— Нет, этому человеку можно довериться, — отвечал Мемнон, — Я познакомился с ним два года назад. Он пиратствовал еще до того, как я попал на Крит, и до сих пор связан с пиратами. Во всяком случае властям он меня не выдаст. Боюсь только, как бы он не заподозрил меня в том, что я подослан римлянами. На тех, кто побывал в плену и потом вернулся, пираты всегда смотрят косо.

— Минуций устроил этот побег только ради тебя одного, — в раздумье произнес Ириней. — Как я понял, ты ему нужен для какого-то важного дела. Он будет очень огорчен, если не увидит тебя среди нас, когда мы доберемся до Свессулы…

— Минуцию не следовало подвергать Ювентину такой опасности, — хмуро сказал Мемнон. — Он прекрасно знал, что она мне дороже любого дела.

— Однако надо признать, что если бы не она, души наши давно бы отлетели в иной мир, — возразил обычно молчаливый Думнориг.

— Видимо, сами боги избрали ее для нашего спасения, — поддержал товарища Астианакс.

— Что-то он задумал, твой господин, — обратился к Иринею Сатир. — Ты, наверное, знаешь, но не хочешь нам сказать.

— Да поймите вы, я связан нерушимой клятвой и должен молчать, — с досадой отвечал Ириней. — Узнаете обо всем в свое время, — помолчав, добавил он.

— Узнаем, если римляне нас не догонят, — произнес сквозь зубы Багиен.

— Клянусь жезлом Меркурия! Мы их оставили в дураках! — самоуверенно заявил Сатир. — Если за нами и посланы ищейки, то они сейчас где-нибудь на Латинской дороге.

Накормив лошадей и дав им отдохнуть около двух часов, беглецы снова тронулись в путь.

Мемнон, как и раньше, устроил Ювентину впереди себя, усевшись на запасную лошадь. Одной рукой он держал повод, другой прижимал девушку к себе и говорил ей:

— Крепись, родная! Осталось не так уж много. Продержись только одну ночь. На рассвете мы доберемся до Формий. Оттуда до Кайеты не более пяти миль. Потерпи, любимая…

Ювентина попыталась ответить ему, но только беззвучно шевельнула губами. Щеки ее пылали. Слабеющими руками она обвила шею александрийца, чтобы тому легче было ее держать.

День близился к концу, когда всадники проехали мимо Таррацины.

Здесь Аппиева дорога поворачивала на Формии, до которых, по словам Сатира и Иринея, оставалось чуть больше двадцати миль.

Миновав город, они увидели море, озаренное багровым сиянием заката.

Впереди поднимались до самых небес высокие холмы, поросшие лесом.

Это был знаменитый Таррацинский лес, в котором исстари валили корабельные сосны. Лес окружал не только древний Анксур[373], но и соседние города — Свессу-Пометию и Цирцеи. Вблизи этих двух городов находились топкие Помптинские болота, наводняемые реками Амасен, Астурой и Уфентом, — место, где зачастую скрывались беглые рабы.

Где-то поблизости от Таррацины во время Ганнибаловой войны схвачены были бежавшие от римлян заложники из Тарента и Фурий, которые долгое время, несмотря на большие военные неудачи римлян, оставались их верными союзниками. Но тарентинские и фурийские заложники, содержавшиеся под охраной в атрии Свободы, были сторонниками перехода своих сограждан на сторону Ганнибала и сговорились бежать. Подкупив стражу, они ночью покинули город. Положение Рима в то время было особенно тяжелым. Шестой год шла война, и конца ей не было видно. Непобедимый Ганнибал продолжал опустошать Италию. В жестоких сражениях с ним римские армии гибли вместе с полководцами. Поэтому известие о бегстве заложников вызвало в Риме дикую ярость. За беглецами послали погоню, которая и настигла их в окрестностях Таррацины. Всех захватили и приволокли обратно. С полного одобрения сбежавшихся на Форум граждан заложников высекли и сбросили с Тарпейской скалы.

Об этом мог рассказать товарищам Сатир, неплохо знавший историю родного города, особенно случай с заложниками, повлекший за собой отпадение от римлян Тарента, который вскоре перешел на сторону Ганнибала. Но Сатир, всегда охотно занимавший спутников своими рассказами, благо находил в них прилежных слушателей и вообще считал, что хороший собеседник в дороге заменяет коляску, на этот раз промолчал: эта история с заложниками могла быть истолкована товарищами как дурное предзнаменование.

В шести милях дальше Таррацины, там, где Аппиева дорога проходила по узкому ущелью, всадники остановились.

Ювентине стало совсем худо — она стала впадать в беспамятство.

Мемнон слез с коня и, не выпуская из рук больную, присел на лежавший у дороги ствол старого вечнозеленого дуба, спиленного дровосеками.

Все остальные тоже спешились.

В это время совсем стемнело. Ювентина металась в бреду. Гладиаторы стояли молча, понимая, что в таком состоянии везти девушку дальше нельзя.

— Вот что, — первым нарушив молчание, решительно сказал Сатир. — Заночуем здесь. Только отойдем подальше в лес…

Ничего другого не оставалось. Сатир, Ириней и Сигимер, передав поводья своих лошадей Астианаксу, Багиену и Думноригу, сошли с дороги к лесу. Войдя в него, они обнажили мечи и стали прорубать проход в густых зарослях кустов и деревьев.

Мемнон шел вслед за ними, держа на руках Ювентину.

Примерно в трехстах шагах от дороги беглецы нашли маленькую полянку и решили здесь устроиться на ночлег.

Багиен и Думнориг быстро развьючили запасных лошадей. Все остальные тем временем наскоро сделали для Ювентины постель из собранных в кучу сухих опавших листьев и хвои, накрыв их несколькими одеялами, взятыми из альбанского имения.

Когда Мемнон осторожно уложил Ювентину на эту импровизированную постель, она пришла в себя и позвала его едва слышным голосом.

— Я здесь, девочка моя, — наклонившись к самому лицу девушки, сказал он ей ласково, как ребенку.

— Все кончено, мой… Мемнон, — с трудом пролепетала она. — Я чувствую, я… умираю, но… ни о чем… не жалею…

— Ну, что ты, хорошая, дивная моя, — шепнул он с нежным укором. — Я с тобой. Болезнь твоя пройдет, вот увидишь. Нужно только немного потерпеть…

— Что это за звуки?.. Где мы?..

— Все хорошо, не волнуйся. Это Багиен и Сигимер высекают огонь. Мы решили остановиться в лесу… Сейчас они разведут костер и я приготовлю тебе отвар из ивовой коры и фарфара… Тебе не холодно?

— Нет, мне жарко, мне… трудно дышать…

— Потерпи, любимая. Все будет хорошо. Погода замечательная, зима становится мягче. Видишь, небо расчистилось, горят звезды. Они предвещают нам милость богов…

— Мне приснилась… мама, — прошептала Ювентина. — Она звала меня к себе, но… я не хочу уйти… и не сказать тебе, что я тебя… люблю и… ты единственная… моя любовь…

— И я очень, очень тебя люблю, моя драгоценная, красивая, славная моя! Выбрось из своей головки все печальное. Ты будешь жить, потому что я так хочу, и ты должна верить мне, а не всяким там суевериям. Теперь мы вместе, ты моя и я твой… Ты ведь веришь мне?

— О, да…

— Тогда успокойся и постарайся уснуть…

Багиен и Сигимер разожгли костер. Остальные наносили целую гору хвороста. Ювентина вскоре погрузилась в тяжелый лихорадочный сон.

Мемнон, подойдя к костру, возле которого собрались товарищи, сказал им:

— Вам придется оставить нас здесь одних — меня и Ювентину…

— Как? Бросить вас? — изумился Багиен.

— Вам нужно уходить, иначе вместе пропадем, — мрачно продолжал александриец. — Я хорошо представляю себе, что произошло в Риме при виде убитых нами стражников. Нас уже преследуют. Думаю, погоня близко. Не будем обманывать самих себя и надеяться, что в Риме про нас забыли. Молва бежит за нами следом, а преследователям нужно лишь менять лошадей в каждом заезжем дворе…

— Мемнон прав, — сказал Сатир. — И чем скорее мы объявимся где-нибудь подальше отсюда, тем безопаснее будут чувствовать себя здесь Мемнон и Ювентина…

— О чем ты говоришь, Сатир? — вопросительно посмотрел на тарентинца Ириней.

— Подумайте сами! Дым от костра будет хорошо виден с дороги. Преследователям ничего не стоит прочесать лес. Но если римляне точно будут знать о погроме, устроенном нами на ближайшем заезжем дворе, они не станут терять время на поиски в лесу. Понимаете теперь, о чем я говорю? Я предлагаю устроить на заезжем дворе где-нибудь близ Формий хорошую потасовку. Скажем, придеремся к хозяину за плохо приготовленный обед, прибьем его рабов, а то и подожжем трактир. Слух об этом быстро дойдет до тех, кто гонится за нами. Будем надеяться, что они, узнав о нашем подвиге, проскочат без задержки по этому ущелью…

— А что? Неплохая мысль, — заметил Думнориг.

— Сказать по совести, у меня давно чешутся руки, — сказал Астианакс.

— Совершив это, перейдем с большой дороги на окольные, — продолжал Сатир.

— А что это даст? — спросил Багиен.

— На окольных дорогах римляне будут лишены возможности менять лошадей на виаторских дворах, — пояснил Сатир.

— Я вот о чем хочу вас попросить, — сказал Мемнон, мысли которого были заняты лишь тем, как получше устроить Ювентину и создать для больной мало-мальски сносные условия. — Прежде чем вы уйдете, соорудите для нас шалаш, чтобы нам не остаться под открытым небом, если вдруг хлынет дождь…

Все охотно согласились и тут же принялись за работу.

Менее чем за два часа довольно просторный шалаш, сооруженный из плотно пригнанных друг к другу стволов молодых сосен, был готов. Щели между стволами были заделаны сухой листвой и залеплены сверху древесной смолой, после чего шалаш завалили срубленными сосновыми ветками. Внутри шалаша настелили толстый слой свежей хвои, положив поверх нее плетенку, мастерски изготовленную Багиеном из веток кустарника. Теперь даже при сильном ливне пол в шалаше должен был остаться сухим.

За работой галл рассказывал товарищам:

— У себя на родине я занимался плетением корзин, а также щитов для воинов, которые потом обтягивал бычьими шкурами, и они получались ничем не хуже римских…

Сигимер посоветовал Мемнону поддерживать огонь не в одном месте, а постоянно сдвигать костер в сторону с тою целью, чтобы всякий раз на прогретой им земле устраивать более или менее теплую постель для больной девушки.

Мемнон с особой благодарностью воспринял этот совет германца.

Закончив работу, гладиаторы стали собираться в путь. Прежде всего они накормили лошадей. Мемнону и Ювентине оставили двух лошадей, мешок с ячменем, котелок с полбой и три головки сыра. Всего этого должно было им хватить, по подсчету Сатира, дня на три-четыре.

Ириней отдал Мемнону двадцать денариев из тех денег, которые он взял в тайнике на римском кладбище.

— Сумма невелика, но в крайнем случае одну из лошадей ты можешь кому-нибудь продать, — сказал он на прощанье.

— До встречи, дорогой Мемнон, — пожимая руку александрийцу, говорил Сатир. — Все мы с болью в сердце оставляем вас тут, но я надеюсь, что мы еще свидимся. Сделай все возможное, чтобы выходить эту славную девушку, которая по-настоящему тебя любит, а мы за нее будем молить Юнону, как за родную сестру.

— Удачи вам, друзья! — сказал Мемнон. — Пусть боги вас охраняют! Передайте Минуцию, что я никогда не забуду о своей клятве и, если буду жив, обязательно выполню ее.

— Прощай, Мемнон!.. Береги Ювентину!.. Да поможет вам обоим Белизана и Ардуина[374]… Да сохранит вас могущественный Вотан[375],— говорили, прощаясь с товарищем, галлы и германец.

Держа под уздцы лошадей, они уводили их все дальше в лес, исчезая один за другим, как призраки, во мраке ночи. Мемнон с тяжестью на сердце прислушивался к удалявшемуся хрусту и треску веток, фырканью лошадей. Спустя еще немного времени со стороны Аппиевой дороги донесся дробный конский топот, потом все смолкло и наступила тишина, нарушаемая потрескиванием горящего костра.

Мемнон и Ювентина остались одни на поляне.

Ювентина тихо бредила во сне.

Александриец перед тем, как приготовить лекарственный отвар, решил сначала воспользоваться советом германца — перенес из догоравшего костра пылающие головни подальше в сторону и, положив на них сухой хворост, дал разгореться новому костру. Потом он связал метелку из сосновых веток, смел ею прочь тлеющие угли, окончательно загасив старый костер.

На месте кострища земля была нестерпимо горячая. Сюда Мемнон навалил сухую листву, после чего подошел к спящей Ювентине, осторожно завернул больную в лежавшие под ней одеяла, поднял ее на руки и перенес на прогретое костром место.

Ювентина, потревоженная, проснулась.

— Мемнон! — донесся до хлопотавшего рядом с ней гладиатора ее слабый голосок.

— Я здесь, моя звездочка, — отозвался он и нежно прикоснулся губами к ее горячим губам.

— Какая тишина… Мы в лесу? — спросила она.

— Да, голубка моя… Товарищи уже в пути. Они обещали все время молиться богам о твоем выздоровлении, а я поклялся как можно скорее поставить тебя на ноги, и пусть Артемида, владычица здешних лесов, поразит меня своими золотыми стрелами, если я не сделаю этого.

— Я постараюсь не умереть, чтобы отвратить от тебя гнев богини за клятвопреступление, — прошептала она, силясь улыбнуться…

А в это время Сатир с товарищами крупной рысью гнали своих лошадей по ночной дороге. Тарентинец на ходу излагал свой план действий.

— Наши лошади измучены, — говорил он. — Попробуем их заменить, пусть даже силой.

— Изрубили стражников — справимся и с трактирными рабами! — крикнул Ириней.

Все остальные тоже настроены были крайне воинственно.

Два часа спустя они доскакали до заезжего двора и застучали в ворота. К поздним посетителям вышли два заспанных раба с факелами в руках.

— Открывай ворота! Где хозяин? — грозно крикнул Сатир.

— Не кричи, приятель! Хозяин велел не беспокоить его, — ответил один из рабов.

— Что такое? — загремел Сатир. — Молчать! Буди его, иначе мы сейчас сами его разбудим!

— Да кто вы такие? Можно подумать, что вы гонцы самого сената! — воскликнул другой раб, тем не менее поспешно распахивая ворота.

— Можешь в этом не сомневаться! — надменно заявил Сатир. — А ну, бегом! Исполняй приказ, если не хочешь, чтобы я пощекотал тебя своим мечом!

Всадники въехали во двор.

На шум отовсюду сбегались рабы. Засверкали зажженные факелы. Гладиаторы заметили, что почти у всех слуг в руках короткие мечи или увесистые палицы. По всей видимости, обитатели заезжего двора были люди не боязливые, готовые к отражению любого нападения. Этому не приходилось удивляться, ибо берег моря находился отсюда всего в нескольких милях, а пираты зачастую высаживались со своих кораблей на сушу и, рыская по дорогам, грабили и хватали людей, которых потом уводили с собой на корабли и отвозили на делосский рынок. Поэтому здешний народ вел себя осмотрительно. Его не так-то просто можно было захватить врасплох. Несомненно, в этом заведении слугами были люди, не склонные шутить, но и Сатир не намерен был отступать, мгновенно оценив положение и решив действовать не столько силой, сколько хитростью и нахальством, а именно: выдать себя за сенатских гонцов и, улучив момент, захватить содержателя этого заведения в заложники.

Всадники едва успели соскочить с коней, как появился хозяин заезжего двора. Это был высокий человек тучного телосложения и почтенного возраста.

— Кто вы такие? Откуда? — подозрительно всматриваясь в приезжих, спросил он.

— Мы уже десять часов в пути и голоднее волков, — ответил Сатир раздраженным тоном. — Вели своим рабам отвести наших лошадей в конюшню, а для нас накрой стол. Тащи на него все что у тебя есть да поскорее. Нам некогда — везем срочные письма сената.

Все это было сказано Сатиром грубым и развязным тоном (тарентинец хорошо знал, как ведут себя государственные виаторы на заезжих дворах — в юности он не раз был тому свидетелем, путешествуя вместе с письмоносцами). Поэтому хозяин не усомнился в том, что имеет дело с гонцами из Рима.

Все же он потребовал от Сатира письменное предписание.

— Получишь его, когда мы сядем за стол! — нагло заявил тот, бросив поводья своего коня ближайшему из слуг, и решительным шагом направился к дверям трактира.

Остальные всадники последовали его примеру. Они спешивались молча, боясь выдать плохое латинское произношение.

Хозяин, почесав за ухом, сказал рабам:

— Заприте-ка ворота и больше никому не открывайте без моего ведома!.. Гонцы сената! — раздумчиво проговорил он. — Сейчас пойду и разузнаю, куда это спешат эти полуночники.

— Посмотрите, в каком состоянии их лошади! — с возмущением сказал один из рабов. — Бедные животные! Они при последнем издыхании…

— Клянусь крыльями Пегаса! — подхватил другой раб. — Они безостановочно гнали их во весь опор от самой Таррацины…

— Ни один римский виатор и не подумает жалеть казенных лошадей, — заметил хозяин. — Ладно, пойду… Судя по всему, что-то произошло в Риме. Кто знает, может быть, кимвры перешли через Альпы, да не допустит этого всемогущий Юпитер!..

И в голосе его прозвучала неподдельная тревога.

Вернувшись в дом, хозяин приказал слугам разбудить повара. На чуть тлеющие угли в очаге подбросили дров. Повар быстро разогрел остатки вчерашнего ужина.

Хозяину так не терпелось расспросить гонцов сената о последних новостях из Рима, что он с целью немного смягчить крутой нрав старшего из них принес и поставил на стол кувшин с лучшим формианским вином, которое он подавал только очень важным путешественникам.

Мнимые гонцы, рассевшиеся за столом в просторном зале трактира, убедили хозяина и прислугу в том, что они давно не притрагивались к еде — с такой быстротой и жадностью поглощали поданную им простую пищу.

Когда гладиаторы покончили с трапезой, хозяин обратился к Сатиру:

— А теперь, будь так любезен, покажи-ка мне письменное предписание сената, подтверди свои полномочия, о чем я должен записать должным образом в дорожную книгу, и заодно, если это не секрет, скажи, что произошло? Давно я уже не видел, чтобы письма сената везли с такой поспешностью и…

Он не договорил, потому что Сатир, а вслед за ним все его товарищи разом поднялись из-за стола.

— А ну, братья, — сказал им Сатир. — Покажите гостеприимному хозяину наши предписания.

Гладиаторы с лязгом обнажили мечи, повергнув хозяина и его слуг в полную растерянность.

— Что… что все это значит? — заикаясь проговорил трактирщик.

— А то, мой друг, — со свирепым выражением лица ответил Сатир. — Вот в этих самых мечах, какие ты видишь, заключаются и все наши полномочия, и требуемое тобой предписание… Не вздумайте кричать и звать на помощь, если жизнь вам дорога, — сверкнув глазами, с угрозой предупредил тарентинец шевельнувшихся было слуг. — А ты, любезнейший, — снова обратился он к хозяину, — делай то, что я тебе скажу…

— Но кто вы? — вскрикнул хозяин станции, который еще не до конца потерял мужество и достоинство. — Если вы пираты и собираетесь меня похитить, то знайте, что я небогат и не смогу заплатить за себя выкуп. Лучше убейте меня. Я предпочитаю умереть свободным у себя на родине, а не рабом на чужбине…

— Успокойся, — перебил его Сатир. — Мы не пираты, и нам не нужны ни твой выкуп, ни твоя свобода! Ты спрашиваешь, кто мы? Изволь, отвечу. Не позднее чем вчера ночью мы вырвались из гладиаторской тюрьмы, изрубив в куски с десяток стражников, которые захотели побеседовать с нами языком оружия. Но мы доказали этим заносчивым потомкам Квирина, что смотреть бои гладиаторов сидя на безопасных сиденьях в цирке или самим сражаться с ними равным оружием — это отнюдь не совсем одно и то же. Ты, как я вижу, человек благоразумный, к тому же знаешь цену свободе, раз готов скорее умереть, чем потерять ее. Поэтому ты нас тоже поймешь — мы собираемся умереть или быть свободными…

— Но чего вы хотите от меня? — уныло спросил хозяин станции.

— Сколько лошадей в твоих конюшнях? — в свою очередь спросил Сатир.

— Около сорока.

— Прекрасно! Ты прикажешь своим рабам покрыть чепраками и взнуздать двенадцать лучших твоих лошадей. Нам еще долго уходить от погони, поэтому нам нужны запасные лошади…

— Двенадцать скакунов! — горестно воскликнул хозяин. — Разве я когда-нибудь смогу возместить казне стоимость двенадцати лошадей?..

— Довольно причитать! — остановил его Сатир. — Мы оставляем тебе семь своих лошадей — стало быть, ты жертвуешь лишь пятью. Или ты даешь нам сейчас же без всяких фокусов столь необходимых нам лошадей или умрешь глупцом, а коней мы, будь в этом уверен, заберем сами, работая вот этими вот мечами. Можешь не сомневаться, мы неплохо обучены обращению с ними.

Мрачные лица беглых гладиаторов и блеск их отточенных мечей, которые они в любой миг могли пустить в дело, не оставляли злополучному хозяину трактира ничего другого, как покориться силе.

Сатир, Ириней и Думнориг вместе с хозяином вышли во двор. Багиен, Астианакс и Сигимер задержались в трактире, чтобы присмотреть за четырьмя слугами, которым было приказано сидеть тихо.

Хозяин и сопровождавшие его трое гладиаторов подошли к конюшне.

Конюхи, спавшие на сеновале, были разбужены и по приказу хозяина стали взнуздывать и выводить во двор лошадей. Они немало были удивлены, что сенатские гонцы отправляются в путь с запасными лошадьми.

— Тебе придется немного прогуляться вместе с нами, — тихо сказал хозяину Сатир. — А вдруг тебе придет в голову посадить на коней своих рабов и пустить их за нами в погоню?.. Поэтому скажи своим людям, чтобы они не вздумали нас преследовать, иначе мы не можем обещать, что сохраним тебе жизнь.

Хозяин в ответ понуро кивнул головой в знак того, что он все хорошо понял, и крикнул конюхам, чтобы ему немедленно подали коня.

Как раз в эту минуту из трактира вышли Астианакс, Сигимер и Багиен. Они первыми вскочили на коней, приняв от конюхов поводья шести запасных лошадей.

— Открывай ворота! — скомандовал Сатир слугам.

Потом он сделал знак хозяину станции, чтобы тот садился на коня.

Почти одновременно с хозяином Сатир, Ириней и Думнориг вскочили на своих лошадей, но в этот момент из трактира выскочили трое рабов и завопили, что хозяина похищают разбойники.

Во дворе сразу началась суматоха. Все обитатели заезжего двора, сбегаясь отовсюду и вооружаясь кто вилами, кто рогатинами, были преисполнены решимости выручить своего господина, но хозяин срывающимся голосом приказывал им оставаться на месте, ибо в противном случае его убьют.

Сатир громко крикнул, что не поставит за жизнь их господина и благодетеля даже потертого асса[376], если в пути своего следования обнаружит какие-либо признаки погони. В то же время он обещал, что немного погодя отпустит пленника.

Багиен, Астианакс и Сигимер, держа на поводу запасных лошадей, уже выезжали за ворота.

Следом за ними, прикрывая товарищей с тыла, двинулись Сатир, Ириней и Думнориг, а вместе с ними оказавшийся заложником хозяин станции.

Столпившиеся во дворе рабы осыпали похитителей руганью и проклятиями, однако не смели наброситься на них, опасаясь за жизнь своего господина.

Спустя еще немного времени резвые кони вынесли всадников на Аппиеву дорогу.

Посвистывая и весело смеясь, беглецы проскакали около трех миль и, убедившись, что за ними нет погони, отпустили с миром хозяина заезжего двора, который повернул обратно, кляня на ходу ночных посетителей и одновременно благодаря богов за то, что отделался одним испугом.

Глава пятая

ПОГОНЯ

Беглецы не могли знать, что посланная за ними в погоню турма апулийских всадников поздно вечером прибыла в Таррацину.

Возглавлявший турму центурион и все его подчиненные находились во власти охотничьего пыла.

Владелец кабачка у Вод Нептуновых сообщил центуриону, что интересующие их всадники были у него около третьего часа пополудни. Преследователи обрадовались. Беглые больше не располагали выигрышем во времени, которого они добились благодаря обманному маневру с поворотом на Велитры и Ланувий с Латинской дороги на Аппиеву, что заставило преследователей проскакать около десяти лишних миль до самого Ферентина.

В заезжем дворе у Таррацины центурион дал своему отряду отдых до утра. Он рассудил, что и беглецы, лошади которых некормлены и измучены, тоже вынуждены будут остановиться на ночлег. Центурион не сомневался, что догонит их на следующий день.

На рассвете, когда отряд апулийцев готовился продолжить путь, в заезжий двор въехал всадник, следовавший в Рим из Неаполя по своим делам, и рассказал о ночном происшествии на виаторской станции в области Формий.

— Недолго им осталось гулять, этим разбойникам, — выслушав сообщение неаполитанца, сердито изрек центурион и приказал своим всадникам садиться на коней.

Первые несколько миль отряд прошел крупной рысью. Немного выше Таррацины, проезжая по узкому ущелью, всадники увидели дым, поднимавшийся из глубины соснового леса (это был дым костра, возле которого спасались от холода Мемнон и Ювентина).

Если бы преследователи не знали о дерзком нападении на формианский заезжий двор, который находился в двенадцати-пятнадцати милях дальше этого места, то они не преминули бы прочесать лес. Но всадники, спеша к Формиям, проскакали мимо. К тому же валявшиеся у обочины дороги спиленные деревья не оставляли сомнений в том, что в лесу работают дровосеки.

Александриец в тот момент, когда услышал топот копыт большого количества лошадей и резкие голоса, доносившиеся со стороны дороги, только-только развел новый костер, устроив постель для Ювентины на месте старого.

Мемнон сразу подумал, что это преследователи из Рима.

Гладиатор замер, прислушиваясь. Его привыкшее к опасностям сердце затрепетало.

«Сейчас они остановятся и будут проверять лес», — сверкнуло у него в голове.

Он испугался не за себя. Он знал, что умрет раньше Ювентины и умрет с мечом в руке, постаравшись недешево отдать свою жизнь. Его смерть будет вполне заслуженным концом пойманного с поличным пирата, у которого нет оснований пенять и жаловаться на несправедливость римского правосудия. Но Ювентина? Какая вопиющая несправедливость, если погибнет она, это прекрасное и благородное сердце, не причинившая никому зла семнадцатилетняя девушка! Ему также пришла в голову мрачная мысль, хватит ли у Ювентины решимости принять яд, который она постоянно носит с собой. Живой ей нельзя попадать в руки римлян. Они ее замучают без всякой жалости…

Эти мысли проносились в его мозгу до тех пор, пока конский топот и крики всадников не стали постепенно удаляться и затихать.

Словно тяжелый груз упал с сердца гладиатора. Римляне, конечно, видели дым от его костра, но они явно спешили.

Мемнону вдруг вспомнилось:

«Кажется, Сатир говорил о том, чтобы устроить погром на каком-нибудь заезжем дворе и тем самым отвлечь на себя все внимание преследователей».

Тогда Мемнон, удрученный состоянием Ювентины, не придал значения его словам.

«Ах, Сатир! Тысячу раз хвала тебе, если твои предусмотрительность и самоотверженность спасли нас от неминуемой гибели», — подумал он.

Мемнон еще раз напряг слух, но с дороги больше не доносилось ни звука.

Он воздел руки к чистому голубому небу и прошептал горячую благодарственную молитву всем олимпийским богам.

Потом он подумал о товарищах, которым теперь грозила большая опасность, если хитрый и дальновидный Сатир не догадается вовремя свернуть с большой дороги и перейти на окольные, не постарается сбить со следа римских ищеек. Для этого нужно уйти в глухие места, в непролазные заросли, путать следы среди многочисленных речек, смело преодолевая их вброд и часто меняя направление своего движения…

Мемнон снова поднял глаза к небу и прочел вслух новую молитву, на этот раз умилостивительную, со смиренной просьбой к богам оказать содействие несчастным людям, стремящимся только к одному-единственному — к свободе.

Молитва у него получилась по-детски наивной, похожей на те молитвы, какие он заучивал в детстве, когда посещал храмы вместе с матерью, женщиной очень набожной, и просил у богов о тех или иных благах, а иногда и о помощи против обидчиков.

К восемнадцати годам, увлекшись чтением сочинений Эпикура, он стал убежденным атеосом[377] и смело доказывал сверстникам, что, может быть, боги и существуют, но, судя по тому, какие мерзости происходят вокруг и скольким негодяям сходят с рук гнуснейшие преступления, до людей им нет никакого дела.

Позднее, когда на него как из рога изобилия посыпались жестокие невзгоды, он не то чтобы изменил свое отношение к религии — он просто отказался от воинственного ее отрицания, в глубине души подозревая, что получил предупреждение свыше за свое вызывающее неверие, которое выражал словами, полными гордыни и самонадеянности.

Эпикуреец еще не умер в его душе, но сегодня он вдруг почувствовал неодолимую потребность молиться. Он искренне просил богов простить ему его атеизм, пусть не ради него самого, но ради близких и дорогих ему людей.

После молитвы у него стало как-то полегче на душе. Он глубоко вздохнул и снова занялся костром, подбросил в него дров, потом проверил землю под постелью спавшей Ювентины, просунув туда руку и убедившись, что земля еще хранит тепло.

Ювентина спала и не знала, как близко мимо них промчалась смерть. Она тихо бредила. Ее преследовали кошмары.

Мемнон с грустью и обожанием всматривался в любимые черты. Дивное создание, бесценный дар, посланный ему каким-то добрым божеством! Великое утешение, посетившее его душу именно тогда, когда ему, поверженному в безысходное отчаяние, казалось, что нелепый мир, погрязший во лжи, пороках и преступлениях, не стоит того, чтобы о нем особенно сожалеть, прежде чем навсегда его покинуть!

Как только миновала опасность, Мемнон почувствовал огромный прилив сил и надежду добиться выздоровления Ювентины.

У нее горячка. Но не такая это болезнь, чтобы от нее умерла молодая девушка, родившаяся и выросшая в деревне, закаленная в работе на лоне природы, на открытом чистом воздухе! Ей прежде всего необходимы тепло и покой. Что ж! Он доставит ей все это, сам будет спать урывками, будет непрестанно жечь костры, прогревая землю, готовить лекарства из трав…

Между тем гладиаторы проскакали мимо Формий и остановились в трех милях от города в том месте, где от Аппиевой дороги ответвлялась проселочная дорога, ведущая на север.

В это время уже рассвело.

Сатир полагал, что пора оставить «царицу дорог» и перейти на Латинскую дорогу, хотя до нее придется проделать путь по меньшей мере в двадцать пять миль, что замедлит их продвижение вперед почти на полдня.

Проселочная дорога, на которую хотел свернуть Сатир, ему и Иринею была знакома. По их словам, она вела на Аквин мимо развалин Фрегелл.

Сатир предложил, добравшись до Латинской дороги, проехать по мосту через Лирис у Фрегелл и потом берегом реки вернуться на Аппиеву дорогу.

— Правильно, — поддержал Ириней. — Заставим римлян проскочить вперед по Аппиевой дороге. К тому времени, когда они догадаются, что их перехитрили, мы уже будем далеко. Если откажемся от сна и отдыха, сегодня же вечером доберемся до Капуи. А от Капуи до имения Минуция не больше тринадцати миль.

Всадники, пересев на запасных лошадей, съехали на проселочную дорогу.

Первые несколько миль она была достаточно ровной, затем стала извилистой и ухабистой. Через два часа всадники выехали на Латинскую дорогу близ того печального места, где всего двадцать один год назад стоял цветущий и славный город Фрегеллы[378].

Теперь от него остались одни развалины. Римляне подвергли Фрегеллы жестокой каре за восстание его жителей, требовавших предоставления им прав римского гражданства. Принимавших участие в мятеже частью перебили, частью выслали за пределы Италии. Оставшуюся массу населения города — мужчин, женщин и детей — римский сенат приказал переселить в область Фабратерии, где они должны были основать новое поселение. По прямому указанию из Рима Фрегеллы были полностью разрушены в назидание всем жителям Италии.

Спустя четыре года после этого Гай Гракх, второй раз избранный на должность народного трибуна и пользовавшийся исключительной поддержкой плебеев, предложил закон об уравнении в правах с римлянами италийских союзников, но трудно было представить законопроект менее популярный в римском народе, который не желал поступаться своими привилегиями в пользу всех других италийцев.

Даже Гай Фанний Страбон[379], близкий друг Гракха, ставший консулом исключительно благодаря стараниям последнего, отступился от него и на плебейской сходке с яростью обрушился на этот законопроект.

— Неужели вы думаете, — восклицал он во время своего выступления, — что, предоставив союзникам гражданские права, вы и впредь будете стоять в народном собрании, как вы стоите теперь передо мной, или что вы и впредь будете занимать те же места, что и теперь, на всех играх и развлечениях? Неужели вы не понимаете, что эти люди заполнят все места?

Законопроект Гракха был провален, хотя все римские граждане, от нобилей до последнего из пролетариев, в глубине души прекрасно сознавали, что италики не прекратят борьбы и недалек тот день, когда они возьмутся за оружие.

Потому-то и Минуций, собираясь поднять восстание рабов, очень надеялся привлечь к нему свободных жителей Италии и превратиться из предводителя беглых рабов в вождя римских союзников.

Всадники молча проехали мимо разрушенного города.

Солнце уже стояло высоко в небе. Оно красило нежным розовым цветом вершины Апеннинских гор.

Вскоре гладиаторы увидели реку, вздувшуюся после таяния в горах выпавшего три дня назад огромного количества снега.

Это был Лирис, протекавший вблизи юго-восточной границы Лация.

Здесь через реку был переброшен крепкий деревянный мост, повторявший своей конструкцией Сублицийский мост в Риме.

Проехав по мосту, всадники еще некоторое время продолжали движение в сторону близлежащего Аквина, затем свернули с Латинской дороги на слабо наезженную дорогу, тянувшуюся берегом реки по направлению к Синуэссе.

По этой дороге около двух часов пополудни, преодолев без остановок от самых Формий не менее сорока миль, беглецы выехали снова на Аппиеву дорогу прямо перед Синуэссой.

Разогнав лошадей во весь опор, они вихрем промчались мимо этого города и в трех милях дальше него часа на два задержались в маленьком городке под названием Воды Синуэсские, чтобы накормить и дать отдых лошадям, да и самим немного передохнуть и подкрепиться едой.

Это было довольно известное место лечения и отдыха, где не только местные, но и римские богачи любили проводить время, хотя большинство предпочитало нежиться в Байях, приморской здравнице, находившейся в тридцати милях южнее Вод Синуэсских. Туда в летнее время съезжалась чуть ли не вся римская знать.

Беглецы не подозревали, что их преследователи совсем близко.

Отряд апулийцев появился на заезжем дворе близ Формий через четыре часа после того, как гладиаторы его покинули.

Центурион приказал всадникам сменить лошадей и повел их дальше.

У самых Формий им повстречались путники, следовавшие из Аквина. Они сообщили преследователям, что видели группу всадников с запасными лошадьми, съехавших с Аппиевой дороги в сторону Аквина.

Апулийцы, нещадно погоняя своих лошадей, понеслись в указанном направлении.

Так что беглецы, надеявшиеся сбить погоню со следа, повернув на Латинскую дорогу, ничего этим не добились. Преследователи в пути получали точные сведения о передвижении гладиаторов от местных жителей, и в то самое время, когда они остановились в Синуэсских Водах, центурион и его апулийцы, почти загнав лошадей, прибыли на виаторскую станцию близ Синуэссы.

Об отдыхе никто из апулийцев не помышлял. Они были полны решимости продолжать преследование.

Пересев на свежих лошадей, они помчались дальше.

Примерно через час преследователи были уже в трех милях от желанной цели.

Тем временем гладиаторы решили больше нигде не задерживаться, пока не доберутся до Капуи.

Ириней, стараясь ободрить уставших товарищей, говорил им, что в имении Минуция они будут в полной безопасности, даже если туда за ними явится легионная конница.

Беглым ученикам Аврелия оставалось только гадать, откуда у Иринея такая хвастливая уверенность. Тем не менее это придавало им силы. Никто из них не заикнулся о том, что валится с коня от усталости и бессонницы.

Солнце уже стало клониться к закату, когда гладиаторы доскакали до перекрестка двух дорог — Аппиевой и Домициевой.

Последняя вела дальше на юг вдоль морского побережья. Аппиева дорога в этом месте поворачивала, огибая город Патрин, почти строго на восток и шла через Урбану к Казилину.

Отсюда гладиаторы продолжали гнать своих лошадей во весь опор и замедлили их бег на последнем длинном и утомительном подъеме дороги перед двумя преградившими путь полноводными притоками реки Саво.

Когда подъем закончился, беглецы одновременно с открывшейся их взору широкой речной долиной увидели примерно в полутора милях позади себя облако пыли и мчавшийся за ними по дороге конный отряд.

Это были преследователи.

— Дождались встречи! — воскликнул Сатир.

— Их не меньше тридцати, — хладнокровно установил Думнориг.

— Предлагаю дать им бой на свайном мосту! — крикнул Ириней. — Уж там-то они не обойдут нас с тыла…

В самом деле, продолжать бегство не имело смысла. На своих конях, измученных в течение дня почти непрерывной скачкой, гладиаторы не смогли бы уйти от преследователей, которые наверняка успели сменить лошадей. Поэтому все согласились с предложением Иринея.

В этот момент беглецы, решительно настроенные скрестить свои мечи с мечами римлян, не подумали о том, что у врагов могут оказаться луки и стрелы. Это оружие позволило бы им, не вступая в рукопашную схватку с искусными и отчаявшимися в своем безысходном положении людьми, легко перебить их всех до одного с расстояния нескольких десятков шагов.

Впереди было два моста, служивших переправой через два притока Саво, реки, основное русло которой проходило в нескольких милях восточнее Аппиевой дороги.

Ближний мост был деревянный, а второй, перекинутый через соседний приток, который находился от первого притока на расстоянии примерно одной мили, имел каменные опоры и назывался Кампанским.

Гладиаторы доскакали до первого моста и остановились возле него, решив здесь сразиться с римлянами.

— А не сжечь ли нам его? — как бы про себя сказал Думнориг, скользя взглядом по противоположному берегу реки.

— Сжечь мост? — переспросил Сатир.

— Сухого хвороста предостаточно, не правда ли? — указал галл товарищам на другой берег, густо поросший кустарником и деревьями.

— Вот славная мысль! — вскричал Ириней. — Ну и голова у этого арвернца!

— А я ничего не пойму! О чем вы говорите? — с недоумением спросил Багиен.

— Думнориг предлагает поджечь за собой мост, — сказал более сообразительный Астианакс.

— Поджечь за собой мост? Но успеем ли мы? — с сомнением покачал головой Сигимер.

— Нужно попытаться, — сказал Думнориг.

Гладиаторы поскакали по мосту на другой берег, уводя с собой запасных лошадей. Там они соскочили с коней, привязали их к стоявшим поблизости деревьям и принялись за дело: срубали мечами иссохшие кусты, ломали мертвые сучья деревьев и сносили все это на середину моста.

В это время Сигимер, достав спрятанные под чепраком своего коня огниво, кремень и трут, стал высекать огонь.

Очень скоро на мосту выросла целая гора хвороста, под которым германец и помогавший ему Багиен усердно раздували огонь.

Наконец нижние ветки хвороста загорелись. Огонь с треском пополз вверх, и спустя еще одну минуту над мостом взвилось огромное пламя.

Гладиаторы испустили торжествующий крик. И в этот момент из-за вершины холма на противоположном берегу реки показались всадники.

Беглецы, не обращая на них внимания, продолжали таскать на мост охапки хвороста и бросать их в пламя.

Уже занялись перила моста, когда к нему подскакали римские всадники.

Они были вооружены длинными спафами. За плечами у них были колчаны с луками и пучками стрел.

Всадники заметались по берегу, посылая проклятья возившимся на мосту гладиаторам:

— Подлые головорезы!

— Проклятый убойный скот!

— Погодите! Сдерем с вас ваши гладиаторские шкуры!

— Будете кормить на крестах воронье!..

Но это были вопли бессильной ярости. К огню уже нельзя было подступиться. Высушенные в течение многих лет под щедрым солнцем Кампании деревянные сваи моста быстро охватывало пламя. В реку падали горящие обломки перил и дощатого настила, которые подхватывало бурное течение.

Центурион, осознав, что беглецы ускользнули от него, в гневе приказал всадникам метать в них стрелы.

В это время мост стал рушиться и гладиаторы, неустанно подбрасывавшие в огонь пучки хвороста, поспешно его очистили.

Под градом стрел они выбрались на берег, причем Сигимер был ранен в грудь. К счастью для него, стрела была на излете и ранение оказалось легким, но крови германец потерял не меньше секстария, прежде чем товарищи сделали ему тугую повязку из разодранной туники.

Мост горел и разваливался на части.

Случись подобное летом, эта речка не стала бы для отважных апулийцев непреодолимой преградой. Но зима еще не кончилась, река вот-вот должна была выйти из берегов и поэтому сделалась шире и глубже обычного, к тому же скорость ее течения увеличилась, а вода в ней была очень холодна.

Сгрудившиеся у пылавшего моста апулийские всадники оставались беспомощными свидетелями еще одного особо тяжкого преступления, совершенного беглыми гладиаторами, ибо по римским законам любой виновный в преднамеренном поджоге приговаривался к смерти.

Но избавившиеся от своих преследователей беглецы меньше всего думали о преступной тяжести содеянного. Напротив, они не отказали себе в удовольствии некоторое время полюбоваться разрушительным делом своих рук. После этого они, вскочив на коней, погрозили кулаками толпе своих врагов на противоположном берегу и поскакали к Кампанскому мосту.

Часть третья

ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА ТИТА МИНУЦИЯ

_{Южное побережье Кампании}

Глава первая

МЕМНОН И ЮВЕНТИНА В КАЙЕТЕ

Ювентина не умерла. Ее крепкий организм выдержал.

Прометавшись два дня в жару, на третий день она почувствовала себя лучше. К ней вернулся голос, и почти прекратился мучивший ее до этого сильный кашель.

Мемнон все эти три дня и три ночи трудился не покладая рук, позволяя себе спать лишь урывками, пока горели два костра по обе стороны от того места, где лежала на своей постели Ювентина. Обычно он просыпался от холода, вскакивал и снова раздувал тлеющие угли костра. В ночное время, когда было особенно холодно, гладиатор чаще переносил девушку на прогретые кострами места и следил за тем, чтобы земля под постелью больной была постоянно теплой.

Днем он заготавливал дрова, сушил над огнем отсыревшие в ночном тумане одеяла и одежду, готовил отвары и настои из лекарственных трав.

Нельзя было забывать и об уходе за лошадьми. Мемнон кормил их с таким расчетом, чтобы оставленного товарищами корма хватило по меньшей мере на шесть дней.

После тщательных поисков он обнаружил неподалеку крошечный родничок, сочившийся из-под корней могучего старого дуба. Рядом с родником александриец выкопал мечом достаточно глубокую яму, которая в течение нескольких часов наполнилась водой, что позволило ему напоить лошадей.

Ювентине он готовил похлебку из полбы и сам кормил ее из ложки, как ребенка, несмотря на все ее протесты и капризы.

Сам он довольствовался распаренным ячменем, благо к нему он успел привыкнуть за время, проведенное в гладиаторской школе.

Со стороны дороги его порой беспокоили доносившиеся оттуда голоса путников. Реже слышался конский топот, но это были проносившиеся мимо одиночные всадники.

Однажды он пробрался ближе к дороге и обратил внимание на валявшиеся по обеим ее сторонам спиленные деревья — следы работы дровосеков.

Вид этих поваленных деревьев подействовал на Мемнона несколько успокаивающе: у любого, кто проходил или проезжал по дороге и обращал внимание на поднимавшийся над лесом дым от его костров, несомненно, возникала мысль, что в лесу обосновались дровосеки. Но все-таки он предпочитал не задерживаться здесь слишком долго.

Ювентина под вечер третьего дня их пребывания в ущелье заявила, что достаточно хорошо себя чувствует, поэтому пора трогаться в путь.

— Ты уверена в этом? — спрашивал Мемнон, озабоченно вглядываясь в бледное лицо девушки и трогая губами ее лоб, чтобы проверить, не горяч ли он.

— Я ужасно выгляжу, не правда ли? — стесняясь, говорила она.

— О, нет, голубка моя, ты была и есть самая красивая на свете.