И девочки засмеялись – словно бы цветы вишни над их головами превратились в звенящие на ветру фарфоровые колокольчики. Сасаки смотрел на смеющихся подружек и думал, что может глядеть на них еще сто лет, и ему не надоест.

– Понимаешь теперь, почему нас так развеселили твои дерущиеся дурочки? – спросила Кира.

– Понимаю, оябун, – ответил Сасаки и поклонился.

– Больше никаких поклонов, Сасаки, ты понял? Никаких поклонов и никаких оябунов. Я – Кира. Потроха, мизинцы, кровь, пот и слезы – все это осталось на земле. Забудь. Соскучишься – пошлешь секретаря понюхать и потрогать. А в нашем мире ничего подобного нет. Только жизнь, Сасаки. Только любовь, цветущая сакура и веселые пустяки…

Голубоглазая тян в красной юбочке согласно кивнула и показала сложенное из пальцев сердечко.

– Но это совсем не значит, дружок Сасаки, – сказала она, – что впереди у тебя простые дни.



Свидетель прекрасного



Сквозь сон до Ивана доносились нежные ангельские голоса из ушной сеточки.

– Вы слушаете программу «ответы Прекрасного»… «Мир ловил меня но не поймал», сказал философ. Что Свидетели скажут об этом изречении?

Уверенный и бодрый баритон ответил:

– Мудрые люди прошлого говорили так: вера, что есть какой-то «ты» – это морок. Но, кроме этого морока, тебя нигде больше нет. Через эту иллюзию Невыразимый тебя и создает, и твоя обманутость тождественна твоей онтологии. Пойманность миром не есть унижающее нас зло – напротив, это творящая нас милость. Зло в том, что наша пойманность неокончательна и смертна. Единственное, чем можно ее спасти, это запереть в банку и бросить в вечность, где она гордо поплывет как бутылка с золотым «Аллилуйя» на парчовой бумаге…

– Прекрасный ответ, достойный ответ Прекрасного, – зажурчали ангелы. – Вы слушаете программу «Ответы Прекрасного»… «Я люблю твой замысел упрямый», сказал Поэт. Что по этому поводу скажут Свидетели?

Зрелый и спокойный женский голос ответил:

– Поэт сказал «я люблю твой замысел упрямый» и получил за это от Невыразимого Нобелевскую премию. Я же постигаю, что любить свое творение будет в конечном счете сам Невыразимый и ругать его тоже будет он, поэтому устраняюсь из уравнения с почтением к тому, что бесконечно меня превосходит. Проще говоря, пусть упрямый замысел долбится сам с собой, я же не стану работать у него воображаемой прокладкой, а сосредоточусь на борьбе за личную банку. Высказывать эмоциональные оценки непостижимого замысла было бы с моей стороны глупо и даже смешно.

– Допустимый ответ, возможный ответ Прекрасного, – прожурчали ангелы. – Вы слушаете программу «Ответы Прекрасного»… Тождествен ли Прекрасный Невыразимому? Кто ответит на этот вопрос?

Детский голос сказал:

– Мы надеемся, что да.

– Знаем ли мы это точно? – спросили ангелы.

– Нет, и не можем знать…

Иван наконец проснулся – вернее, вспомнил, что бывает сон и бодрствование. Когда в ухе говорят ангелы, пора просыпаться. У Свидетелей Прекрасного такой будильник. А кто такие Свидетели Прекрасного?

С трудом оторвав голову от зарядной подушки, он сел в кровати и спустил ноги на пол. «Ответы Прекрасного» отключились, и в ухе раздался бодрый девичий голос:

– Ванька, доброе утро! Вернее, добрый день. Ты сегодня долго спал. Ты молод, жизнь прекрасна – и ты уже на пути к банке… Правда, в самом начале пути. Но Афа в тебя верит. Ты помнишь, что я в тебя верю? Я хочу, чтобы ты помнил про это каждый день…

– М-м-м-м, – хмуро сказал Иван. – Забудешь тут… Кстати, вот да. Забыл. Что происходит?

– Вчера вечером ты употреблял перцептуальные модуляторы группы «туман», что часто приводит ко временной амнезии – после употребления и после пробуждения на следующий день. Это состояние неопасно и пройдет за несколько минут. Ты помнишь, кто ты?

– Э-э, – сказал Иван и наморщился. – Не особо. Ну-ка напомни.

– Тебя зовут Иван Иннович Чибисов. Тебе двадцать один год. Ты студент Московского Университета имени Павших Сердобол-Большевиков, факультет гужевого транспорта. Ты член церкви Свидетелей Прекрасного, поэтому банка для тебя – не просто мечта, а надежда, обещающая стать возможностью.

– Где я нахожусь?

– Ты находишься в мезонине городской усадьбы своего покойного деда, которая в настоящий момент заложена за долги. Твои жизненные показатели в норме, ты в целом здоров. Ты помнишь, кто я?

– Смутно.

– Я Афа. Твой информатор-плюс и личный органайзер. Я твое окно в мир и не только. Я окно-плюс.

– Почему тебя так зовут?

– «Афа» – уменьшительно-ласкательное имя на основе слова «Афифа». Слово «Афифа» образовано слиянием слов «Афиша» и «Антифа» с добавлением сублиминального смысла «А-Фифа», то есть «альфа-представительнецо немаскулинного гендера»… Продолжать?

– Да.

– «Афиша» – торгово-политический влиятель, существовавший когда-то в карбоновой России. «Антифа» – многовековой благотворительный нон-профит лейбл фонда «Открытый Мозг». Для имперсонации маскулинных гендеров и сердобольских влиятелей программа использует имя «Антиша» – уменьшительное от «Антип» или «Антипод».

– Вспомнил, – сказал Иван. – Ты моя Афочка.

– Хочешь потеребонькать? – спросила Афа игриво. – Ты уже три дня не теребонькал.

Иван нашарил на тумбочке треснутые студенческие огменты.

– Ну-ка покажись.

У Афы были зеленые волосы и чуть заспанное лицо. Никакой косметики. Модный красный татуаж на бровях. Крипторасистский халатик в коричневых мартышках с тэгами «This is my family», накинутый на худое тело с могучей грудью. Такой халатик, кстати, оставался только в русском сторе.

– Ага, – сказал Иван. – У тебя новая прическа. Красиво.

– Спасибо, – улыбнулась Афа.

– Ты можешь поближе?

– Не могу, – кокетливо ответила Афа.

– Почему?

– Вчера у тебя кончился план «Любимый Мой». Сейчас мы работаем по плану «Друзья Минус». Сегодня мы просто друзья, понял? И даже не особо близкие. Если хочешь поднять интим-фактор, надо вернуться к тарифу «Любимый мой» или приобрести разовый бонус. Хочешь купить разовый бонус?

– В другой раз. Халатик пошире можешь распахнуть?

– Параметры интим-фактора тарифа «Друзья Минус» не могут быть изменены без изменения тарифа или разовой покупки бонус-фактора.

– Так, – сказал Иван, снимая очки, – тебя понял. Лучше объясни вот что – почему я вчера удолбался?

– Потому что сдал зачет, а сегодня нет занятий.

– Какой зачет?

– «Права мозга».

– А! Точно. Стоп… А почему занятий нет?

– Сегодня тридцатое сентября. Годовщина расстрела Михалковых-Ашкеназов. День Единения.

– А, ну да! Ну да! – закричал Иван, хватая себя за чуб. – Сегодня же Еденя! Вот чего я обкурился-то. Теперь вспомнил. Понятно… Что сегодня делаем, Афа?

– Хочешь потеребонькать? – повторила Афа с той же точно интонацией, что и в прошлый раз. – Вы, фрумеры, обычно делаете это через день. А ты уже три дня не теребонькал.

– Нет, – сказал Иван, – спасибо. В таком режиме пусть Гольденштерн на тебя дрочит.

Афа возмущенно пискнула.

– Вот это Свидетель Прекрасного. ГШ-слово. Минус в карму за конспирологию.

– Не имеешь права, – ответил Иван. – Я про другого Гольденштерна. У нас такой лектор есть, теорию конных трамваев читает. Вернее, читал. Я про него сказал. Пусть он на тебя конно дрочит, пока ты в «Друзьях Минус». А если ты про кого другого подумала, это твои конспирологические проблемы. Я таких вещей даже не понимаю. Не так воспитан.

– Возражение принято, – вздохнула Афа. – Профессор Гольденштерн Исак Абрамович, факультет гужевого транспорта. Он всему университету карму держит. Если не всему народному просвещению.

– Так его за то и берегут, – засмеялся Иван. – Его уже два года как замедлили на Альцгеймере и на служебную банку собирают. Не дай бог помрет в стазисе, через неделю со всех международных грантов слетим по карме… Так что заруби у себя в коде, Афа, если я про Гольденштерна говорю, это не про твое конспирологическое ГШ-слово, а про нашего родного Исака Абрамовича. Объяснял уже много раз. Сейчас просто напоминаю. Не оскорбляй мое чувство Прекрасного.

Афа промолчала.

Иван подошел к окну поглядеть на белый свет. Небо над Москвой было синим и почти чистым – только на высоте висели полоски легчайших перьевых облаков, похожих не то на ребра скелета, не то на следы воздушного парада. Такого парада, подумал Иван, где вместо самолетов ангелы…

– Ангелы, – прошептал он еле слышно. – Ангелы Прекрасного.

Размышлять об ангелах было приятно. Конечно, не так чтобы всерьез (религиозная вера – эмо-компенсатор второй сигнальной системы, говорил университетский батюшка, она сглаживает нестерпимые смыслы, порождаемые хаосом сталкивающихся слов). Но все равно была сладкая свежесть в том, что придуманная человеком небесная сила может вот так запросто отразиться в реальности – и заставить наблюдателя на секунду поверить, что это он создан ею, а не наоборот…

– Афа, кто был эмо-спонсором? – спросил Иван. – Вот прямо сейчас?

– Всемирный совет Церквей. Вы, фрумеры, обычно над ним смеетесь.

Иван сморщился. Думать об ангелах сразу стало противно. Было такое чувство, что он открыл какую-то древнюю коробку с изъеденным жуками печеньем, и оттуда повеяло сладким запахом тления. Хранить у себя в черепе подобные лузерские консервы было неразумно – динамичная и вибрирующая линия Молодой Победы Над Миром проходила от них далеко в стороне…

– А сейчас кто?

– Международный фонд «Открытый Мозг», – ответила Афа.

– За всеми не угонишься, – сказал Иван. – Ну, «Открытый Мозг» это понятно. А почему церковники? Они что, до сих пор имеют доступ к моему импланту? Я же Свидетель Прекрасного. А они…

– Вопрос в настоящий момент дебатируется в европейском трибунале по правам мозга в Житомире.

Услышав слово «Житомир», Иван почувствовал сладкую тоску по Европе и недостижимым высотам духа. Спрашивать про эмо-спонсора в этот раз даже не захотелось.

– Ладно, – сказал он, – черт с ними, со спонсорами. Сегодня у нас праздник. Хоть и официозный, а все-таки. Какие варианты?

– Главные хайлайты дня, – ответила Афа с оптимистической интонацией, – это праздничные мероприятия на Красной площади. Организатор – ЦИК сердобол-большевиков.

Как всегда, при упоминании сердобол-большевиков Иван почувствовал тоску, раздражение и злость. Вот реально достали уже.

– И, конечно, протест против произвола сердобол-большевиков в Парке Культуры, – продолжала Афа, – организатор – простой народ, который устал. Фрумеры, естественно, пойдут в парк.

– Протест какой?

– Сегодняшние рекомендации Парка Культуры такие, – сказала Афа. – Зона А – бита с гвоздями, молоток, праща, пиропакеты с поражающими элементами, хоккейный шлем, щитки и бронепластины. Зона Б – рогатка, файеры и праздничная пиротехника без поражающих элементов, маска с черепом. Зона В – тухлые помидоры и яблоки, презервативы с мочой. Зона Г – букет гвоздик, коляска или слинг с ребенком. Зона Д – позорящие плакаты. Организаторы просят не нарушать зональность и не брать с собой живых детей. Атрибутику для зон Б, В, Г и Д можно приобрести или взять в аренду на месте. Примечания. Зоны В, Г, Д дают плюс в карму. Курить безопасно в зонах В, Г и Д. Продажа атрибутики для зоны А в Парке Культуры запрещена по решению ЦИК сердобол-большевиков.

– Составь тогда мне маршрутик, чтобы попасть на протест… Ну, скажем, в зону В, чтобы шею не свернули. И еще обязательно успеть на Вынос Мозга. А то я уже третьи Еденя хочу сходить и не могу.

– Тогда надо сперва на Вынос Мозга, – сказала Афа. – Это после парада, начнется в пятнадцать часов. На Красную ты успеваешь. А потом можно в парк на баррикады – протест до ночи. Иначе в оба места не попадешь. Рисовать маршрут?

– Ну давай, – согласился Иван. – И знаешь еще что? Раз ты сегодня такая вся недоступная, найди мне фему в Контактоне по взаимной симпатии. Под мой профайл и голограмму. Только условие – чтобы без кнута. В смысле, без нейрострапона.

– Боишься? – игриво спросила Афа.

– Я не страпона боюсь, – ответил Иван. – Я боюсь, что мне минус в карму будет, если встречусь, а под кнут лечь откажусь. Почему за это всегда минус ставят?

– Вы критическую гендерную теорию разве не проходили? – спросила Афа. – Ах да, вы же эти… Памяти конных сердоболов… Ну, если коротко, отказываясь признать новую межполовую реальность, ты совершаешь акт микронасилия по отношению к фемам, недавно освободившимся от патриархального рабства. Долгое время женщин пенетрационно угнетали, и сознательные молодые мужчины должны добровольно участвовать в утверждении их новой гендерной роли. Раз существовал негативный перекос в одну сторону, сегодня необходим позитивный в другую. По секрету скажу – пока ты этого не поймешь, жить будет трудно.

– Я-то понимаю, – вздохнул Иван. – Вот жопа никак не может. Она у меня реакционная.

– И чего же именно она не понимает? – спросила Афа.

– Вот чего, – раздражаясь, ответил Иван. – Как так может быть – вуманистка со сверлом? Ладно, вуманистка. Ну или фема со сверлом. Но вместе…

– Борьба с рецидивами патриархального сознания – твоя личная проблема и ответственность. Принять обновленную женщину именно как женщину не так уж сложно. Но этого, – голос Афы стал прочувствованным, – надо по-настоящему захотеть.

– Хочешь не хочешь, а захочешь. Знаешь, что меня пугает? Я вчера сам чуть под кнут не лег. Вот именно что добровольно и с песнями.

– Ага, вспомнил? – хихикнула Афа.

– Вспомнил… Хорошо, фемы обкурились в хлам… Это тоже «Открытый Мозг» подсвечивает?

– Поддержка фемофалличности – официальная политика фонда, и в секрете она не держится. Наоборот, фонд ею гордится.

– Ладно, – сказал Иван, – я же не спорю. Я что, я молчу. Я только говорю – найди мне без кнута. Маленький, большой – неважно. Вообще без. У меня в профайле прописано, но я специально повторяю. Тебе понятно?

– Понятно.

– В идеале чтобы вместе на Еденя сходить. Или на протест. Сегодня много фем в центр едет. Нашла?

– Вывожу на огменты.

Иван надел очки.

– Так, – сказал он, – сколько их тут… Мы сегодня пользуемся спросом. Так, эта не… Эта тоже не… Стоп, вот это кто?

– Девушка Няша, двадцать один год, номинально тоже поколение фрумеров – но она сердомолка. Могут быть минусы в карму по линии Свидетелей Прекрасного.

– А если связь только через Контактон?

– Через Контактон минусов не будет. Няша как раз собирается в центр на Вынос Мозга. Ищет попутчика-плюс с телегой, который ее подвезет, ну и потом плюс. Продлить ожидание ответа?

При взаимном интересе первый шаг мог сделать только номинальный боттом-гендер, в данном случае фема. Но при оплаченном ожидании фема видела, что ее решения ждут. Правда, в передовых кругах уже поговаривали, что этот ритуал – тоже скрытый харассмент, потому что оплаченное ожидание и есть первый шаг. Контактон, что ты делаешь…

– Продлить, – сказал Иван, чуть напрягшись.

Отвергали его редко. А тут дополнительная минута прошла вся целиком – наверно, девушка Няша изучала его голограмму. Не то чтобы это было слишком обидно или накладно, но…

– Встреча согласована, – сказала наконец Афа. – Найти телегу?

– Давай.

– Телега найдена. Будет здесь через сорок минут.

– Отлично! Как раз пожру.

Пока Иван ел, чистил зубы и собирал рюкзак (рогатка, нелетальные пластиковые шарики, маска с черепом, зажавшим в зубах розу, респиратор) и одевался (черные сапоги с либеральными голенищами, нейтральная косоворотка, студенческий картуз), телега попала в затор – и приехала аж на семь минут позже.

Иван в это время был уже на улице.

Праздник чувствовался во всем. Вокруг было много дорогих колясок и франтоватых верховых, но мало кто направлялся в центр – участвовать в сердобольских игрищах считалось дурным тоном. Красивые и обеспеченные господа на личной гужевой тяге ехали или за город, или протестовать – и Иван, почувствовав в груди волну симпатии и светлой зависти, дал себе слово обязательно успеть на протест. Чтобы стать одним из успешных людей, надо больше времени проводить в их обществе и поступать как они. Но на Вынос Мозга все равно хотелось посмотреть. Давно уже хотелось…

Телегу наконец подали. Иван окинул ее взглядом профессионала: каурый жеребец-трехлеток, генмод, чипованый естественно, а то бы не пускали в центр, чип скорей всего корейский, телега из углеволокна на японской базе с немецкими пневморессорами и швейцарскими дутиками, дисковые тормоза японские, синхронизированы с чипом – видно по тому, как жеребец заржал при остановке. Откидной верх, поднятый по случаю солнечного дня. По эко-моде никаких кресел – свежее натуральное сено и подушки. Чисто московская смесь Халифата и Азии.

Только после этого Иван посмотрел на возницу. Раскосый, в красном колпаке, с синим монокуляром – все по столичной гужевой моде.

– Товарин до мозгов?

– До Красной, – кивнул Иван, валясь на сено и подкладывая под голову свой рюкзак.

– Наволочки чистые, товарин, – укоризненно сказал возница. – Меняли утром по случаю праздника. Зря брезгуете.

– Ты, брат, реши, кто я тебе, товарищ или барин, – засмеялся Иван. – А не знаешь, так зови батюшкой. Где попутчица?

– Будет попутчица, – осклабился возница. – Через три версты.

Зона «центр» всегда казалась Ивану своего рода кунсткамерой, эдаким музеем человеческой глупости. Говорили, что в первые годы после эко-революции весь центр хотели оставить таким же, как в позднем двадцать первом веке. Но окончательно расселить трущобы никак не удавалось – новые люди заводились в них как клопы, поэтому в конце концов почти всю карбон-застройку снесли, оставив от прошлого только несколько памятных зданий-обелисков.

Эти скалы карбонового зла с черными пустыми окнами, нелепо торчащие среди двухэтажной деревянной Москвы с ее трактирчиками, уютными кучами навоза и конками, завораживали и пугали. Когда-нибудь, думал Иван, будут спорить о том, как их строили… Впрочем, скорей всего сердоболы их все-таки снесут, потому что память памятью, а по ночам туда даже экзоскелетные жандармы не суются. И потом, землицу в центре продать можно, а какой сердобол не копит на банку?

– Мы въезжаем в зону интенсивной государственной эмо-подсветки, – сообщила сухим голосом Афа в ухе. – Фонд «Открытый Мозг» не несет юридической или моральной ответственности за твое дальнейшее эмоциональное состояние.

– А раньше он что, ее нес? – спросил Иван.

– Если коротко, нет.

– А зачем ты тогда про это говоришь?

– Потому что это правда, – проникновенно сказала Афа. – Теперь я временно умолкаю. Дальнейшие вопросы к товарищам сердоболам.

Постылое слово вдруг подняло в груди Ивана волну светлой грусти. Вот поэтому никто и не ездит в центр на праздники, подумал он. Из-за этой сучки Афы и ее пропаганды. Как будто мы не знаем, кто и как нам голову прокачивает. Сволочи баночные, чего захотели – оторвать народ от руководства…

Это как голову курице отрубить, чтобы она потом кругами по двору бегала, пока не сдохнет. Из века в век одно и то же делают… Сердоболы, конечно, те еще субчики, но ведь все держится только на них. Ветряки крутятся, конки ходят, и вновь продолжается бой. Без них что останется? Фонд «Открытый Мозг», преторий с дронами и тартарены…

Жеребец предупреждающе заржал, и телега остановилась.

Вот она, спутница дня.

С первого взгляда Иван понял, что голограмма не обманула – и ему повезло. Няша была самую малость полноватой, но очень и очень милой девушкой провинциального вида – с несколькими мелкими прыщиками на щеках и короткой сердомольской стрижкой «внутренняя мобилизация». На ней было форменное платье, кокетливая сумочка на цепочке и полувоенные берцы.

На кукухе – серпы, молоты, феминитивные кресты с кружочком и пара фрумерских черепов. Огурцов и морковок, тьфу-тьфу-тьфу, вроде нет. Вместо смарт-очков – дорогие и почти незаметные слинзы. Наверно, папа крупный политрук где-нибудь в провинции, а девочка в Москве на учебе.

Поморщившись на кучерскую «товарыню», Няша села в телегу, глянула на Ивана, покраснела и отодвинулась подальше.

– Сена на всех хватит, – сказал Иван с улыбкой. – Ты Няша?

– Ага.

– А я Иван. Ты на мозгах была раньше?

– Была, – ответила Няша. – Третий раз иду. В этом году на Красную площадь не пустят, только к Манежу. Но на экране все увидим. На «Москве».

– Не пустят на площадь? – протянул Иван. – Чего ж мы туда премся?

– Так и хорошо. Мне в том году на площади ногу отдавили. И всю помяли. А чувства мы и перед экраном испытаем.

– Какие?

– Хорошие чувства, – сказала Няша горячо. – Не сомневайся, Иван. Хорошие, верные чувства, которых, по сути, нигде больше не осталось. Надлежащие чувства. Если ты в первый раз идешь и не знаешь, чего и как, держись рядом. Я там как рыба в воде. Я сердомолка.

Последнюю фразу Няша произнесла слегка виновато и улыбнулась. Но как только она улыбнулась, что-то произошло с ее лицом – из полноватой и чуть прыщавой провинциалочки она превратилась в веселую амазонку, и ее невыразительное форменное платье показалось Ивану очень стильным.

– Тогда сажусь на хвоста, – сказал Иван. – Спасибо.

В дороге в основном молчали. Няша дичилась, Иван волновался – но насмешливо кривил рот и жевал соломинку. Наконец телега спустилась по черному каньону Тверской и остановилась на краю огромного пустыря перед Кремлем. Дальше начиналась пешеходная зона.

Иван с Няшей слезли с телеги, расплатились и пошли по вытоптанной жухлой траве в сторону черного зиккурата «Москвы», на фасаде которого уже горел трехмерный экран.

– Манежка, – сказала Няша.

Манежка… Как хорошо, что этому утоптанному полю вернули его древнее название… Мысль была сентиментальная и не совсем обычная для Ивана.

– Встанем впереди и с краешка, – сказала Няша, – поближе к Кремлю.

– А чего так? – спросил Иван. – Отсюда лучше видно.

– Увидеть можно и в огментах, – ответила Няша. – Люди сюда не смотреть ходят, а сердце раскрыть. У стены чувства сильнее. А дома Гоша все глушит. Проверено.

Иван не слышал прежде такой вариации на тему ГШ-слова – похоже, Няша обитала в субкультуре, о которой он не имел понятия.

Публика на Манежке собралась разношерстная – курсанты претория в черных комбезах, охотнорядцы, игуменитарии в промо-рясах с рекламой, приезжие помещики в дворянских картузах, барышни в разноцветных платьях-колоколах, раздуваемых приятным ветерком. Было много детей. Одним словом, праздник…

Няша взяла Ивана за руку и повела его сквозь толпу. Ивану нравилось прикосновение ее твердой маленькой ладошки – он только жалел, что упустил момент первым взять ее за руку, чтобы было по-мужски. Ветерок отдавал навозом и горелым можжевельником, и, пока Няша вела его за собой, Иван несколько раз прикрыл глаза, представляя, будто идет по деревенской улице.

– Вот здесь, – сказала Няша.

Она остановилась примерно посередине между закопченным углом «Москвы» и белой кремлевской стеной. Вокруг было много сердомолов – парни в галифе, щегольских лаковых сапогах из крокодиловой кожи, черных шелковых косоворотках и кепках с белым андреевским крестом. Сердомолки носили подчеркнуто асексуальные бесформенные платья, как Няша – и, конечно, выглядели в них более чем сексапильно по контрасту с гламурной модой, давно уже натершей всем глаза… Или, может быть, форменные платья просто напоминали о порнухе, где каждый третий клип был про школьниц-сердомолок, раздвигающих немолодые плохо бритые ноги среди плюшевых заек и мишек.

У сердоболов была своя эстетика, не пересекавшаяся с тем, что изо дня в день советовала Афа. Представив себя в крокодиловых сапогах и черном шелке, Иван ощутил странное удовольствие. А что, вполне…

Над толпой поднялась кумачовая лента с надписью:

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ ЕВРАЗИЙСКИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ДЕМОКРАТЫ-ОХРАНИТЕЛИ (б)


Лента была такая длинная, что напоминала китайского дракона на палках – вроде тех, которых носят по Китай-городу на восточный Новый год. И держало ее не меньше десяти человек – но все равно на расшифровку символа (б) не хватило места. Впрочем, все и так знали.

– Здесь Дух дышит, – сказала Няша.

– Какой?

– Святой слэш русский, – ответила Няша. – Как в сказках…

Иван поморщился, но решил не возражать.

– А почему, кстати, вас называют «сердобол-большевики»? – спросил он, кивая на кумачового дракона. – Правильно ведь будет «сердо-большевики». Или «сердоболы». Получается, «б» два раза расшифровывают.

– Хорошее слово не грех и повторить, – улыбнулась Няша и чуть сжала ладонь Ивана. – Смотри уже… Начинают…

Иван поднял глаза на экран.

Там появилась картинка – улан-баторы, сердобольская конная гвардия, оставшаяся после парада. Красные шелковые халаты. Шлемы с длинными красными хвостами. Грозно и красиво.

Уланский строй стоял совсем рядом, на Красной площади – и Иван понял, откуда долетало конское ржание. Камера снимала всадников с точки ниже человеческого роста, и строй нависал над зрителем. Над шлемами видны были белые зубцы кремлевской стены.

Оркестр заиграл веселый и страшноватый военный марш – одну из тех мелодий, под которые люди, верящие в распятого бога, ходили когда-то на рандеву с картечью. Задолго до чипов. Задолго до банок. Задолго до карбоновой эры. Как свежо, должно быть, было на земле! От живших тогда остались только битые артефакты да кости, а музыка словно вчера написана, и до сих пор от нее томится и вздрагивает сердце. Кажется, вот прямо сейчас откроются раззолоченные двери – и то ли мазурку танцевать, то ли в бой…

– Тотлебен, – прошептала Няша.

– Тот – это какой? – спросил Иван.

Няша засмеялась.

– Музыка так называется.

Строй улан разделился, и в просвете возник розовый как заря мавзолей – наш трижды отстроенный заново храм, как пели в сердобольском гимне. Трибуна была еще пуста, но на брусчатке перед караулом уже стояла вереница конных лафетов, затянутых красным шелком.

Экран переключился на камеру дрона, висящего у дверей мавзолея. Они открылись, и заиграла другая мелодия – тоже военная, но уже гораздо более конкретная, без всякого намека на мазурку.

– Марш Преображенского полка, – сказала Няша.

Четверо гвардейцев бережно вынесли на скрещенных палашах хрустальную банку с плавающим в зеленоватой жидкости мозгом – и поставили ее на лафет. Дрон спикировал к банке, чтобы дать крупный план.

– Ленин! – объявил над площадью диктор. – Великий Ленин, чей мозг продолжает жить с нами и сегодня – в наших мечтах и надеждах, в нашем запредельном евразийском хотении справедливости, воли и правды!

Первый лафет тронулся, и сразу же в дверях появилась следующая четверка с палашами. По их напряженным лицам было видно, что этот груз тяжелее.

– Сталин! – пророкотал диктор. – Из-за вредительства контрреволюционных элементов, проникших в партию, его мозг не сохранился, но мы гордо возрождаем его в виде гранитного символа… Рисунок извилин восстановлен по материалам вскрытия…

Дрон дал крупный план другой банки, где покоился грубовато высеченный из розового гранита мозг, залитый чем-то желтым.

– Камню не нужен бальзамический раствор, – продолжал диктор. – Микропамятник гению человечества плавает в вине «цинандали», которое вождь очень любил при жизни… Символ величия в символе радости, разве это не прекрасно? Как и Ленин, Сталин живет в наших сердцах…

Лафет с «цинандали» тронулся, а в дверях мавзолея уже появилась новая четверка гвардейцев с палашами…

– Босой, туман нужен?

Услышав слово «туман», Иван от неожиданности даже выпустил Няшину ладонь – и отвлекся от трансляции. Няша, похоже, ушла в сопереживание так глубоко, что ничего не заметила. «Босой» означает, что сапоги не сердобольские. Ну да, есть такой грех…

Рядом стоял молодой сердобол с изможденным лицом. Курильщик, понял Иван, причем заядлый. У таких хороший продукт.

– А с чего ты взял, что я туман ищу?

– Ежик ежика чует, – ухмыльнулся сердобол.

– У тебя какой?

– Иранские спички.

Одноразовые вейпы, расшифровал Иван. На одну тягу. Самый крутой стафф. Надо брать на все, такой редко бывает.

– Пошли, – сказал он.

– Давай я сюда принесу, старшой велел не палить телегу. Сколько тебе?

– Почем?

– По семь боливаров.

– Давай пять штук. Нет, семь.

– Ты как платить-то будешь?

– С кукухи на кукуху норм?

– Норм. Только тогда бабе перечислишь, я с собой приведу. В случае чего – платил авансом за будущие интимы.

– Понял, – осклабился Иван.

Опасения окончательно отпустили. Все происходило по обкатанной схеме. В универе иранские спички продавали по пятнадцать, в лучшем случае по двенадцать. Вот, значит, где их берут…

Барыга затерялся в толпе. Теперь надо было внимательно глядеть по сторонам. Иван больше не смотрел на экран и даже не впускал в себя смысл, содержавшийся в баритоне диктора – просто пропускал его сквозь уши вместе с бравурной музыкой, чуть приплясывая ей в такт. Нервы…

Зеваки вокруг сразу стали выглядеть крайне подозрительно. Вот эта тетка со страусиным пером, например. Готовый свидетель обвинения. Или этот парень в дорогих эко-лаптях под холопа… Наверняка топтун из претория. Прямо на роже написано, что опер… Стоп, шизеть только не надо…

Тут могли быть тихари, конечно. И наверняка были – самое сердобольское логово. И барыга что-то дешево запросил. Может, специально так? Чтобы больше заказывали? И шить приобретение в особо крупном? Нет, особо крупный, кажется, с десяти вейпов… А вдруг опять закон поменяли?

Краем глаза Иван отмечал выезжающие с Красной площади лафеты с символическими банками – их было видно по высоким стягам, плывущим над толпой. Лафеты поворачивали в сторону развалин Манежа и исчезали среди деревьев. Чтобы успокоиться, Иван считал их. На пятнадцатом он задался вопросом – а что, собственно, такого ценного изобрели все эти древние извилины? Почему их высекают из гранита, заливают «цинандали» и возят на лафетах? Если они правда придумали что-то хорошее, почему его не видно вокруг?

И тут Ивана осенило.

Словно и впрямь дуновение Святаго Духа сгустилось над ним невидимым голубем и клюнуло прямо в имплант. Вот так, просто и внезапно – зазвенел наверху небесный бум-балалай, и Иван понял.

Ему представилось, что небо над Москвой – это стеклянный купол над одной из лафетных банок, а сам он – розовый мозг, плавающий в дымном московском воздухе. За стеклом – невидимый ураган, злая сила, веками давящая на Русь. Сила подлая, коварная. То змеино-льстивая, когда Русь сильна, то заносчиво-грубая, без всякой человеческой совести или стыда, когда та слабеет.

Век за веком силится вражья орда удушить Русь, и почти уже совсем Господь попускает, но каждый раз чудовищным напряжением, вся в крови, оскаленная и озверевшая, поднимается Русь и гонит врага до его логова, чтобы раздавить как поганую змею… И почти уничтожает аспида, протыкает его копьем со вздыбленного коня – но тут чешуя змеиная превращается в ромашки да незабудки, а сам он прикидывается овечкой, и не попускает Господь, чтобы завершилось возмездие, и опять змей копит силу, и наглеет, и заносится, и ползет на Русь…

И если не рухнул за века над Русью прозрачный свод, понял Иван, то потому исключительно, что эти вот усталые оплеванные мозги, что везут сейчас на лафетах, придумывали год за годом, как подпереть русское небо изнутри и не дать ему треснуть. И от усилия этого надрывного все российские беды – и бесправие наше, и скудость, и серая тщета. Мы бы стали частью мира, да мир не хочет, чтобы мы были частью, он хочет, чтобы мы были дном – так им выше и мягче. «Адольфыч» с усиками, тетя с челочкой, хитрое sie с тремя грудями – неважно, кого они выкатят к камерам. У змея для нас всегда один план. Хаос да смута да гиль. Рабов нынче не возят на кораблях по морю, это накладно – рабствуют, где родились…

Новой нотой прогудел в небе невидимый бум-балалай, и мысль Ивана восхитилась еще выше.

Прежние русские мозги, постиг он, не доходили до змеиного логова, отворачивали в последний момент карающий меч из-за наведенного на них морока. А вот баночные сердоболы убьют поганого в первую же минуту, и всех его приспешников тоже. Ну а если и нам с ними погибать, значит, такая наша русская доля. Хотят, чтобы мы были дном – станем, да только они через то дно прямо в ад провалятся… И для того дан Руси кобальтовый гейзер, а старшие сердоболы ушли на вечную вахту в банки, следят за ворогом, днем и ночью всматриваются в баночную тьму, и не дадут змею подкрасться незаметно…

Над толпой взлетел сердобольский штандарт: красное полотнище, на нем белый круг с ушастым черным кроликом в галстуке-бабочке. Древнее партийное знамя, введенное сердобол-большевиками, когда Михалковы-Ашкеназы запретили всю незарегистрированную символику.

Когда-то это казалось недолговечной шуткой – но флаг с тех пор так и не изменился. Правильно говорят, что нет ничего постояннее временных решений. Зайка моя… Что-то карбоновое, гедонистическое и миролюбивое. Но нас все равно боятся. И хорошо, хорошо, что боятся…

Иван почувствовал, что его щекам холодно. Они были мокрыми от слез. Он плакал, и с этими слезами из него словно выходила вся наведенная Гольденштерном (тем, кто по конным трамваям, подумал он машинально) муть, вся скользкая липкая ложь.

Вернулся барыга – и привел с собой брюхатую сердомолку. Барыга плакал, и сердомолка тоже. Бро… Сис… Ну да, кивнул Иван, вытирая слезы, хорошо, что сис брюхатая, таких не трясут. Надев огменты, он навелся на ее кукуху и, щурясь на расплывающиеся цифры, перевел ей сорок девять боливаров. На единичку меньше фиксируемой банком суммы.

Сердомолка вынула из сумочки спичечный коробок. Иван подхватил его, приоткрыл на секунду, глянул из-под очков на оранжевые стерженьки вейпов – они! – и сунул в карман. Все по-умному, и цена, и объем сделки, и упаковка. И момент, главное. Опера вряд ли кого-то сейчас высмотрят сквозь слезы. Будем знать точку – где и когда брать. Точняк на Выносе Мозга.

А теперь снимем огменты и вернемся к Няше.

Няша по-прежнему глядела на стену «Москвы», моргая и вздрагивая после недавнего катарсиса. Иван взял ее за руку и поднял глаза на экран.

Камера с дрона показывала мавзолей.

На трибуне уже стояла – вернее, присутствовала – высшая зеркальная тройка: бро кукуратор, генералы Шкуро (партийная кличка «Везунчик») и Судоплатонов (партийная кличка «Карат» – не то бриллиант, не то сокращенное «каратель»). Стояли там, понятно, не сами банки с их мозгами, а зеркальные референты. Серые плащи, темные картузы, красно-желто-черные банты, зеркальные огменты, в шесть стекол переливающиеся суровой цисгендерной радугой.

Имен референтов никто не знал – зеркала у высших баночных сердоболов часто менялись из соображений национальной безопасности. Покушаться на зеркальных было бесполезно – в Мавзолее ждала следующая зеркальная тройка, готовая приступить к службе немедленно, и таких троек, по слухам, было не меньше десяти. А сами сердобольские банки хранились то ли под Лондоном, то ли в Неваде. В Житомире было слишком опасно – оставался шанс тартаренского набега.

– Многие задаются вопросом, – гремел над площадью диктор, – как это сердобольские банкиры противостоят несправедливому укладу современного общества, находясь в самом его подземном центре? А где же, спрашивается, еще противостоять? Где сегодня фронт? Там, где держат стяг наши вожди! Мы дошли до центра зла, как раньше до Берлина! Но мы не можем сделать зло добром, так уж устроен мир. Мы можем только с оружием в руках встать на страже зла прямо в его логове… Вражеская пропаганда твердит, что сердоболы, вооруженные кобальтовым гейзером, взяли в заложники весь мир. Пусть так – но при этом сердоболы сами добровольно сдались миру в заложники. И в этом гарантия неколебимого порядка и стабильного мира на полной противоречий земле… Вот он, наш кобальтовый гейзер!

На площади появилась упряжка в двенадцать белых битюгов. Они везли за собой макет циклопического устройства, похожего на египетскую пирамиду, переоборудованную в ракетный двигатель (так, во всяком случае, всегда казалось Ивану).

– Настоящий гейзер в сотни раз больше модели и находится сейчас глубоко под землей. Это своего рода ядерный вулкан, тайно построенный нашими предками еще в позднем карбоне под видом музея Вооруженных сил. Если случится немыслимое и произойдет его детонация, он выбросит в верхние слои атмосферы гигантский протурберанец радиоактивного изотопа «кобальт-17», гарантированно уничтожая все сложные формы жизни на планете. Наши враги должны знать, с чем они играют, играя с нами!

Иван, конечно, и без диктора знал, как все случится. Гейзер не надо запускать – он уже запущен. Его надо постоянно тормозить, потому что последний отсчет уже идет и сердоболы просто день за днем добавляют миру времени.

– Отчизна никогда еще не была защищена так, как сегодня, – продолжал диктор. – Если враги попытаются сделать что-то с нашим руководством, если контакт с референтами прервется, те, кого вы сейчас видите на трибуне, запросят экстренный сеанс связи с вечными вождями по горячей линии. Если в нем будет отказано, добавить нашему миру времени не сможет уже никто. Даже самый богатый баночник планеты.

Диктор язвительно выделил эти слова – и все, конечно, догадались, на кого он намекает. Но приличия нарушены не были и национальная карма не пострадала.

За кобальтовым гейзером шла толпа – с воздушными шариками, красно-желто-черными триколорами и саморазогревающимися шашлыками на шампурах. Иван ощутил запах подгорелого лука, пива и праздника – и снова вспомнил, что все происходит рядом. Гейзер вот-вот проедет мимо, а потом попрет толпа с шариками.

– Ты ощутил? – спросила Няша. – Я помню, что ты отходил, но ты все равно должен был почувствовать.

На ее глазах до сих пор блестели слезы.

– Да, – сказал Иван, – было дело.

– И как тебе?

– Соглашение о разделе мозга, – хмыкнул Иван. – Что тут скажешь.

– Какое соглашение?

– Ты что, правда не знаешь?

Няша пожала плечами.

– Вслух не хочу говорить, – сказал Иван. – Могу на слинзы кинуть.

– Ну давай.

Иван надел очки, нашел закладку – и послал рисунок разрезанного пополам мозга с текстом, написанным поверх картинки от руки. Текст был такой:

«Соглашение о разделе мозга» – неофициальное название договора «О доступе к социальному импланту» между фондом «Открытый Мозг» и ЦИКом партии сердобол-большевиков. Оно регулирует принципы и правила доступа к социальным имплантам граждан Доброго государства. Сердобол-большевики разрешают «Открытому Мозгу» эмо-рекламу международных и местных брендов, а «Открытый Мозг» пропускает через мощности импланта эмо-пропаганду сердобол-большевиков. Соглашение по сути определяет границу соприкосновения враждебных эмо-нарративов, прокачиваемых через наши мозги. Оно не афишируется ни сердобол-большевиками, ни «Открытым Мозгом». Но скрыть его полностью стороны не могут, потому что враждуют и постоянно судятся в баночных трибуналах по правам мозга. Информация о соглашении была помещена в открытый доступ по решению одного из судов.


– Откуда это? – спросила Няша, чуть поджав губы.

– Из старой Вокепедии. Потом был другой суд, и информацию из открытого доступа убрали. Но все знают. В смысле, кто хочет.

– Я вот не знала. То есть понятно, что они делят как-то. Но что прямо соглашение такое есть, не слышала.

– Ты можешь у своего Антиши про эмо-спонсора подсветки спрашивать. Он по решению суда обязан отвечать в любой момент. Про это тоже не все знают.

– Думаю, пропаганда, – сказала Няша неуверенно. – В эти дела лезть не стоит. Особенно сердоболке.

Иван понял, что на пути к цели разумнее обойти эту тему стороной.

– А пошли в парк, а? – сказал он. – Только быстро надо, пока светло еще. Прямо сейчас.

– А что там делать?

– На колесе покатаемся, – ответил Иван, вынул коробок и потряс им над ухом у Няши.

– Вот ты куда ходил, – усмехнулась та. – Ну пошли, ладно. Только я наркотики не буду. Не люблю.

– Туман не наркотик, – ответил Иван. – Нет привыкания и зависимости, нет включения в метаболизм. Это перцептуальный модулятор, другая группа веществ. Влияет не на мозг, а на связь с имплантом. Ловишь всякие трансляции. Типа как химические очки. Без импланта он не действует. Отличается от наркотиков как кино про войну от войны.

– Я знаю, что такое туман, – сказала Няша. – Почему он тогда запрещен?

– Страна у нас такая потому что… Он даже у Больших тартаренов легальный, а у них евроислам.

Парк культуры начинался сразу за рекой – зеленый, необъятный, разросшийся за новую эпоху. Вышки для прыжков на резиновом канате, трамплины, колеса обозрения. Как только Иван с Няшей перешли мост, в ухе Ивана проснулась Афа.

– Ну как? – спросила она игриво. – Сердоболь на сердце? Поплакал? Хочешь ее трахнуть, заговори про мечту. Вы же оба фрумеры. Какие вы сегодня? А?

Иван дернул себя за мочку, дав Афе команду молчать тридцать минут. Может быть, ему показалось, но Няша через несколько шагов в точности повторила его жест. Ну да, подумал Иван. Она ведь со своим Антишей тоже советуется и трахается. Только по-революционному.

Шутить на эту тему он на всякий случай не стал. Афа была права – для экспресс-соблазнения следовало спросить девушку о мечте. Не потому, конечно, что это откроет дверь в ее душу. Просто девушка поймет, что скоро ее будут экспресс-соблазнять. Афифа ведь всем советует одно и то же, и Антиша очень даже в курсе…

– Скажи, Няша, у тебя мечта есть?

Няша чуть покраснела.

– Есть.

На самом деле Ивану хотелось спросить, точно ли у нее в сумочке нет нейрострапона – сердоболки этим славились, да и опыт общения с московскими чиксами у него был. Но он вовремя вспомнил, что уже обозначил этот вопрос в преференциях. Значит, говорим про мечту.

– Какая?

– Да как у всех, – пожала Няша плечами.

– На банку надеешься?

Няша засмеялась.

– Надеюсь, конечно. Кто не надеется. Но надежды мало.