недвижимости. Саймон, как видно, счел, что наш Дэнни – меньшее из двух зол. А может, люди науки были ему больше по душе, чем яппи, или дело в том, что у Эдварда фамилия другая.



Я уворачиваюсь, пытаясь обойти его.

Ай да Саймон!

Когда городская стена скрылась из вида, бреггани пустились бежать. Они мчались до тех пор, пока не сбили дыхание, и только затем перешли на быстрый шаг. Блейд чувствовал, как успокаивается бешеный ток крови в висках, как рука Вайалы осторожно массирует плечи; она была рядом — теплая, нежная, молчаливая. Живая!

Он наклоняется вперед, вытягивая руку, будто собирается схватить меня за локоть.

– А Эдди, наверное, обиделся.

Он постарался выбросить из памяти застывший взгляд Нуга. То, что случилось — случилось, и сожаления не заставят его друга подняться на ноги. Пусть будут милостивы Великая Мать и Дух Единства к бедному зверю; пусть пошлют его в бескрайние леса, где он сможет вечно охотиться и воевать с врагами… Блейд протер кулаком глаза и прижал к себе Вайалу.

Но что-то пошло не так. Трость, на которую Мейкон опирается, тонет в песке — потому что не предназначена для хождения по песку, — и он шатается, когда пытается поменять положение. Я делаю шаг не в ту сторону, так как натыкаюсь ногой на скользкий комок водорослей, отчего вскрикиваю и отпрыгиваю в другую сторону, сталкиваясь с еле держащимся на ногах Мейконом.

– Еще как! С дедом он был не ближе, чем Дэниэл, но пытался оспорить завещание, доказывал, что Саймон от пьянства совсем спятил. Вот почему завещание так долго не могли утвердить. Глупость, конечно, но наш Эдди умом не блещет. Врач Саймона подтвердил, что тот был алкаш и вредный старикашка, но в здравом уме, как мы с тобой, – тем и кончилось. Здесь не подкопаешься.

Мы падаем, как бревна.

В нападении участвовали одиннадцать женщин. Шестеро из них — те, кого Трайя вывела из города, — в безмолвном изумлении поглядывали на странника, перешептываясь друг с другом. Насколько он мог заметить, никто не был ранен, хотя царапин и синяков хватало. Караульных у загона они положили всех, кого — мечами, кого — стрелами; Блейду казалось, что половине он разбил головы своей дверью. Странно, что у городских ворот ничего не услышали…

Казалось бы, огорчаться не с чего, я с самого начала не верила, что ребята накапали белладонны старику в зубопротезный гель, и все же меня не покидало ощущение, что вокруг усадьбы “Боярышник” творится что-то не совсем понятное.

Песок недостаточно мягкий, отчего из моих легких выходит весь воздух, когда я приземляюсь. Тяжелое тело Мейкона падает на меня сверху, наши бедра сталкиваются. Однако он быстро реагирует, перенося большую часть своего веса на локти. Я оказалась в его плену: он обнимает меня руками, пока его бедра приятно покоятся между моих раздвинутых ног. Я так погрузилась в мысли о том, насколько он теплый и твердый на ощупь и как мое тело внезапно пробудилось, что забыла, как дышать.

Он повернулся к Трайе:

– Ясно. Просто проверяла версию. Прости, что зря время из-за меня потратил.

— Черт, Делайла, — говорит он с хриплым смешком. — Ты в порядке?

— Как дела в лагере?

Фрэнк вздохнул.

Его глаза ищут мои, в их темных глубинах теплится искреннее беспокойство. Я улыбаюсь, несмотря на растущее тепло между ног и учащенный ритм сердца.

— Не знаю. Надеюсь, Хильгар уже подошел. Я выслала ему навстречу проводников, а сама пошла в город. Через день после того, как вы с Нугом пропали… Надо было спасать сестер.

– Не зря. Проверять нужно все. (Еще хоть раз услышу эту фразу – сама кого-нибудь прирежу.) Если они тебе кажутся подозрительными, то, скорее всего, так и есть. Просто не в том смысле.

Блейд пожал плечами.

– Я никогда их не называла подозрительными.

— О боже, ты был прав, — наигранно воплю я. — Я виноград. Ты раздавил меня, как виноградинку.

— Ты поступила правильно. Нуг и я… мы наказаны за глупость. Только я — жив, а он — мертв… — странник перевел дух и спросил: — Сколько же твоих сестер из города пошли к черным развалинам?

– На днях ты опасалась, что они дядю Саймона подушкой задушили.

— Должно быть, сотни четыре…

Я надвинула поглубже капюшон – дождь лил сильнее, жалил тонкими иглами, скорей бы домой. Непонятно, что бесполезнее – моя слежка или этот разговор.

Мейкон глубоко и медленно смеется, и я изо всех сил стараюсь не замечать, как от этого рокочущего смеха определенные части моего тела тянутся к нему и становятся все более чувствительными. Но ничего не выходит. Мои бедра сжимаются, а соски напрягаются под тонкой футболкой и топом бикини.

— Хорошо! Большая сила! А где Рильгон?

– Ничего я такого не думала. Просила проверить, так, на всякий случай. Не похожи они на банду убийц.

Не знаю, что он увидел в моих глазах, но это заставило его затихнуть и приоткрыть губы на выдохе.

— На границе Хасрата. Ему осталась неделя пути.

– Хм-м… – задумался Фрэнк. – Потому что они такие симпатяги?

Воздух между нами становится раскаленным и спертым. Мейкон касается грубым кончиком большого пальца уголка моего рта, где застрял волос. Убирает его, прежде чем погладить изгиб моей губы. Каждый нерв в моем теле горит от удовольствия.

— В городе знают об этом?

По голосу никак не поймешь, дразнит он меня или проверяет, Фрэнк есть Фрэнк, наверняка всего понемногу.

— Трудно сказать, — лицо Трайи, белевшее в темноте, стало мрачным. -Я передала весть через верных сестер своему клану… Но поверят ли в совете? Они слишком заняты… — женщина судорожно вздохнула.

– Да ладно тебе, Фрэнк, ты меня знаешь. Ты спросил, что мне чутье подсказывает, вот оно и подсказывает. Я неделю с ними варюсь в одном котле – и ни намека на мотив или неспокойную совесть; и опять же, если это один из них, остальные трое должны знать. За столько времени кто-то уже бы проговорился, так или иначе. Ты, видимо, прав, они что-то скрывают, но из другой оперы.

По его глазам видно, что он прекрасно понимает мое желание. Мейкон наклоняется ближе, наше дыхание смешивается, становится единым.

— Чем?

— Делайла… — он дает мне шанс сказать «нет». Но я этого не делаю. Не могу.

– Доля правды тут есть, – ответил Фрэнк уклончиво. – Итак, на вторую неделю у тебя две задачи. Во-первых, выяснить, почему ты чуешь неладное. А во-вторых, начать слегка наседать на ребят, разбираться, что у них там за тайна. До сих пор мы их щадили, и это правильно, все по плану, но пора потихоньку закручивать гайки. И вот что не упускай из виду. Помнишь вчерашний разговор по душам с Эбби?

Он касается моих губ своими, и тогда я сама придвигаюсь к нему. Или, вероятно, наши тела одновременно устремляются навстречу друг к другу. Но я точно уверена в одном, наш поцелуй становится сладостно мучительным, будто мы невыносимо долго ждали этого. Он так хорошо ощущается. Невероятно приятно чувствовать, как его губы скользят по моим, изучая их очертания, пока я изучаю его.

— Бьются на улицах… Бреггани с бреггани… О, Великая Мать, Заступница, прости их! Верни им разум!

Мейкон издает глубокий горловой, протяжный стон — требовательная просьба о большем. По мне прокатывается волна жара, и я льну к нему, раскрывая губы. Он наклоняет голову, скользя языком внутрь, пробуя меня на вкус, и я медленно рассыпаюсь на части под ним, мой разум затуманивается, а тело пылает. Боже, мне нужно больше. Мне нужно все.

– Да, – ответила я. При мысли, что Фрэнк все слышал, меня кольнуло непонятное чувство, сродни ярости. Хотелось рявкнуть: “Не твое дело!”

Больше нет никакой нерешительности. Нет никаких неосторожных прикосновений языка к языку, нежных поисков губами. Только чистый голод. Мейкон целует так, словно умирает от жажды и ему необходимо насытиться мной, проникая языком все глубже и глубже. Я выгибаюсь навстречу ему, прижимаясь к его груди, когда его пальцы хватают меня за волосы. Этот небольшой укол приятной боли сводит меня с ума, разжигает мою похоть.

— Тут ваша Заступница бессильна, — жестко сказал Блейд. — Разум им вернут шайки Рильгона.

– Да здравствуют вечеринки в пижамах! Говорил я тебе, она девочка умная. Как думаешь, знает она, от кого ребенок?

Мы покусываем, облизываем, издаем тихие бессловесные звуки, пока наше горячее дыхание обжигает губы. Он приникает ближе, его твердый член трется о мое лоно, вдавливаясь в нежную плоть моего клитора. И я обхватываю его бедра ногой, желая большего. От этого небольшого движения наша поза меняется, отчего его толстая головка упирается в мой вход. Это так чертовски приятно, что я стону ему в рот, прижимаясь бедрами к нему.

Вайала всхлипнула, и он крепче обнял ее за плечи.

Мейкон вздрагивает, посасывая мою пухлую нижнюю губу, и прижимается еще ближе — и только барьер из его штанов и моего бикини удерживает его от проникновения. Но этого достаточно. Достаточно для того, чтобы почувствовать, как его толстая головка упирается и проталкивается в меня, при этом оставляя ощущение пустоты, неудовлетворения.

Тут я засомневалась.

— В чем дело, малышка?

Мои мышцы приятно сжимаются, желая утолить потребность, нуждаясь в большем. Я провожу кончиком своего языка по его, хныча и извиваясь под ним. Он протяжно и болезненно стонет, медленно толкаясь в меня. Мы занимаемся этим, как прыщавые подростки, трахающие друг друга на песке. И мне все равно. Я хочу снять с него одежду. И чтобы моя тоже исчезла.

– Возможно, догадывается, но не до конца уверена. И догадки свои при себе держит.

— И я… я тоже… убивала своих сестер… там, у загона…

В нас врезается ледяной и соленый поток воды. Он попадает в глаза, оставляя во рту привкус соли. Из меня вырывается испуганный визг. Мейкон вскрикивает от удивления. Мокрые, мы оба неуклюже поднимаемся на колени.

– Следи за ней в оба. – Фрэнк снова отхлебнул. – Слишком уж она наблюдательная, как я погляжу. Как думаешь, скажет она парням?

Странник вздохнул.

На секунду я не понимаю, что, черт возьми, произошло, кроме того, что я промокла, мои волосы влажные, а в глазах песок. Затем до меня доходит, что мы на пляже, а песок подо мной теперь мокрый. Я оглядываюсь на океан. Нас окутало сильной волной, которая оставила после себя густую пену и кусочки морских водорослей. На меня пришелся основной удар, поскольку я находилась снизу.

– Нет, – ответила я без колебаний, – похоже, Эбби в чужие дела не лезет, а если у кого что стряслось, предоставляет им самим разбираться. О ребенке она заговорила, чтобы мне было к кому обратиться если что, причем заговорила прямо – не виляла, не прощупывала почву. Она не проболтается. И вот что, Фрэнк, – ты собираешься их снова допрашивать?

— Это не твои сестры, милая… Это сестры Меча!

– Пока не знаю. – В голосе я уловила настороженность – Фрэнк не любит, когда на него наседают. – А что?

Мы с Мейконом смотрим друг на друга как в тумане, а потом он разражается смехом. Боже, он великолепен, когда смеется: его глаза становятся темными, как ночное небо, рот широко приоткрывается, а губы расплываются в счастливой улыбке. Я думаю о том, как мы выглядели, растянувшись на песке и потерявшись друг в друге, когда нас накрыло волной. Уж точно не как в фильме «Отныне и во веки веков». Всего лишь прозябшие, покрытые песком и солью.

Слезы текли по щекам юной бреггани.

Я тоже начинаю смеяться. Лучше смеяться, чем думать о том, какой страстно увлеченной и возбужденной я была. Вскоре мы замолкаем, сидя неподвижно и глядя друг на друга, тяжело дыша. Мейкон ухмыляется. Затем осторожно протягивает руку и убирает мокрую прядь волос с моего лица.

— Они… они… застрелили Нуг-Уна…

— Волна неслабо тебя зацепила, Картофелька.

– Если будешь, то не надо про ребенка, ладно? Хочу их сама огорошить. С тобой они начеку, ты узнаешь половину того, что нужно, а я – все.

— Да, — Блейд снова вздохнул. — Жаль! — Он коснулся руки Трайи: -Ты не боялась, что городская стража примчится на помощь тем, кто охранял загон?

Он касается кончиками пальцев моей щеки, и я неосознанно наклоняюсь вперед. Боже милостивый, мне кажется, я буду жаждать его прикосновений вечно. Мейкон обхватывает мою челюсть рукой, удерживая на месте.

– Ладно, – согласился, подумав, Фрэнк. Говорил он так, будто одолжение делает, но я чуяла, он доволен, ход моих мыслей ему нравится. Приятно, когда к тебе прислушиваются. – Только время выбери подходящее. Когда они напьются, к примеру.

— Пойдем наверх. — Наверх. В его постель. Или мою. А потом…

— У ворот Брегги не было никого. Там всегда стоят сестры из клана Земли, но в этот вечер у них были дела поважнее…

– Они не напиваются – так, хлебнут, и все. Я почувствую, когда надо сказать.

От мысли о последствиях я отступаю, неуклюже поднимаясь на ноги.

Его все еще радостный взгляд следует за движением моего тела.

– Понял. Но вот я о чем: Эбби это скрывала, причем не от нас одних – и от Лекси, а от парней скрывает до сих пор. Мы о них рассуждаем так, будто они одно целое, с одной на всех тайной, да только не так все просто. Есть в их дружбе трещинки. Тайна может быть одна на всех, или у каждого своя, или и то и другое. Ищи трещинки. И держи меня в курсе.

Вайала шмыгнула носом, размазывая ладошкой слезы.

— Нетерпеливая. Мне это нравится. Знаешь, если бы я знал, какой милой ты бываешь после поцелуя, то поцеловал бы тебя в старшей школе.

Он как будто собирался закончить разговор.

— Это мой клан, — пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Блейда. Он молча кивнул и ускорил шаг.

– Есть новости про нашу девочку? – спросила я.

Часа через два они увидели в лунном свете взметнувшееся над трактом облако пыли. Маленький отряд остановился, и Трайя кивнула страннику на кусты у обочины. Он нырнул под защиту густой листвы; отсюда он мог видеть и слышать все, что происходит на дороге.

Сейчас он так напоминает того старого Мейкона, который издевался надо мной, что у меня проходит мороз по коже.

Мэй-Рут. Имя почему-то не шло с языка, даже сейчас меня будто током ударило. Но если Фрэнк что-то о ней разузнал, мне пригодится.

К беглецам приближалась совсем небольшая группа — всего четыре девушки. У каждой из них на тунике была вышита птица с распростертыми крыльями — универсальный знак вестников и гонцов. Бреггани бежали -видимо, уже давно, их лица побледнели и покрылись коркой засохшей пыли, глаза слезились, губы распухли и потрескались.

Фрэнк хмыкнул.

— Чтобы наверняка заткнуть меня.

Увидев Трайю в окружении воительниц, они перешли на шаг. Женщина подняла руку и громко сказала:

– Ты сама пробовала хоть раз торопить ФБР? У них своих отцеубийц и кровосмесителей хватает, чужое пустяковое убийство – дело далеко не первой важности. Выкинь их из головы. Когда вспомнят про нас, тогда и вспомнят. Главное для тебя сейчас – ответы на мои вопросы.

Мейкон поднимается медленнее меня, но грациознее.

— Привет вам, быстроногие сестры! Какую весть вы несете?



— Ты должна признать, что целоваться лучше, чем ссориться.

Одна из четверки глубоко втянула воздух; голос ее был хриплым от усталости:

Он так легко отмахнулся от прошлого. Могу только предположить, что это потому, что наше общее прошлое не оставило на нем шрамов, как на мне. Я не знаю, как к этому относиться.

Фрэнк был прав, вначале я воспринимала их как единое целое: друзья, плечо к плечу, величавые и нераздельные, как на групповом портрете, все четверо сияют, точно старинный вощеный паркет. Лишь спустя неделю они для меня ожили, стали отдельными людьми, каждый со своими слабостями и причудами. Ясное дело, без трещин тут не обойдется. Такая дружба не рождается на пустом месте, вспыхнув утренней радугой, будто в кадре голливудского кино. Чтобы так друг к другу притереться, нужна большая работа. Спросите у любого фигуриста, танцора, наездника – у всякого, кто овладел искусством красивых, слаженных движений: ничто не дается с таким трудом, как легкость.

— Это была ошибка.

Мейкон моргает, покачиваясь на пятках.

— На равнине целые орды сенаров! Тысячи, много тысяч! Они приближаются к городу. И у них — оружие из железа! — Она подняла лицо к ночному небосводу, на котором сиял яркий диск луны, и выдохнула: — Заступница, спаси нас! Эти звери уничтожат Бреггу!

— Ошибка.

Вначале трещинки были едва заметны – неуловимые, словно дымка, не к чему придраться. Утром в понедельник мы сидели на кухне, завтракали. Раф, как обычно, устроил утреннее представление “хочу кофе” и ушел к себе, просыпаться. Джастин нарезал аккуратными полосками глазунью, Дэниэл одной рукой отправлял в рот сосиски, а другой царапал на полях ксерокопии какого-то древнескандинавского сочинения, Эбби просматривала газету недельной давности, что принесла из гуманитарного корпуса, а я болтала о пустяках, обращаясь ко всем сразу. Приходилось постепенно набирать обороты. Легко сказать, а сделать труднее. Чем больше болтаешь, тем сильнее рискуешь что-нибудь ляпнуть, но чтобы разговорить ребят, надо, чтобы они расслабились, а расслабятся они, когда Лекси станет прежней, разговорчивой. Я вещала на всю кухню про четырех кошмарных девиц на моем семинаре – тема как будто вполне безопасная.

— Замолчи! — лицо Трайи посуровело. — Бреггани никогда не знали страха, не испугаются и теперь! — Она повернулась к остальным вестницам: -Бегите в город! И когда совет будет расспрашивать вас, скажите. Великая Мать посылает на помощь Брегге друзей.

Паника сжимает горло. Я практически занялась сексом с Мейконом на песке. О чем, черт побери, я думала?

– Похоже, все они – один и тот же человек. Зовут их Орла, или Фиона, или Ифе, или как-нибудь в этом духе, и все как одна гнусавят, будто им аденоиды удалили, и все крашеные блондинки с выпрямленными волосами и к семинарам никогда не готовятся. На что им колледж, ума не приложу.

— Временное помутнение сознания — небольшое бегство от реальности.

Девушки согласно закивали, потом снова перешли на бег, громко шлепая сандалиями. Старшая обернулась.

– С богатенькими студентами знакомиться, – сказала из-за газеты Эбби.

— Я тебя понял, — раздраженно вмешивается он. — И это чушь собачья. — Он проводит рукой по своим мокрым волосам. — Это было чертовски великолепно. Вплоть до того момента, пока ты не решила убежать.

В груди что-то сжимается, и слова сами вылетают из уст.

– Хотя бы одна подцепила такого. Один верзила – наверное, регбист – ждал ее на прошлой неделе после пары, и ей-богу, когда все четыре вышли, он растерялся и протянул было руку не той девице, но тут подлетела нужная. Он тоже их путает.

— Я даже не знаю, что это, — я машу рукой между нами, — такое.

— Как зовут тебя, сестра? Какое имя я назову совету мудрых?

– Кто-то почти выздоровел, – улыбнулся Дэниэл, сидевший напротив.

Он сжимает губы.

— Трайя из клана Камня! Скажешь им, что Трайя, воительница, вернулась!

– Болтушка, – сказал Джастин и положил мне на тарелку еще кусочек поджаренного хлеба. – Интересно, ты хоть раз в жизни молчала больше пяти минут кряду?

— По моим подсчетам около пятнадцати лет осмысления ситуации.

Через минуту пыльное облако и темнота скрыли вестниц. Блейд вышел из своего укрытия. Трайя застыла посреди дороги, глядя вслед девушкам, щека ее подрагивала, в уголках глаз блестели слезы.

– Еще как! В девять лет ларингитом болела, так пять дней ни слова не могла выговорить. Ужас! Меня пичкали куриным бульоном, подсовывали комиксы и всякую другую нудятину, и только открою рот, чтобы сказать: мне лучше, хочу встать, – мне говорят: тише, береги связки! Когда вы были маленькие…

— Пятнадцать лет? Хочешь сказать, что я тебе тогда нравилась? Потому что я в жизни в это не поверю.

— Если бы они успели на день-два раньше! — простонала она.

Хмурый взгляд омрачает его черты, и он опускает руки на свои подтянутые бедра.

Блейд положил руку на плечо женщины.

– Вот же! – Эбби вдруг оторвалась от газеты. – Вишня! Срок хранения вчера истек. Кто-нибудь голодный? Могу блинчики с вишней сварганить или что-нибудь еще.

— Я не сох по тебе, если ты об этом. Но я всегда чувствовал что-то к тебе, Делайла. Только не знаю, как это назвать. Не любовь. Не ненависть. Что-то другое. Похожее на зуд, который не утихает. Ты всегда была там, под моей кожей.

— Ты сказала им, что у бреггани есть друзья, и это правда. Поспешим к войску! Одни мы бессильны. — Он повернулся к югу, туда, откуда наступали орды дикарей, и погрозил огромным кулаком. — Клянусь Единством! Рильгон не получит Брегги!

– Блинчики с вишней – в первый раз слышу, – поморщился Джастин. – Звучит омерзительно.

Под моей кожей. В этом была правда.



– А что тут такого? Ты же ешь блинчики с черникой…

— И что, теперь ты хочешь утолить этот зуд сексом?

***

– И булочки с вишней, – добавила я с набитым ртом.



Он мрачно смеется.

– Там совсем другой принцип, – вмешался Дэниэл, – вишня засахаривается. Уровень кислотности и влаги…

Дорога до черных руин, где разбили лагерь воины с Бурой реки, заняла больше суток, хотя Трайя вела свой отряд почти без привалов; она мчалась с такой скоростью, словно каждый ее шаг вбивал нож в горло одному из воинов Рильгона. Когда на рассвете второго дня они достигли стоянки, Хильгар и остальные военачальники бленаров были поражены: Блейда уже считали мертвецом. Но он был жив, и эта радостная весть согрела сердце Хильгара. Правда, вождь сразу же помрачнел, узнав о вспыхнувшей в городе междуусобице. Рильгон приближался к Брегге, а ее защитницы резали друг друга! Хильгар выслушал эту новость, сжимая от гнева кулаки.

— Думаешь, дело только в сексе? Думаешь, если мы переспим, то это… — он копирует меня и машет рукой между нами, — исчезнет? Подумай еще раз, сладкая.

– Давайте попробуем. Она стоит целое состояние, не позволю ей просто так сгнить.

Блейда тоже ожидал сюрприз — кроме воительниц Трайи, к бленарам присоединились почти пять сотен женщин с окрестных ферм. И пополнение продолжало подходить каждый день, особенно с юга. Некоторых выгнали орды Рильгона; теперь у них не осталось ни домов, ни имущества — ничего, кроме жажды мести. Другие, до которых завоеватели еще не добрались, просто были поумнее остальных; кажется, они начали понимать, что происходит. Эти бреггани из сельских районов никогда особо не доверяли городу и, придерживаясь заветов Великой Матери, нередко толковали их по собственному разумению, они больше полагались на свои крепкие руки, чем на защиту городского войска.