Ты ждёшь, смотришь. Потом понимаешь: глупо сидеть и ждать; пророчество не будет исполнено.

Или, может быть, оно исполнится через день.

Или через год.

Ты думал, это произойдёт прямо теперь, вот – на твоих глазах? Но в пророчестве этого не сказано.

Он был смущен и принялся торопливо объяснять мне, что за последний век Малакандра обогатилась новой традицией — теперь подобные шоу включали маленький стриптиз. Манекенщице полагалось сбросить последний из нарядов, передать его счастливому покупателю и совершить круг почета в нижнем белье, а то и раздеться догола — с реверансами и ужимками, по изяществу коих судили о ее мастерстве. Этот завершающий этап считался апофеозом демонстрации и привлекал публику едва ли не больше, чем выставленные на аукцион наряды. Если на помосте работали две-три девушки, то зрители обычно бились об заклад, кто именно осуществит последнюю и самую пикантную процедуру. И так далее и тому подобное… Словом, в этот век стыдливость на Малакандре была не в моде.

Голова змея, отделённая от шеи, имеет размер с три лошадиных: не так уж и велика. Её явно можно поднять вдвоём.

Малой Потык в одиночку, ухватив за верхние рога, отволакивает голову дальше и дальше от тела, как будто боится, что сейчас тело прыгнет – и догонит голову, и срастётся заново, и опять оживёт.

Обогатившись этими сведениями, я поднялся на помост и включил микрофоны. Есть речи, которые надо произносить с возвышенного места и твердым голосом, чтобы они воспринимались с необходимой серьезностью. Я не против экзотических обычаев, но я сохраняю за собой право принять или отвергнуть их — согласно своим понятиям о чести и достоинстве. Как-то на Тритоне (это та самая планета, где изобретен кристаллошелк) мне предложили для разнообразия сделаться женщиной. Но пасаран, сказал я им, не выйдет! Я свыкся с собственным естеством, как Геракл с львиной шкурой, и не желал сменять его на оперение райской пташки. Конечно, в нашу эпоху это всего лишь предрассудок, но некоторые предрассудки, как я считаю, достойны уважения. И один из них таков; моя жена — не для публичного стриптиза.

Но нет: кончилась гадючья порода, насовсем. И никакого потомства рожать не собирается.

Эту мысль, однако, мне пришлось изложить со всей подобающей случаю деликатностью, не оскорбив моих гостей, не заставляя их подумать, что я презираю их обычай или — Боже упаси! — разгневан их бесцеремонностью. Я поведал им, что леди Киллашандра, хозяйка и повелительница “Цирцеи”, привыкла жить как принцесса со Старой Земли; что она относится к благородному роду и статус ее таков, как у сестер и дочерей правящего малакандрийского монарха; что манекенщицей она сделалась лишь из любви к искусству, но эта любовь не простирается столь далеко, чтобы жертвовать скромностью. Словом, я дал им понять, что Шандра — из тех особо важных персон, которым законы не писаны; они подчиняются лишь своим прихотям и собственному кодексу чести. А потому — никаких стриптизов, никаких раздеваний!

– Притащим бабке целую башку, – говорит Потык, надсаживаясь от усилия. – Тут яда хватит на весь птичий город.

И опять смотрит на Марью: она молчит, потом кивает.

Гостям это не понравилось, но, будучи людьми деликатными, причастными к высокой моде, они оставили недовольство при себе, не закидав меня тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. Они допили и доели все; что оставалось на подносах, сели в катер и мирно удалились в свой крааль вместе с покупками и сувенирами (их я выдал в двойном количестве, с целой кипой рекламных проспектов).

Ну что ж, — подумал я, — как говорили латиняне, mihi sic est usus, tibi ut opus facto est, face! Мой обычай таков, а ты поступай, как знаешь…

И они в четыре руки утаскивают змееву башку в темноту.

* * *

Потом оба вспоминают про тебя и Торопа, и возвращаются бегом из темноты, и спрашивают:

Едва мы выпроводили гостей, как мне пришлось объясняться с Шандрой. Должен сказать, я бессовестно лгал, приписывая скромность своей принцессе. Смирение и скромность в нее пытались вколотить на Мерфи насильственным путем, а всякое насилие порождает вполне понятное противодействие. Так что скромницей она не была — во всяком случае, в нашей спальне.

– Идти можете?

Но спальня есть спальня — почти священное место, где меж супругами творится таинство любви. Спальня — это вам не помост! Можете счесть меня ревнивцем и ханжой, но я был бы неприятно потрясен, увидев, как моя супруга раздевается под жадными взорами зрителей. Нет, нет и еще раз нет! Не столь уж часто за свою жизнь я заключал браки, чтоб выставлять своих женщин на публичное обозрение! Я отношусь к супружеству слишком серьезно, с позиций монополиста — и, будучи таковым, я полагаю, что право на эрогенные зоны моих жен принадлежит исключительно мне.

Ты молча встаёшь и ковыляешь следом за ними.

Шандра, не возражая по сути, оспаривала частности.

Тороп пытается вас догнать, но отстаёт.

— Ты сомневаешься, дорогой, что я могла бы сделать это? Сделать с таким же искусством, как лучшие их манекенщицы? Ты не прав, мой милый! Кассильда меня обучила всему, что полагается. Вот, смотри!

Тебе приходится его ждать, ты хватаешь его за локоть.

Ковыляете вдвоём, опираясь друг на друга.

Она сбросила свой наряд, сложила его и танцующим шагом направилась к роботу, игравшему роль покупателя. Вручив ему сверток (конечно, с изящными поклонами), она принялась разоблачаться — так чарующе грациозно, что я не выдержал и поощрил ее громким свистом. Хоть мы находились не в спальне, зато были одни, так что поводов для ревности не имелось.

Огромная лужа чёрной, густо дымящейся змеевой крови остаётся за вашими спинами.

Любуясь Шандрой (дьявольский соблазн, заметил бы аркон Жоффрей!), я думал о всех преимуществах долгой жизни и о несчастных наших предках, чей век казался мне мимолетным светлым проблеском во мраке подземелья. Разумеется, долгая жизнь отсрочила наше свидание с Господом — или, предположим, с Сатаной, но для всех трех сторон игра обрела новый интерес. Я бы сказал, что игровое поле стало гораздо просторней, что дает возможность совершить множество грехов и либо искупить их, не беспокоясь о нехватке времени, либо окончательно предаться дьяволу. Так что прогресс в генетике и геронтологии только на руку обоим главным партнерам, что бьются за наши бессмертные души. Шандра закончила приседать и кланяться, набросила легкий халатик и порхнула ко мне.

Уже давно ночь: становится совсем холодно.

Добираетесь до тына.

— Ну, ты видел? Не стоит недооценивать меня, дорогой! И Кассильду тоже!

Ты смотришь на остальных: морды закопчённые, руки окровавленные, на шеях разводы от пота.

Змеева башка щерится кривыми клыками.

Массаракш! Наука Кассильды пошла ей впрок, с этим я не рискнул бы спорить! Я видел, что моя Золушка, моя монастырская затворница, превратилась в юную принцессу, и я знал, что на этом метаморфозы не закончились: еще год-два, и она станет настоящей королевой.

Вдруг ты ни к селу ни к городу думаешь, что из этой башки выйдет замечательный подарок. Если, предположим, срезать всё мясо с этой башки, а потом башку положить в большой муравейник, и вернуться спустя время – всё будет дочиста объедено муравьями, и останется голый чистый череп, его можно отполировать песком и поднести князю долины; более того, вполне возможно, что этакую удивительную диковину князь долины не оставит у себя, а отвезёт на юг, за перевал, и там обменяет на два-три железных клинка, или на дюжину лошадей.

Марья и Потык ищут место, где можно перетащить через тын змееву башку.

Я сказал ей об этом, и Шандра, рассмеявшись, поцеловала меня в щеку. Потом хихикнула и дернула за рукав.

Тут тебе приходит на ум хорошая мысль, и ты кричишь, привлекая к себе внимание.

– Эй! (Они оборачиваются.) Тын уже не нужен! Делайте пролом. Иначе не выйдем.

— Знаешь, Грэм, о чем я сейчас думаю? Я вспоминаю сестру Камиллу…

Потык, размахивая топором, сносит брёвна одно за другим – на вид прочные, обомшелые, они оказываются трухлявыми насквозь, и Потык, войдя в раж, ударами ног азартно проламывает дорогу в скользком гнилье.

— Почему? С ней связано что-то приятное?

С тяжким скрипом рушится частокол; три бревна завалил Потык, пробив путь шириной в полторы сажени; снаружи вылезают остроконечные крапивные лапы.

По обломкам брёвен ползают, суетясь, жучки и мокрицы; тын прогнил насквозь.

— Нет, скорее смешное… Она пугала меня, говорила, что я буду стоять раздетой перед толпами похотливых самцов… что ты продашь меня в каком-нибудь рабовладельческом мире… Пусть так, думала я, и знала, что все равно уйду с тобой. А теперь… теперь… — Шандра задохнулась от смеха. — Теперь я рада бы раздеться, да ты не позволяешь!

Тут уже и ты, и Тороп, и Марья, присоединившись к Потыку, новому вашему вожаку, – подняв кто дубину, кто нож, кто топор, единым духом вместе прорубаетесь через волосатые крапивные стволы, каждый в руку толщиной, и всех вас жалит крапивный яд со всех сторон, но никто этого не чувствует.

Пробившись через крапиву, выходите на просеку.

ГЛАВА 10

Выволакиваете горынову башку.

Здесь, за тыном, голова змея выглядит совсем позорно. Живая, приделанная к телу, она внушала ужас; оскаленная пасть, крутые шумные ноздри, кривые зубы – это было страшно; а теперь тот же член, отсечённый от тулова, кажется смешным, сказочным.

Мы провели на Малакандре три счастливых месяца. Как я упоминал, биология являлась тут модной наукой, и половину моего зверинца расхватали в считанные дни. Разумеется, не шабнов и не черных единорогов (их завезли с Барсума еще тысячелетие назад), но оранжевые обезьянки, птерогекконы и прочая живность пользовались заслуженным успехом. Кое-что я обменял, пополнив свой зоопарк малакандрийскими экземплярами и памятуя о том, что инопланетные формы жизни всегда находят сбыт на развитых мирах. Самым ценным из моих приобретений являлся скачущий сфинкс — здоровенная тварь, напоминавшая кенгуру-переростка, с крокодильей пастью и могучим двухметровым хвостом. Эти сфинксы, эндемики пустынь южного материка, отличаются резвостью, неутомимостью и невероятной свирепостью, и потому охота на них стала одной из любимых забав местной знати. Схватка в этих сафари идет с переменным успехом: охотники мчатся на шабнах и вооружены лучеметами, а сфинксы скачут на своих двоих и пускают в дело когти и зубы. Они всеядны и страшно прожорливы, так что, если охотнику не повезет, клонировать нечего. Помните, я говорил о малакандрийских монархах, любителях таких забав? Ну, теперь вам известно, в чьем желудке они упокоились.

Смерть всегда выглядит жалко, уныло, печально.

Я приобрел оплодотворенную самку сфинкса и заморозил в криогенной камере. Вид ее — когти, клыки, хвост и все остальное — не внушал доверия; животные в зверинце не поняли бы меня, если б я сунул такую тварь в одну из клеток. К тому же я не собирался делить с ней мясо корабельной коровы — это был совершенно лишний расход, причем немалый, учитывая ее аппетиты. Я не нуждался в том, чтобы держать ее бодрствующей и активной. Облик и повадки этих монстров запечатлели голофильмы, а если б какой-нибудь зоопарк пожелал разжиться таким экземпляром, я продал бы ткань для клонирования.

Ты снова вспоминаешь про пророчество. Тебе хочется вернуться назад, за тын, и посмотреть – родился ли новый страшный змей?

Но на это нет времени.

Кристаллошелк с Барсума расхватали за неделю, и это был отличный бизнес, хотя три отреза мне пришлось преподнести Его Краальскому Величеству Ван Дейку Умслопогасу Двадцать Третьему. Ну, что ж, это одна из привилегий царствующего монарха — принимать дары и благодарить за них парой милостивых улыбок. Но и в этом случае малакандрийская традиция была достаточно разумной и гуманной: одаривший монарха не должен был одаривать губернаторов краалей и всяких мелких чиновников, которым нет числа. Собственно, такие действия грозили бы мне опалой и изгнанием с планеты, так как дар королю — знак уважения, а все прочие дары — бессовестный подкуп. Теперь вы понимаете, чем я рисковал, добывая своих шабнов! Но самый потрясающий успех выпал на долю панджебского серебра. Заслуга в том принадлежала Шандре. Я арендовал зал в лучшем из столичных отелей, и ее первое выступление прошло на самом высоком уровне — хотя потом ее прозвали Леди-Которая-Не-Раздевается. Возможно, это подбавило огонька к нашему костру, а может, дело заключалось в другом — в вольном толковании моих речей, произнесенных на “Цирцее”. Если помните, я говорил, что Шандра живет как принцесса, и, намекнув на благородство ее родословной, не касался фамильных титулов. Но слова мои были перетолкованы, искажены и перевраны — в том смысле, что Шандра в самом деле является принцессой, и не откуда-нибудь, а со Старой Земли! Я отрицал это на каждой пресс-конференции, но репортеры светской хроники предпочитали мне не верить, интригуя читателей и зрителей невероятными измышлениями.

Ты уже опоздал; вы все опоздали.

До полуночи остаётся всего ничего – а тебе ещё предстоит долгий путь через лес.

Бытовали три конкурирующие версии. Согласно первой Шандра отличалась своенравием, непокорностью и романтическим складом характера — что и подтвердила, сбежав из королевского дворца с космическим бродягой-спейстрейдером. Вторая версия была помягче: согласно ей леди Шандра покинула престол ради научных изысканий в области онтогенеза, филогенеза и общей морфологии. Наконец, гипотеза номер три объявляла ее изгнанницей, которой суровый монарх-отец велел покинуть Землю и маячить перед глазами тысячелетие-другое, пока не сотрется след ее проступка. Спектр предполагаемых проступков трактовался весьма широко — от убийства из ревности до мезальянса и адюльтера.

Малой Потык так и не вернул тебе топор; по-хозяйски перехватывая его в окровавленной ладони, он идёт в чащу. Ему нужна новая волокуша. Теперь до бабкиного дома тащить нужно не раненого человека, а отрубленную горынову голову.

Все это выглядело таким смешным! В масштабах Галактики Мерфи был совсем неподалеку от Малакандры, и мне казалось, что трое малакандрийцев из четырех должны представлять облик своих ближайших соседей. Но такова человеческая иррациональность: если хочется, чтобы желаемое стало реальным, рассудок спит и логика безмолвствует. Ergo, они пожелали принцессу со Старой Земли — и они ее получили! Хотя бы лишь в собственном воображении.

Но вернусь к моим панджебским статуэткам.

– Погоди, – говоришь ты. – Зачем нам тащить всю башку? Нам нужна только слюна. У нас есть мех из-под воды. Давайте нацедим туда слюны. Этого хватит.

Я нанял шустрого агента по имени Ван Рийс Галази, и этот парень, испросив полную свободу действий и пять процентов с выручки, устроил целое представление. Он ухитрился собрать коллекцию снобов из всех краалей Малакандры; речь, которую он произнес перед этой публикой, меня восхитила, и я записал ее слово в слово — как образчик самого беспардонного вранья, какое мне доводилось слышать за последние шесть или семь тысячелетий.

– Нет, – говорит Марья. – Мы не знаем, можно ли смешивать слюну с водой. Мы потащим к старухе всю башку.

— Леди и джентльмены! — начал мой многоопытный агент. — Вам сказочно повезло, так как Ее Высочество принцесса Киллашандра пожелала одарить наш мир своим фамильным серебром. Вы спросите о поводах и причинах? И я отвечу вам, что Ма-лакандра напоминает Ее Высочеству о покинутой родине, об утонченных нравах королевского двора, об изящных искусствах, процветавших под сенью царственных башен и стен… Вот их плоды! — Широкий жест в сторону панджебских статуэток. — Вот малая часть великих земных творений, наследие Ее Высочества принцессы, завещанное ей благородным отцом, пронесенное через космические бездны на Малакандру, в наш прекрасный и достойный мир. Малая часть, повторю я, очень малая — на всех вас не хватит! Ибо принцесса не может расстаться со всеми своими сокровищами, а эти, — новый широкий жест, — предлагает вам не ради наживы, а исключительно в знак симпатии, в надежде, что каждый предмет попадет в достойные руки и превратится в родовую реликвию, хранимую бережно, как память о той, что принесла их вам и даровала в своей безмерной щедрости. Даровала, повторю я! Ибо цена этим предметам, украшавшим некогда опочивальни и гостиные королевского дворца, назначена чисто символическая. Вот, взгляните, наш первый номер, группа из трех нагих лесбиянок… — Голограмма во весь экран. — Какие позы! Сколько грации и изящества! Какая экспрессия! Сколько чувства, неги и сладострастия! Их руки и ноги переплетены, их станы изогнуты, их губы полураскрыты в экстазе, и мнится, что с них слетит сейчас упоительный стон… Вершина любви, леди и джентльмены! Чрезвычайно поучительное зрелище! А это чудо предлагается вам всего лишь за…

– Да, – говорит Потык. – Мы потащим всю башку.

Толстые берёзовые жердины вы связываете собственными поясами: ни на что другое нет сил.

Тут он назвал такую стартовую цену, что я чуть не свалился со стула. Но публика отреагировала иначе — никто со стульев не падал и не пытался покинуть зал. Наоборот, они начали прибавлять, и после ожесточенной борьбы три лесбиянки достались тучному господину из крааля Мозамбо, южный континент. Мой Галази перешел ко второму номеру, такому же соблазнительному на вид (юная леди совокупляется со змеем), и дело пошло-поехало. Вечером, прикинув выручку, я понял, что мои панджебские статуэтки окупились двадцатикратно — хвала Ее Высочеству принцессе Киллашандре! Рассчитавшись с агентом, я перевел часть выручки на личный счет своей супруги, как справедливую компенсациею ее имиджа. В глазах местных снобов она была принцессой — неважно, изгнанной или покинувшей родину из любви к наукам, — а достояние принцесс ценится гораздо выше товаров какого-то бродяги-спейстрейдера.

Потом вы долго, очень долго тащите голову змея через непроглядную лесную тьму.

Теперь я уверился, что любое шоу, любой аукцион, любой бизнес с участием моей Шандры просто обречен на успех.

Хорошо, что есть тропа: её находишь на ощупь, ногой. Шаришь ступнёй: где меньше наросло – туда идёшь.

Закончив торговые дела, я не спешил улетать с Малакандры. Мне хотелось, чтобы моя прекрасная леди вкусила толику одобрения людей, не похожих на меня, чтобы она прошла испытание известностью и славой и обрела необходимый иммунитет.

Иногда из сплошных толстых облаков выныривает лунное пятно, и в его свете всё видно: и лес, и тропу, и друг друга.

К чести Шандры, должен заметить, что ей это удалось. Она была в меру таинственна и экзотична, в меру вежлива и приветлива и бесспорно умна — словом, она не разочаровывала. Она научилась держать публику на расстоянии, вести беседу с холодной сдержанностью, а временами — с едким сарказмом; она могла отстаивать свои убеждения с такой логичностью и силой, что я порою изумлялся. Пожалуй, за это ей стоило благодарить Мерфийский Ар-конат — ее упрямый, непокорный дух был закален сорокалетием испытаний, не снившихся в благополучных мирах, подобных Барсуму и Малакандре. И репортеры светской хроники не раз убеждались в этом.

Башку змея вы накрыли сверху шкурой, чтобы отвратительный вид мёртвой паскудины не смущал ваши рассудки.

Мы объездили северный материк, затем перебрались на южный, чтобы осмотреть те необычные места, где плодородные равнины смыкаются с засушливой бесплодной прерией, предвестницей жарких пустынь. Здесь тоже было жарко; но днем, когда мы выезжали на прогулку, защитой от зноя служили искусственные облака, а ночью мы останавливались в маленьких отелях под куполами с микроклиматом. Этот крааль, называвшийся Кафра, был знаменит своими природными ландшафтами, неисчислимыми стадами шабнов и, разумеется, охотой. Вдоль всей его северной границы, рядом со степью, напоминавшей австралийский буш, тянулась цепочка тех самых отелей — убежищ для благородных охотников, желавших сразиться со сфинксами и прочей нечистью, водившейся в пустыне. Эти убежища были вполне комфортабельными, со смешанной обслугой из роботов и людей, с проводниками-следопытами и обязательным загоном, где содержались верховые шабны. Губернатор Кафры, Ван Дейк Мбона, пятнадцатый сын правящего монарха, пожелал устроить для нас сафари, но я отказался. Я — мирный торговец и не люблю поднимать оружие, даже на хищных тварей вроде сфинксов; я предпочитаю продавать их, а не убивать. Зато мы с Шандрой получили огромное наслаждение от прогулок верхом — одного из немногих удовольствий, коим “Цирцея” не могла нас побаловать. Я вновь убедился, что шабны соединяют достоинства лошади и верблюда, но лишены их недостатков — они послушны и неутомимы, могут скакать от зари до зари и не пытаются сбросить неопытных седоков на землю. У них длинные голенастые ноги и могучие спины (это — от дромадеров), а шеи — изящные и гибкие, с пышными гривами; морды же как у лошадей, с бархатными ноздрями и кротким взглядом огромных карих глаз. Шандра была в восторге от наших скакунов и научилась управляться с ними удивительно быстро.

Наступает полночь – а преодолена только половина пути до старухиного дома.

В один из дней мы возвратились к ужину и на пороге гостиничного ресторанчика попали в засаду. Этот парень (я имею в виду репортера), вероятно, поджидал нас несколько часов и теперь готовился за все отыграться. Над его макушкой торчали две голо-камеры на гибких стержнях, на шее болталось ожерелье из микрофонов, а прочий арсенал заключался в наглости, бесцеремонности и неплохо отточенном языке. Видом он походил на рептилию — тощий, длинный, зубастый, с вытянутыми челюстями и кожей сероватого оттенка; кабели от голокамер тянулись за ним, словно хвост.

Вы опоздали.

Атаковал он напористо и стремительно:

В лучшем случае вы вернётесь только под утро.

Неизвестно, будет ли ждать князь птиц.

Но делать нечего, вы тащите груз дальше и дальше.

— Добрый вечер, сэр, мадам… Капитан Френч, если не ошибаюсь? И Ее Высочество принцесса Шандра? Могу я вас так называть?

Кроме волокуши со змеевой башкой, каждый из троих влачит свёрнутую броню, спальную шкуру, флягу с водой, дубину и нож.

— Нет, — отрезала моя прекрасная леди. — Это имя подарил мне супруг, а в ваших устах оно будет непростительной фамильярностью.

Нельзя сказать, что это дело легко даётся.

Репортер, однако, не стушевался:

Мхи ночью совсем отсырели, сапоги промокли и скользят. Еловая хвоя налипает на подошвы: приходится часто останавливаться и счищать грязь.

— Тогда, если позволите, миледи Киллашандра… Только пару вопросов, Ваше Высочество… Мы, малакандрийцы, горды происхождением от двух древних земных народов, от черной и белой расы, чей союз даровал нам все достоинства и таланты наших предков. Разделяете ли вы это мнение? Согласны ли, что у нас есть повод гордиться?

Руки в лопнувших кровавых мозолях; по ладоням течёт сукровица.

Шандра оглядела рептилию с ног до головы.

Обожжённое крапивой тело жжёт сплошь, особенно лицо и шею. Горит кожа, и глаза почти ничего не видят.

— Не вижу причин, сэр, если судить по вашей внешности. Отчего вы не обратились к биоскульпторам? Они могли бы подправить кое-какие дефекты и привести вас в пристойный вид.

Ты переставляешь ноги, тянешь за собой конец волокуши, каждый шаг даётся с усилием; второй конец держит Потык; обоим несладко.

Щека нашего собеседника нервно дернулась.

Делаете привал.

— Простите, миледи… Неужели мой вид вас шокирует? Что же именно? Цвет моей кожи? Вы разделяете расовые предрассудки?

На привале ты раскатываешь свой доспех и ножом распускаешь его, вытягивая шнуры: тебе нужны новые. Выдернув десяток шнуров, ты свиваешь две верёвки, каждая в руку длиной, и делаешь петли: привязываешь их к концам волокуши. Теперь тянуть груз удобнее: можно держаться не только рукой, но и плечом, закинув петлю. Доспех, разобранный с одного края, ты снова скатываешь в котомку: ничего с ним не будет, пластины всегда можно увязать заново.

— Никоим образом. Но ваши челюсти и ваши зубы… Наследственный дефект генетики, я полагаю?

– Слушайте, – говоришь ты. – Давайте оставим тут всё. И мешки, и брони. Иначе не успеем до рассвета.

Кажется, наш репортер не был готов к таким зигзагам интервью. Он ожидал, что Шандра либо похвалит малакандрийцев, либо начнет перемывать им косточки; первый ответ был бы традиционным и тривиальным, второй — скандальным. Однако моя принцесса перешла на личности — верный способ дать наглецу подзатыльник, не сообщив ровным счетом ничего интересного.

Марья и Тороп молча кивают.

Теперь у рептилии дергалось левое веко. Покосившись на меня (точней, на мою заиндевевшую шевелюру), он пробормотал:

А Потык и здесь сохраняет твёрдость и злость.

— Но ваш супруг, миледи… Как полагают, капитан Френч прожил двадцать тысяч лет и родился в ту эпоху, когда о генетическом программировании и КР слыхом не слыхивали… Мысль о его дефектных генах вас не беспокоит?

– Я предлагаю другое, – говорит он. – У змеевой башки вся тяжесть – во лбу. Вес даёт лобовая кость. Но нам кость не нужна, нам нужна слюна, она у змея на губах, на нижней челюсти. Давайте отрубим нижнюю челюсть, и понесём только её. А остальную башку тут бросим.

Шандра надменно вздернула подбородок:

– Согласен, – говоришь ты.

— Мой муж — человек предусмотрительный, сэр! Все его органы клонированы из клеток, прошедших самую тщательную селекцию и обработку! В них нет пороков — как и в его внешности!

И вы смотрите на Марью, ожидая её ответа, но она качает головой:

— Выходит, — заявил репортер, — капитан Френч уже не тот человек, который отправился в странствия в медиевальную эпоху? Он — всего лишь суррогат прежнего Френча, биологический механизм, собранный из запасных частей. И если он дарует вам дитя, можно ли считать, что это его истинный потомок? Или его отец — банк клонированных органов вкупе с кибернетическими хирургами? Надо заметить, что парень был отчасти прав, он только спутал физиологию с психологией. Самосознание человека, его ментальность, его память и накопленный опыт — словом, все определяющее свойства личности — остаются прежними, но наши клетки непрывно обновляются, и спустя какое-то время мы уже состоим из других атомов — факт, известный еще в глубокой древности. Раньше этот процесс приводил к накоплению дефектов в кровеносной, нервной и эндокринной системах; мы старели, дряхлели и умирали. Теперь все изменилось: благодаря препаратам КР наши клетки воспроизводятся с абсолютной точностью — но, само собой, из нового строительного материала. Так что все мы — точные копии самих себя, с учетом поправок, внесенных при генетическом редактировании. Эти поправки, безусловно, полезны, а потому нас сегодняшних нельзя считать суррогатами нас вчерашних — не в большей степени, чем отшлифованный брильянт счесть суррогатом природного алмаза.

– Нет! Мы потащим всю башку.

Что же касается потомства, тут ситуация сложней: хоть все генетические особенности наследуются, одни из них заметны и активны, другие пребывают как бы в латентном состоянии и проявляются лишь через два-три поколения. Правда, есть способы пробудить их. К примеру, специалисты Тритона… Но я слишком увлекся. Вряд ли такие нюансы пришли Шандре на ум в этот момент; она лишь тряхнула головкой и заявила с неподражаемым женским высокомерием:

— Массаракш! Уверяю вас, я вполне способна отличить кибернетический механизм от своего супруга. Особенно в постели!

Ты не согласен и возражаешь:

Мы проследовали на ужин, а наш рептилоид удалился в прямо противоположную сторону. Не могу сказать, что я ему сочувствовал; я не люблю напоминаний о том, сколько мне лет. Мои годы — мое богатство, и пересчитывать их дозволено не всякому.

– Нелюди не будут ждать.

– Будут, – отвечает Марья. – Вставайте. Пойдём. Мы успеем.

Затем случился еще один эпизод, весьма любопытный и подтвердивший, что я могу довериться своей супруге. Она стремительно взрослела; я уже не сомневался, что через пару лет она справится с любой щекотливой ситуацией. И лишь один вопрос беспокоил меня — справлюсь ли с ней я сам?..

Вы воздвигаетесь и идёте, подчиняясь воле юной девки. То ли её серьёзный тон произвел впечатление, то ли смысл слов дошёл.

Вернувшись с очередных степных скачек, мы обнаружили записку от Ван Бюрен Файт, моего агента по связям с местными кутюрье. Собственно, эти дела я считал уже завершенными, и Файт оставалась моим сотрудником по двум причинам: во-первых, я увольняю своих людей за час до вылета; а во-вторых, Файт была прелестной девушкой, толковой и энергичной, и Шандра ей благоволила. В ее записке сообщалось, что некая Ван Трей Удонго желала бы привлечь принцессу КиллаШандру к демонстрации мод осеннего сезона — разумеется, за весьма приличный гонорар. Если миледи не возражает, ей остается только поставить подпись под соглашением и выйти на помост — вместе с еще одной манекенщицей не столь именитой, но уже снискавшей определенную известность. Каков же будет ответ?

Вы подходите к дому старухи под самое утро.

Шандра была полностью “за”, но я сомневался.



С одной стороны, мне хотелось, чтоб она заработала немного собственных денег, округлив те суммы, что уже хранились на ее счетах (помните наше представление с панджебскими статуэтками?..); с другой стороны, теперь я знал, чем кончается демонстрация мод на Малакандре, и ничего не ведал о мадам Удонго. Ее имя не значилось в списках моих покупателей — верный знак второсортности или подмоченного реноме.

Я связался с Файт, но ее отзыв меня не вдохновил.

В сером, войлочном утреннем свете дом выглядит гостеприимно. Окошко горит, из трубы тянется сладкий берёзовый дым – такой бывает только от самых лучших дров, крупно наколотых и сухих. Может быть, старуха смешивает берёзовые поленья с ольховыми или осиновыми. Или – кто её знает – топит вовсе не дровами. Мало ли чем может топить свою печь ведьма. Может, она суёт в очаг какой-нибудь малый ивовый прутик, и произносит заклинание, и тот малый прутик полыхает и пышет жаром, как полная берёзовая загрузка. Это тебе неведомо.

— Оборотистая леди, — доложила мой агент. — Владеет сетью ателье и модных лавок, не первоклассных, но вполне пристойных и недорогих. В основном обслуживает клиентуру со специфическими запросами — всяких типов, что желают выглядеть точь-в-точь как король на коронации, но при пустом бумажнике. Она, эта Удонго, неплохой модельер, с фантазией, но ее вещам недостает изящества и вкуса — наденешь их пару раз и выбросишь в утилизатор… Миледи Киллашандра таких платьев не носит! Да и я бы не стала;

— Что ей нужно от моей жены? — спросил я Файт, уже догадываясь об ответе.

Ты видишь саму ведьму: она стоит возле дома и наблюдает, как вы приближаетесь, хромая, спотыкаясь и переводя дух.

— Ну, сэр, ваша супруга для нее — величайший из шансов! Такая реклама на все сорок пять краалей! Принцесса со звезд… или даже со Старой Земли…

Холодный воздух совершенно прозрачен. Такой чистоты не встретишь за перевалом. Такой воздух есть только у нас, в зелёной долине. А с другой стороны, в большом мире, на равнинах, в воздухе всё время висит пыль, та или иная, густая, если уйти далеко в степи, или слабая, разреженная, если не доходить до степей.

В зелёной долине воздух самый прозрачный во всём мире: ты видишь края мокрых дорожек на чёрных сморщенных щеках старой ведьмы.

— Звезды можно оставить, а вот про Землю мы лучше замнем, — откликнулся я.

Она плачет.

— Твои рекомендации, Файт? Что ты посоветуешь?

Она смотрит, как вы подтягиваете волокушу ближе к дому, и когда остаётся шагов десять до крыльца – бросаете рукояти, вымазанные кровью сбитых ладоней.

Она подумала, поджав пухлые губки, затем решительно покачала головой:

Она смотрит, как малой Потык сдёргивает шкуру, прикрывавшую оскаленную мёртвую пасть.

— Я против, сэр! Конечно, я получила бы процент от сделки, но я против.

Старая ведьма смотрит на эту пасть, на кривые зубы, на осевшие, закрывшиеся ноздри.

Репутация миледи стоит дороже моих комиссионных.

Она плачет, и её пустой рот, и без того кривой, ещё больше проваливается и ещё сильней съезжает набок. Она прикрывает рот дряблой рукой, покрытой старческими веснушками, рука крупно дрожит.

Я кивнул, взмахом руки выключил голопроектор и повернулся к Шандре. Моя супруга казалась опечаленной.

Ты отводишь глаза: тяжело видеть ветхую старуху в сильном отчаянии, свойственном скорее молодым бабам.

— Миледи не терпится раздеться? Она порозовела, но не опустила глаз.

Рассмотрев змееву башку – между прочим, не слишком пристально, как будто без желания, с отвращением и сожалением, – ведьма смотрит на тебя и говорит:

— Грэм, ты ревнуешь? Ты огорчен тем, что твоя жена выглядит привлекательной для других мужчин?

– Что ж ты наделал, дурень?

— В одежде, — уточнил я, — только в одежде, моя дорогая.

15.

— Но ведь этот финал… эта заключительная сцена… это всего лишь аспект искусства! Я хотела бы его продемонстрировать, а ты бы посмотрел, как у меня получится… Знаешь, ведь этот обычай мог уже распространиться в других мирах! Тебе это не приходило в голову?

Я развёл руками.

Не приходило, хотя должно было прийти — ведь я считался великим распространителем культурных традиций! Впрочем, ничего нового на Малакандре не изобрели; стриптиз как таковой известен всюду, кроме, быть может, ортодоксальных миров. Но там — свои развлечения… кометы, посланные Господом, или цереброскоп-аннигилятор… Что до меня, я все же предпочитаю стриптиз. Только не в публичном исполнении моей жены!

Возразить было нечего. Я их вёл, я за них отвечал. Если и следовало кого-то упрекнуть – то меня, и никого другого.

Я посмотрел на нее и с дрогнувшим сердцем решил сменить гнев на милость.



— Ладно, девочка, можешь подписывать этот проклятый контракт! Я только прошу тебя не увлекаться в финале. Там есть вторая манекенщица — вот пусть она и раздевается!

И теперь, перед лицом князя, старшин и всего народа, я готов повторить, что всю вину за произошедшее возлагаю на себя.

— Но, Грэм, дорогой… Это же привилегия манекенщиц высочайшего класса!

Да, я мог бы это остановить, предусмотреть, напрячь голову и прикинуть, куда повернутся события.

— Что поделаешь, — вздохнул я, — у манекенщиц свои привилегии, у принцесс — свои… Положение обязывает, детка! Наша репутация должна быть на высоте! Я — Старый Кэп Френчи, Торговец со Звезд, Друг Границы, а ты — Леди-Которая-Не-Раздевается… На этом мы и закончим нашу дискуссию.

Но не предусмотрел.

В ее зеленых глазах замерцали дьявольские огоньки.

Так что бабка Язва была права, когда набросилась на меня со страшной бранью.

— Леди-Которая-Не-Раздевается… — медленно повторила Шандра. — Но ведь бывают исключения, дорогой? Например, сейчас?

Я стоял, молчал и слушал.

Она сбросила платье, и лишь через пару часов я смог связаться с Файт и сообщить, что ей все-таки светят комиссионные.

– Чтоб ты сдох! – шумела ведьма. – Глупей тебя нет! Что ж ты, умелый малый, по миру походил, повоевал, пострадал – а такую глупость сотворил?! Дед твой Бий был умный человек! А ты, видать, не в него пошёл. Совсем тупой! Я думала, кто кто, а внук Биев глупости не сделает!

* * *

Я не таскался на репетиции — кроме самого первого раза, когда был представлен мадам Удонго. Справедливости ради должен сказать, что внешность ее меня приятно удивила. В ней чувствовался свой стиль — слишком пышный и яркий, слегка небрежный и безалаберный, но, безусловно, индивидуальный. Словом, знойная женщина, мечта поэта! Она выбрала зрелый возраст, от тридцати пяти до тридцати восьми, в чем усматривался оттенок покровительства — ведь ей приходилось работать с женщинами, которые выглядели на десять или пятнадцать лет моложе ее. Разумеется, все это было чистой бутафорией, но всякий бизнес в сфере искусства наполовину мираж, наполовину ловкий рекламный трюк. Судя по всему, мадам Удонго, игравшая роль старшей сестрицы своих клиенток, это отлично понимала.

Тем временем Марья вообще не принимала участия в происходящем: когда мы вошли во двор, она немедленно побежала на зады – туда, где должна была ждать летающая лодка князя птиц.

Я познакомился с ней, вручил ей Шандру и распрощался, дабы заняться своими делами. Мои оранжевые обезьянки и птерогекконы, мои панджебские статуэтки и кристаллошелк, мои наряды и многие записи были распроданы, но кое-что еще оставалось. Например, великая драма “Гамрест”, которую я собирался всучить Фотсванскому обществу изящной словесности.

Я уже понимал, что никакой лодки там нет.

Всемогущий властелин народа птицечеловеков не станет всю ночь ожидать появления каких-то мохнатых дикарей.

По словам Шандры, подготовка к осеннему шоу мадам Удонго продвигалась вполне успешно. Клев был изрядный; половина прежних моих покупателей собиралась участвовать в аукционе — конечно, не ради знойной мадам, но мечтая снова взглянуть на романтическую принцессу с древней Земли, то ли беглянку, то ли изгнанницу, то ли жертву своих научных пристрастий. Поговаривали, что даже наследный принц пожелал осчастливить мадам Удонго своим присутствием; ну а где принц, там и его жена, его наложницы и фрейлины. Короче говоря, высший свет! Офис мадам Удонго был осажден репортерами, столичные снобы чистили перышки, и все шло к тому, что повторится история с панджебским серебром. Правда, Файт скептически поджимала свои пухлые губки и, в отличие от меня, не пропускала ни одной репетиции, но ей не удалось обнаружить никакого подвоха. Вторая манекенщица, Ван Хазен Ратхи, оказалась приятной и сговорчивой девицей — во всяком случае, она не спорила с Шандрой, кому какое платье надевать. И, разумеется, последний номер программы оставался за ней, как было оговорено в составленном Файт контракте. Ратхи ничего не имела против, даже наоборот: ведь эта демонстрация, вместе с финальным апофеозом, могла стать вершиной ее карьеры.

Пока бабка ругалась, вытирая слёзы и качая головой, и пока я, Тороп и Потык молча, понуро слушали её брань – Марья сбегала на зады и вернулась, чёрная от разочарования.

— Прелестная девушка, — отзывалась о ней Шандра. — Еще не выбилась в звезды, как наша Кассильда, но смотрится очень неплохо. Такая же высокая, как я, а тут и тут, — она коснулась груди и бедер, — у нас тоже все сходится. Я могу носить ее платья, а она — мои.

– Где он? – крикнула она, перебив бабкины излияния.

Внезапно ей захотелось сделать Ратхи подарок, и за пару дней до демонстрации Шандра слетала на корабль, чтобы воспользоваться услугами роботов-портных. Я ничего не подозревал, клянусь! Мне и в голову не пришло, что этот подарок (вечернее платье из камелотского бархата) был лишь предлогом и что моя хитроумная леди планирует некие меры предосторожности. Она вернулась с большим свертком, в котором что-то шелестело, но я туда не заглядывал. Она показала мне платье Ратхи, и я его похвалил — синий бархат отлично гармонирует со смуглой кожей и темными волосами малакандриек. Ну а что еще было в том свертке, осталось тайной — до самой последней секунды демонстрации.

Бабка замолкла.

В день выступления я проследовал с ШанДрой и Файт в отель, где полагалось вершить высокое действо. Шандра сунула мне программку, а затем мои девушки юркнули в костюмерную, оставив меня с мадам Удонго и женоподобным субъектом, которому предстояло вести шоу. Дым стоял столбом, публика валила валом: журналисты и участники аукциона, дамы и джентльмены из высшего света, и даже пяток наложниц принца (сам он все-таки не явился, отягощенный государственными заботами). Атмосфера была накаленной, и я никак не мог понять, чего же ждут все эти расфуфыренные снобы: изящного спектакля или громкого скандала. Знойная мадам Удонго в этот раз не вызвала у меня теплых чувств. Невольно я сравнивал ее с Кассильдой; было в них что-то общее, то ли энергия, бившая через край, то ли резковатая манера держаться. Но Кассильда обладала великодушием и юмором, а в нынешней моей собеседнице я не ощущал ни того ни другого. Мне почудилось, что она нервничает; временами в ее глазах мелькало выражение кошки, готовой сцапать хозяйскую канарейку. О причинах я мог лишь догадываться. С Шандрой она расплатилась вперед, и я уже инкассировал выданный чек, переведя средства в платину. Проблем со спектаклем вроде бы тоже не намечалось: обе манекенщицы — профессионалки, а одна к тому же принцесса. Ну а публика — сплошной бомонд из столичного крааля! Чего же еще?..

И все-таки она нервничала. Я отнес это да счет волнения, раскланялся с мадам и сел на свое место, весьма почетное и приятное. Слева от меня щебетали наложницы принца, справа сверкала огненным взором супруга губернатора, а за спиной приземлилась стайка еще каких-то дам, источавших райское благоухание. Так я и сидел, вроде сухой сосновой шишки, брошенной в розовый куст. Мадам Удонго скользнула за кулисы и минут через десять возникла на помосте с самым удрученным видом. На меня она старалась не смотреть.

– Ты пока отойди, – угрюмо сказала она Марье. – С тобой всё решено. Получишь, что обещано. Птичий князь тута. Ждёт. Я дам знать – он и явится.

— Благородные дамы и господа, — объявила знойная леди, — у нас маленькое изменение. Моей второй манекенщице нездоровится, и она, к величайшему своему сожалению, не может выйти на помост. Но принцесса Киллашандра готова порадовать вас и провести все шоу от начала до конца. До самого конца, мои благородные гости! Я думаю, вы только выиграете от такой замены!

Марья выслушала внимательно, но явно поверила не до конца.

– А теперь скажи, – продолжила старуха. – Что же ты, вроде умная, а до такого довела? Тебе же говорили, что убивать гадину нельзя?

Тут, театрально взмахнув руками, она рискнула поглядеть на меня. Я оскалился — точь-в-точь как хищный сфинкс над горлом обреченной жертвы. Увы, до ее шейных позвонков и нежной шейки изменницы Ратхи мне было не добраться! Сами представьте: слева — наложницы принца, справа — супруга губернатора, а за спиной — весь местный бомонд… Оставалось только скрипеть зубами да слушать, как сзади шепчут: “Ну, на этот раз ей не отвертеться!..”

– Да, говорили, – неприязненно и громко ответила Марья. – Но я не смогла помешать. На мне нет вины.

– При чём тут вина? – в свою очередь, закричала старуха, треснувшим скрипучим воем взвыла; Марья попятилась. – Никто тебя не винит! Я у тебя спрашиваю, как у умной девки, – что же ты не подумала головой? Если есть завет, что убивать нельзя – значит, нельзя!

С этим самым зубовным скрежетом я раскрыл программку, протер глаза и вздрогнул — на белом поле крупными буквами значилось: “Не стоит недооценивать меня, дорогой!” Надпись была сделана второпях, красным пишущим стилом, и не могу сказать, что, прочитав ее, я успокоился. Я лишь догадался, что меня ждут сюрпризы — как, впрочем, и всех зрителей вместе с мадам Удонго. Демонстрация началась. Прошествовав первый раз вдоль помоста, Шандра лихо подмигнула мне и больше уже не косилась в мою сторону. Как положено классной манекенщице, она делала пируэты и реверансы, вышагивала с гордым видом, обольстительно улыбалась, кружилась и кланялась, колыхала бедрами, застывала в элегантных позах и кутала плечи в невесомый мех накидок. Струились золотые волосы, струилась и сверкала ткань — то алая, подобная заре, то бирюзовая, как море на закате, то черная, словно космос, расшитая серебряными блес-ками звезд. Ведущий комментировал наряды, мадам Удонго объявляла покупателей, публика восторженно гудела, репортеры не отрывались от микрофонов и камер, наложницы принца хихикали и ели сладости, а я сидел молча и слышал голос Шандры: “Не стоит недооценивать меня, дорогой!” Я ждал сюрприза. Распродажа шла в бодром темпе, хотя демонстрируемые туалеты не отличались оригинальностью и не могли тягаться с моими моделями; пожалуй, ни один из них я не стал бы хранить в банках данных “Цирцеи”. Наконец дошла очередь до последнего номера: согласно давней земной традиции это было белое подвенечное платье с кружевами, прикрывавшими грудь, и с длинным шлейфом. Я прикинул, что Шандра вроде бы задержалась в костюмерной чуть дольше обычного, но такой наряд не наденешь за две минуты. Еще мне показалось, что под кружевами у нее что-то поблескивает, но что именно, я не мог разобрать. Если брильянты, то почему она спрятала их под лифом?

Марья отвернулась.

Накал страстей достиг апогея. Досужая публика пристыла, а волки модельного бизнеса сражались за подвенечный наряд с таким упорством, будто каждый мечтал осчастливить свою любимую избранницу. Наконец мадам Удонго сверилась с регистрирующим компьютером и объявила:

Повисло молчание; мне опять показалось, что я ощущаю чужое присутствие. Скорее всего, бабка не солгала: летающая лодка находилась где-то поблизости, парила над нами в рассветной мгле либо стояла где-то на поляне, в безопасном отдалении, – а охрана птичьего князя высматривала нас издалека острыми нечеловеческими глазами.

— Продано! Продано сэру Ван Нимейеру Чаке, представителю “Карден Ракель”!

Тут подал голос Потык; он кашлянул и произнёс, с большой вежливостью:

– Пророчество не сбылось.

Этот господин сидел напротив меня, по другую сторону помоста, так что я мог любоваться, с каким изяществом моя супруга распускает магнитные застежки, подбирает шлейф и вылезает из платья, не забывая при том улыбаться и кланяться. В следующий момент все мы, собравшиеся в зале, были ослеплены: казалось, тело моей принцессы от плеч до самых щикотолок внезапно превратилось в огромный сверкающий алмаз, который пылал и горел ярче искусственного освещения. Она повернулась; волны мягкого радужного сияния окутывали ее, и на мгновение сквозь них дразнящим намеком проступали то округлое гладкое колено, то загорелое плечо, то розовая вишенка соска. Зрители ахнули и застыли. В своем обычном состоянии кристаллошелк прозрачен и бесцветен; вы можете сложить его сто раз и разглядеть под ним маковое зернышко. Вся красота этой сказочной ткани постигается в движении — стоит ее встряхнуть, провести по ней ладонью, как поверхность сразу начинает переливаться и мерцать, напоминая все самоцветы разом. Вы увидите яркий рубиновый свет, нежное сияние аквамарина и сапфира, золотистые топазовые отблески, изумрудную зелень и сверкающие стрелы серебра, какие испускает лишь хорошо отшлифованный алмаз… Чудо, воистину чудо! Особенно если учесть, что толщина ткани не превосходит двухсот молекулярных слоев.

Старуха вся поворотилась к нему, и сделала неожиданно короткое сильное движение – как будто собралась вцепиться в лицо, в горло, в волосы. Но Потык не сдвинулся с места, смотрел дерзко, тяжело.

Но эти слои защищали целомудрие моей супруги с надежностью космического скафандра. Окруженная сиянием и блеском, она сложила платье и, сделав последний реверанс, вручила его сэру Ван Нимейеру Чаке из “Карден Ракель”. Потом повернулась ко мне.

– Это я всё сделал, – твёрдо сказал он. – Это я отсёк башку. Я был возле мёртвого змея и видел. Никто не родился из его тела. Я думаю, пророчество было ложным.

— Грэм, лови!

Бабка вздохнула. Плакать перестала. Мокрые дорожки на её лице высохли, и всё лицо как бы сжалось и уменьшилось, словно вытекли из сухих тканей последние соки, и лицо, недавно вроде бы человеческое, хотя и очень старое, обратилось в маску, выказывающую ветхость на грани гниения.

Я едва успел подняться, как она прыгнула прямо мне в руки. Должен напомнить, что Шандра — девушка рослая и при стандартном тяготении весит немало. К счастью, я устоял: помогли тренировки в спортивном зале “Цирцеи”, а пуще того — мужская гордость и упрямство спейстрейдера. Так что мы не рухнули на пол под креслами. Я даже ухитрился взойти на помост, не забывая покачивать свою драгоценную ношу, чтобы она светилась и сияла поярче. В зале на секунду наступила мертвая тишина, затем зрители разразились овациями, хохотом и свистом. На лице мадам Удонго промелькнула симфония бурных чувств: стыд сменил растерянность, а за ним смуглые щеки знойной красавицы побагровели от гнева. Ну что ж, подумал я, направляясь за кулисы, она хотела скандала — она его получила!

– Ты вообще молчи, – печально сказала она Потыку. – На тебя тоже была надежда. Вроде соображаешь. Тебя на требище отобрали. А ты содеял ужасное. Тебе нет оправдания. Тебя запомнят как дурня, который обрёк мир на сожжение.

Сопровождаемые ревом зрителей, мы добрались до костюмерной. Перед ее дверью несла стражу бдительная Файт. Увидев нас, она отвернулась; кажется, ее одолевал смех. Из зала все еще слышались выкрики и хохот. Всем все было ясно: подставка с недомоганием Ратхи, шитая белыми нитками хитрость мадам и ответный ход моей принцессы. Она ни в чем не подвела свою хозяйку, перевыполнив контракт; ее попросили раздеться, и она разделась. А уж что у нее было под платьем, знал один всеведущий Творец — и, быть может, верная Файт. В костюмерной Шандра быстро переоделась, и теперь я разглядел, что ее наряд из кристаллошелка скроен по образцу нашего незабвенного комбинезончика. Она натянула платье, в котором явилась в отель, и я спросил, почему она не надеваетодин из туалетов мадам Удонго. Это было традицией, знаком уважения к хозяйке шоу.

Выслушав, Потык неожиданно подкинулся, и уже не столь вежливо ответил:

Шандра тряхнула гривой золотистых волос:

– Ну и ладно! Пусть весь мир сгорит, но пусть одна девка – засмеётся! Так я решил. И я сделал. А мир – вот он! Не сгорел!

— Я не собираюсь носить ее модели и спасать ее репутацию!

И он развёл в стороны руки.

— Ты думаешь, ее репутация нуждается в спасении?

Он тоже, как и я, стал старше на целую жизнь в то серое холодное утро.

— Еще как, Грэм! Ведь всем ясно, что она подстроила… Она распускала слухи, что ожидается нечто неординарное, всякие сплетни и намеки — знаешь, как это бывает: слово здесь, слово там… А Файт держала ушки на макушке и все рассказывала мне. — Тут Шандра, окинув меня задумчивым взглядом, заметила:

Все мы повзрослели тогда.

— Конечно, этим меня не смутишь — я бы разделась, милый, присела, поклонилась и помахала публике ручкой. Но раз ты запретил… раз тебе это неприятно… Я не хочу сердить тебя, Грэм, я не хочу расстраивать. Я тебя люблю. Мне показалось, что сам Господь прошелся босыми ногами по моему сердцу. В смущении я пробормотал:

– Дурни, – печально сказала старуха. – Этот змей Горын – не змей. Это двуединая сущность, одновременно и гад, и гадина. И она, он – отложил яйцо. Он прячет его в земле под своим животом. Вы били его два дня – и за это время он ни разу не сдвинулся со своей лёжки. Так?

— Спасибо Файт… Как говорится, praemonitus praemunitus.

Брови Шандры изогнулись.

– Да, – ответил я. – Так.

— Что это значит, Грэм?

– Вот, – сказала старуха. – Гадина высиживает яйцо. Это длится уже лет тридцать. Точно не скажу. Но запахи доходят. Детёныш родился из яйца сегодня перед рассветом. Точно так, как сказано в пророчестве.

— Кто предупрежден, тот вооружен. Это на латыни, Шандра. Так говорили римляне, древние римляне, двадцать два тысячелетия тому назад. Они были мудрым народом и очень предусмотрительным… почти как ты, дорогая. Вечером я пригласил Файт в наш номер — лучший в лучшем из отелей Фотсваны. Здесь он назывался не президентским, а королевским, и это значило, что вас обслуживают не роботы, а люди, что ковры на полу вдвое толще, чем на Барсуме, а постель — вдвое шире. Пожалуй, Его Краальское Величество мог бы улечься тут со всем своим гаремом! Но я не собирался смущать Файт видом этого чудовищного ложа и принял ее в кабинете. Шандра, разумеется, была со мной — сидела на ручке моего кресла.

Ведьма угрюмо вздохнула.

— Твои комиссионные, детка. — Я протянул Файт заполненный чек, но она отдернула пальцы.

– Вы испортили мне конец жизни. Вместо покоя я теперь должна думать и суетиться. Проклясть бы вас навечно – да сил нет…

— Сэр, могу ли я обратиться с просьбой к миледи Киллашандре?

– Погоди, – перебил я. – Не проклинай. Все пророчества сбываются, – вот и это сбылось. Старый гад умер, родился новый. Мы не виновны. Мы только орудия воли богов.

— Конечно. Но возьми же чек!

– Да, – ведьма кивнула. – Всё так. Но ваши имена я запомню. С вас началась новая история. А история состоит из имён. И новая история начнётся вашими именами. Сын Горына, поджигатель земель, родился вашим попущением, и эта вина легла на вас навечно!

— Сэр, миледи… Прошу прощения, я предпочла бы иную форму компенсации.

Я посмотрел на Шандру — она улыбалась. Кажется, эти две птички уже у спели: почирикать за моей спиной! Ну и какие же песни споют они мне? Опустив чек на стол (столешница из малахита, инкрустированного серебром), я откинулся в кресле и устремил взгляд в потолок. Файт сидела напротив, поджав пухлые губки и скромно сдвинув колени; ее милая смуглая мордашка порозовела от смущения.

Тут Марья снова перебила ведьму.

— Сэр, Ван Нимейер из “Карден Ракель” сделал мне предложение…

– Подожди про «навечно». Почему ты не делаешь снадобье? Вы договорились. Вы решили, что Финиста вылечит твоё лекарство. Мы принесли тебе целую змееву башку. Если мы прокляты навечно – пусть так и будет. Но ты обещала сделать лекарство – делай!

— Поздравляю, — отозвался я без особого энтузиазма. Этому Ван Нимейеру я не слишком симпатизировал — быть может, оттого, что Шандра все-таки сбросила перед ним платье.

Старуха собралась ответить – точнее, изречь новую замысловатую ругню, ещё более злобную и обидную, – но из негустого утреннего тумана позади неё появились три огромные фигуры.

— О, сэр, вы не правильно меня поняли! Это деловое предложение, а не…

Князь птиц и два его охранника шагали бесшумно.

Шандра фыркнула у меня над ухом, нагнулась и прошептала:

Когда я их рассмотрел, холод пробежал по моей спине.

— Перестань мучить бедную девочку, Грэм, а то я тебя укушу!

Все трое теперь были облачены не в лёгкие, гибкие, переливающиеся брони, как прошлым вечером. Теперь их тела защищали тяжкие, массивные латы, наподобие штурмовых ромейских доспехов. С зерцальными нагрудниками и толстыми воротниками под самые подбородки.

Я милостиво кивнул.

И то, что нелюди сменили лёгкие походные брони на тяжёлые, предназначенные для жестокого ближнего боя, – было подтверждением их дурных намерений. Они предполагали, что возможна драка. Они боялись, что мы по ним ударим.

— Ну так чего хочет бедная девочка от миледи?

Или, что вернее, – собирались ударить сами.

— Ван Нимейер готов выпускать белье из крис-таллошелка… понимаете, сэр, такое же, какое было на миледи под тем свадебным платьем…

Я расправил спину, но не ощутил меж лопатками привычной тяжести своего боевого топора; вспомнил, что отдал оружие Потыку.

— Дорогая вещь, — заметил я. — Не каждому по карману.

Моя дубина лежала в стороне, возле змеевой башки. При себе я имел только нож. Но идти с ножом на троих огромных врагов было равносильно самоубийству.

— Верно, — согласилась Файт. — Но “Карден Ракель” — поставщик королевского двора, а те дамы, что были на демонстрации, просто в восторге… Я имею в виду — от миледи и ее комбинезончика.

Впрочем, мне бы и топор не помог.

Я вспомнил наложниц принца, супругу губернатора и снова кивнул. Пожалуй, Файт было нельзя отказать в деловом чутье!

Всё же мне удалось пересилить страх и шагнуть навстречу нелюдям, загораживая спиной остальных: если ударят, то меня первого, а остальные успеют уйти в лес.

— Хочешь получить лицензию на производство вместо комиссионных? И вступить в долю с Ван Нимейером?

А там – не всякий нелюдь догонит жителя долины.

— Вот именно, сэр. Для меня это верный шанс. Но, кроме лицензии…

Но князь птиц на меня даже не посмотрел.

Она бросила взгляд на Шандру, и теперь моя супруга принялась милостиво кивать.

– Мальчик прав, – сказал он старухе. – Почему ты не делаешь лекарство?

— Кроме лицензии, сэр, я хотела бы обладать эксклюзивным правом на рекламу изделия. Если миледи позволит использовать свое имя… разумеется, не бесплатно…

О каком мальчике речь, подумал я, и тут же догадался: нелюдь принял за мальчика нашу Марью!

Кажется, у миледи возражений не имелось, и я понял, что скоро местные модницы будут щеголять в белье а-ля принцесса Киллашандра, а “Карден Ракель” обзаведется новым компаньоном. Но — не бесплатно, не бесплатно, как сказала Файт! Какую же плату возьмет с нее моя супруга?

Только теперь я понял, что мы – четверо – выглядим одинаково: шатаемые усталостью, сплошь покрытые смоляной копотью, змеевой кровищей и лесной грязью, лица – опухшие от комариных и крапивных ожогов, глаза красные, ноги по колено в глине, волосы спутанные, свалявшиеся, ладони в лопнувших водяных мозолях. Может, нелюди отличили бы бабу от мужиков по запаху – но и запах от нас исходил одинаковый: дым, сажа, лесная гниль да горыново дерьмо.

Я спросил ее об этом. Шандра задумалась.

– Сделаю, – ответила старуха. – Только надо бы отменить прошлый уговор.